ВНИЗ ПО КРОЛИЧЬЕЙ НОРЕ. ИСПОВЕДЬ ОТСТУПНИКА

Часть VIII. Passion and Plot

Всякая душа есть маленькое тайное общество.

Марсель Жуандо

Эксельсиор

Пока думаешь, что сказать, – делай реверанс! Это экономит время.

Л. Кэрролл «Приключения Алисы в стране чудес»

В один из моих визитов в столицу «для поправки пошатнувшегося здоровья» я случайно столкнулся с Освальдом Рейнером в «Пассаже», куда зашел купить перчатки. Я и сам удивился своей внезапной радости при встрече с ним и, кажется, изрядно удивил ею его. Мы как-то вдруг разговорились, вроде бы, взяв курс к выходу, и набрели таким образом на кофейню, где решили осесть. Пока он с самым серьезным видом выбирал лакомство из принесенной буфетчиком горки для пирожных (кто бы мог предположить в этом любовь к сладостям!) я вдруг, неожиданно для себя самого, не удержавшись, прямо спросил, не знает ли он, где теперь Феликс и не виделся ли с ним в последнее время. Оказалось, как раз Фика приехал в Петроград буквально на днях, и вот только вчера Освальд был у него на вечере. Не знаю, что, собственно, я хотел услышать, но новость эта меня неожиданно разозлила, и я с мазохистским каким-то наслаждением продолжил допрос. Так я узнал, что Феликс нынче целиком поглощен обустройством госпиталя для раненых в одном из своих домов на Литейном (занятие, по тем временам, свойственное скорее женщинам нашего круга, нежели отцам семейств, какового разыгрывал теперь из себя мой бывший друг), что он поступил на офицерские курсы в Пажеский корпус (смех, да и только, если учесть что обучение там начинали в возрасте двенадцати – тринадцати лет, а этому пажу-переростку со дня на день стукнет двадцать восемь), и что у него недавно родилась дочь (эту семейную новость мне, не без злорадного торжества, уже преподнесла в Царском сияющая тетя Аликс). Жили они с Ириной странной, несуразной жизнью, то и дело надолго оказываясь порознь и все еще не имея собственного дома. Курсируя между имениями родителей обоих и столичным домом Юсуповых на Мойке, часть которого как-то уж очень долго перестраивалась под половину молодых. И хоть все это было еще нежилым, и в одинокие свои визиты в Петроград Феликс селился во дворце Ирининых родителей в разновозрастной компании ее многочисленных братьев, он уже обустроил себе гарсоньерку в подвальной части их с Ириной будущего дома и вовсю закатывал там холостяцкие вечеринки. Словом – дичь. – Феликс не изменяет себе, – заметил Освальд с ироничной улыбкой при виде того, как скисла моя физиономия. – Я всегда знал, что он найдет способ выкрутиться и женившись. Кажется, он весьма удобно обставил свою жизнь. И, вроде бы, все довольны. Общество оставило свои претензии к его репутации, удовлетворившись браком, родители – притязания на его свободу, полагая, что он теперь взрослый, а жена так просто счастлива тем, что ей не слишком досаждают. Меж тем, наш приятель с наслаждением вращается в обществе юных художников, неоперившихся скульпторов, архитекторов недоучек и прочих непризнанных гениев, осыпая их дарами, заказами и связями и в ответ получая бескорыстное восхищение и бесчисленные приглашения позировать. Теперь вот и отправка на фронт рядовым ему не грозит. Да и вообще, я полагаю, не случится, ведь учебу можно затянуть, отсрочивать по болезни, а там, глядишь, и война закончится. – Не закончится, – мрачно заметил я. – Во всяком случае, не так скоро. – Так Вы, стало быть, не верите в слухи о сепаратном мире, на которые подбивает Императора ваш знаменитый Старец? – сощурившись, поинтересовался Освальд. – Вам в вашей должности не пристало бы озвучивать не имеющие основания вздорные сплетни, – выплюнул я, привставая и полагая, что он моим выпадом должен оскорбиться. Но Освальд выглядел совершенно невозмутимым и, спокойно отпив кофе, чуть понизив голос и заставляя меня тем самым снова сесть, чтобы слышать его слова, проговорил: – Ничего не имеющего основания я и не стал бы произносить. Но, именно в своей должности, о которой Вы изволили упомянуть, Ваше императорское высочество, я имел случай получить самые, что ни на есть убедительные доказательства. Увы, моя должность также вынуждает меня молчать о них. Во всяком случае, здесь и сейчас, – он со значением обвел взглядом зал кофейни. – Но если бы Вы пожелали… – Мистер Рейнер, – угрожающе зашипел я, почти перейдя на шепот и наклоняясь в его сторону через маленький столик так сильно, что наши лица оказались почти вплотную друг к другу. – В отличие от Вас я бываю в Александровском дворце, и, уверяю Вас, никакого старца не видел там уже много лет, да и до этого лишь раз встречал. Можете мне поверить, в Ставке им тоже не пахнет. Так что приберегите свои доказательства для досужих кумушек и бездельников-злопыхателей. И опять Освальд проглотил оскорбление. – Мне, право, жаль, что я задел Ваши чувства. Ваш патриотизм и стремление отстоять честь императорской фамилии – выше всяких похвал и, главное, в полной мере отвечают протоколу, а мне должно быть стыдно за мои скоропалительные выводы. Попробуйте этот бисквит, я Вас умоляю. Он просто бесподобен. И простите мне мою бестактность. Он будто ледяной воды плеснул на раскаленную каменку. Мне ничего не оставалось, как остыть, бурно исходя паром. Бисквита мне, конечно, совсем не хотелось. Но я, почему-то, последовал совету англичанина. Хрупкая сладость сахарной корочки раскрошилась по языку, улещивая и отвлекая от вскипевшей было злости. Подобное сказанному я слышал уже не раз, но прежде все от людей пустых и никчемных, так что слова их не стоили внимания. Освальд же намекал на какие-то особые сведения о Распутине и, будучи сотрудником Британской военной миссии, и, как я подозревал, близким к их разведке, действительно мог таковыми обладать. Любопытство и желание быть объективным возобладали во мне над глухим раздражением, так что, запив бисквитную сладость глотком чая, я, переступив через себя, поинтересовался: – Что именно вам известно, мистер Рейнер. Говорите прямо, иначе слова ваши уж слишком походят на грязную сплетню, и пахнут уж очень скверно, сколько бы вы ни приправляли их таинственностью. – Не здесь и не сейчас, – тихо проговорил он, ровным тоном, не проявляя ни волнения, ни недовольства, ни какой-либо иной эмоции. – В таком случае, приходите ко мне завтра на чай. Там ваш профессионализм никто не скомпрометирует. И уж если вы так боитесь, что встреча наша будет подозрительна, всегда можете сослаться, что посещали британский госпиталь по служебной необходимости, ‒ я уже поднялся и хотел уйти, но вовремя сообразил, что веду себя уж очень неуважительно и, пожалуй, перегнул палку, бросая ему это приглашение, как перчатку. – Придете? – уточнил я. – Почту за честь, ваше императорское высочество, ‒ с легким поклоном ответил он, изящно балансируя на грани иронии и почтительности.

***

Я и сам не понимал, почему был так взвинчен, но не находил себе места весь остаток дня. Потащился, было, в клуб, играл там на бильярде с Шереметевым, да все мне не везло, в итоге продул, конечно. Поехал было к Каралли, чтобы развеяться, но она не приняла – через горничную сослалась на плохое самочувствие. Это раздраконило меня еще сильней, и я сгоряча отыскал Бельского, приятеля по полку, который также находился в отпуску в Петрограде, и от общения с которым меня некогда строжайшим образом удерживал Саблин (а, стало быть, Царское), поскольку сослуживец мой вел крайне рассеянный образ жизни, а попросту говоря, слыл за отчаянного вертопраха и пьяницу. Поперли мы с ним сперва в «Уголок» ‒ новое заведение, вроде клуба артистов. Входили туда по рекомендации, а устроено все было в подвале. Гомерический пафос! Феноменально странное место, в духе памятного «Подвала бродячей собаки», только еще погаже. На маленькой сцене пели из публики и играли прескверно, кто на чем. Танцевали потом еще какие-то странные танцы какие-то странные дамы в непонятных нарядах, короче, полуодетые. Один из выступающих начал демонстрировать шпагоглотание, да его затошнило, и ничего не вышло. Я чуть было не пошутил, что такое бывает, когда пытаешься слишком глубоко заглотить слишком габаритную штуковину, и что нечего тут тушеваться, да вовремя опомнился, что не в той компании нахожусь. Встретили там еще Сергея Долгорукова и Христианова. Сидели вместе и диву давались на происходящее. В общем, пришли к выводу, что бордель это все порядочный. А кончилось тем, что мы все надрались преизрядно, да еще и завалились под утро в какой-то грязный притон. Благо, здесь я ничего, кажется, набедокурить не успел, потому что сделалось плохо с желудком от выпитого прежде, и меня с горем пополам, бледного, взмокшего и почти совсем протрезвевшего, доставили домой. На другой день я ругательски ругал себя за этот срыв, который неминуемо должен был стать известен ТАМ, и за который мне, разумеется, устроят головомойку, дайте только срок. В ожидании визита Рейнера, я погрузился в чтение газет. Эти последние лишь сильней растравили душу. Словно бы все сходилось одно к одному. Обсуждалось в печати недавнее назначение председателем совета министров прогермански настроенного и тесно связанного с Распутиным Бориса Владимировича Штюрмера. Делались при этом довольно жирные намеки на известную протекцию и немецкие влияния. Впрочем, и Горемыкин, место которого в январе занял Штюрмер, не вызывал большего доверия общества. С начала пребывания Ники в Ставке все чаще стали мелькать в газетной придворной хронике сообщения о поездках Горемыкина в Царское с докладом Ее Величеству. Как следствие, пошли толки о том, что, пользуясь отсутствием императора, Аликс узурпировала руководство страной. Слухи эти были тем более некстати, что расползались они на фоне заметно проявлявшегося уже и в тылу, и на фронте, брожения. Последовали далее разговоры о том, что императрица служит вообще главной причиной военных неурядиц, что ей, как урожденной немецкой принцессе, ближе интересы Германии, чем России, и что она искренно радуется всякому успеху германского оружия, а Распутин, без которого в стране, будто бы, не принимается теперь ни одно значимое решение, ‒ немецкий шпион, разлагающий Россию изнутри. Заговорили открыто о том, что Аликс, исключительно под влиянием Распутина, распоряжалась всеми назначениями и разрешала все важные государственные вопросы, что Ники шагу сделать не может, не посоветовавшись с нею, а, следовательно, с Гришкой. В свою очередь, министры, которым протежировал этот грязный мужик, получая от него безграмотные каракули с рекомендациями, исполняли его распоряжения в виду личных выгод, чем давали повод к распространению молвы, будто Распутин проводит назначения через Царское Село. Об этом давно уже шептались в кулуарах, и покуда производимый таким образом императором выбор министров был известен лишь ограниченному кругу людей, дела еще могли идти, но коль скоро он сделался известен всем и каждому, и об этих методах распространилось во всех слоях общества, управлять так дальше Россией было немыслимо. Ники неоднократно сетовал на то, что ему некому верить, что все его обманывают, но почему-то никогда не думал, что это явление может повторяться и с его супругой, бесспорно, горячо его любящей, но заблуждающейся, благодаря злостному сплошному обману окружающей ее среды. Освальд явился свежий, как только что накрахмаленный воротничок. Рядом с ним я со своим жутким похмельем и черными провалами глаз казался себе грязной окопной вошью. – Боюсь показаться бестактным, но вы неважно выглядите, Ваше императорское высочество, – озабоченно отметил он. – Вы уверены, что самочувствие позволяет вам принять меня сейчас? Не хотелось бы вас мучить. – Все в порядке, Освальд. Просто похмелье. Ерундовина! – отмахнулся я, пытаясь снизить градус напыщенности. – И оставьте вы эти титулы, ради бога! Ни к чему. – Прошу прощения, но я предпочел бы соблюдать протокол. Должность, знаете ли, – раздражающе вежливо улыбнулся он. – Как угодно, – согласился я. – Только какой к черту протокол, если нас здесь только двое? – Надеюсь, Ваше императорское высочество, – начал Рейнер, – здесь мы можем не опасаться быть услышанными? – Полагаю, что да, впрочем… Пройдемте в мой кабинет, там нам будет удобней. Освальд молча последовал за мной, очень серьезный и даже несколько торжественный, что меня уже начинало забавлять. Мне все казалось, он раздувает из мухи слона, преувеличивает собственную значимость и осведомленность, и вся эта таинственность почему-то перестала интриговать меня. В душе я порядком забавлялся, сохраняя серьезную мину. – Нам доподлинно известно о связях Распутина с немцами, – начал Освальд, понизив голос и склонившись над столом, чтобы быть ко мне ближе. – Из поступающих в посольство сведений совершенно очевидно, что он является не просто элементом опасным для репутации императорской семьи (с этим вы, я полагаю, спорить не станете), но и самым настоящим немецким агентом, направленным для подготовки переговоров и внедрения мысли о сепаратном мире в голову императора. Я даже расхохотался. – Помилуйте! Все та же старая история! Да никаких переговоров нет и не было. Только не говорите, что вашему посольству и вам лично в деталях неизвестна история с княжной Васильчиковой и с этими несчастными письмами! И к чему это привело Васильчикову? К Сибири. Ну что за вздор. Даже стыдно за вас. Нагнали туману, а сами пришли с набившей уже оскомину песней. Мне вполне понятно, откуда растут ноги у истерии британского правительства потерять Россию в качестве союзника на фронте. Недавнее восстание в Ирландии, беспокойство в Индии, подстрекаемое немцами, недовольство затянувшейся войной и антивоенное движение внутри Британии, все эти забастовки, наконец, угроза со стороны Германии топить все и вся, невзирая на военную или мирную принадлежность… Но это, знаете ли, не повод оскорблять Россию подозрениями в предательстве. – А вы неплохо подкованы в нашей ситуации, – с недоумением и уважением, проговорил Освальд. – А вы что же, считали меня тупоголовым солдафоном? – с улыбкой ответил я. – Ни в коем случае, я только полагал, что милый Альбион никак не входит в сферу ваших интересов, – дипломатично уточнил Освальд. – О возможном сепаратном мире неоднократно сигнализировали нам представители русских либеральных кругов, в честности которых нет причин сомневаться, – убежденно заверил меня он. – Я, кажется, имею все основания утверждать, – с раздражением парировал я, – что располагаю сведениями о творящемся в Ставке из первых рук, а не из каких-то там кругов, и, поверьте мне… – Простите, ваше императорское высочество, но ведь вы были удалены из Ставки уже около полугода назад, а в условиях войны это серьезный срок, – справедливо уточнил Рейнер, – и, кажется, утратили доверие императора, так что вряд ли располагаете актуальными сведениями. Он сделал паузу, как бы давая мне возможность возразить, но явно заранее зная, что возразить мне на это нечего, и потому продолжил с видом нарочито невозмутимым: – Известно ли вам, что еще весной четырнадцатого года Распутин сказал итальянской журналистке: «Даст бог, войны не будет, и я об этом позабочусь»? – Ну, если и сказал, что с того? Мало ли, о чем мужик языком мелет, – брезгливо и пренебрежительно бросил я, – да и о чем мелют журналисты, и уж тем более, журналистки, и уж тем более, итальянские. Вы станете всему верить? – Это, смотря какой мужик, – резонно заметил он, – И на это можно было бы не обратить внимания, если б не один интересный факт. По нашим сведениями, в июле четырнадцатого, памятным вечером, когда на Центральном телеграфе готовились уже к рассылке указа о мобилизации, из Александровского дворца телефонировали: все отменить. В правительстве и Генштабе началась паника. На экстренном ночном совещании решили объявить высочайшее распоряжение недоразумением, а великий князь Николай Николаевич лично отправился в Царское село для беседы с августейшим племянником. Утром Сазонов [1] позвонил Янушкевичу [2]с сообщением, что изначальное решение остается в силе, и добавил: «Теперь можете сломать телефон». – Откуда вам все это известно? – сощурившись, поинтересовался я. – Никогда ни о чем подобном не слышал. Освальд значительно промолчал, серьезно и открыто глядя мне прямо в глаза, а затем продолжил, так и не удовлетворив моего любопытства: – По донесениям нашего агента, вскоре после начала войны Распутин в окружении многочисленных свидетелей отчитал высокопоставленного военного, позволившего себе в его присутствии произнести патриотическую речь. Тот парировал, что и сам готов отдать жизнь за отечество, на что Распутин ему ответил буквально следующее, – тут Освальд раскрыл папку, которую до сих пор держал перед собой и начал зачитывать, – «Тебе хорошо говорить-то! Тебя убьют, похоронят под музыку, газеты во-о какие похвалы напишут, а вдове твоей сейчас тридцать тысяч пенсии, а дочек твоих замуж за князей, за графов выдадут. А ты там посмотри: пошли в кусочки побираться, хата раскрыта, слезы и горе; а жив остался, ноги тебе отхватили – по Невскому на клюшках ковыляй, да слушай, как тебя всякий дворник честит: ах ты такой-сякой сын, пошел отсюда вон!», – Освальд поднял на меня глаза, ловя реакцию, но на сей раз молчал я, и тогда он заговорил снова: – История потом повторилась с одной великосветской дамой, – он снова заглянул в свою папку и процитировал, – «Тебе что? Платочком помахаешь, когда поезд солдатиков повезет, корпию щипать будешь, пять платьев новых сошьешь – на обед да на базар в пользу раненых и семей убитых. А ты вот посмотри, какой вой в деревнях стоял, как на войну-то брали мужиков да сыновей!» – Освальд помедлил и снова заговорил ясно и твердо, как по заученному. – Когда в июле четырнадцатого старец оправлялся после покушения Хионии Гусевой в тюменской больнице, он тоже не лежал сложа руки, – послал оттуда Его Величеству 20 телеграмм, увещевая не вступать в войну. Фотокопии этих телеграмм у меня здесь. Не желаете ознакомиться? – и с этими словами он протянул мне свою папку, в которую, честно признаться, так и тянуло влезть. На самом верху пухлой стопки фотоснимков лежал один, на котором корявым, как будто бы детским, еле читаемым почерком, было написано: «Грозна туча над Россией: беда, горя много, просвету нет, слез-то море, и меры нет, а крови? Слов нет, а неописуемый ужас. Знаю, все хотят от тебя войны. Ты царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Григорий». – Вы полагаете, с тех пор мнение мужика об участии России в этой войне могло почему-то измениться? – пытливо поинтересовался Освальд. – Или, может быть, вы имеете основания полагать, что он оставил попытки донести эти свои мысли до императора? Или, быть может, вы станете утверждать, что такой возможности у него нет? Я молчал, и он не стал добивать меня.

***

Через пару дней я получил от дяди Бимбо приглашение на ужин. Признаться, я не горел желанием идти к нему, полагая, что найду там общество нуднейших ученых грибов. Но всем было известно, что этот величайший гурман эпохи держит лучшего повара в столице, и я не устоял. В Ставке кормили прескверно, в полку – того хуже, а мне со дня на день предстояло вернуться в полк через Ставку, где я в лучшем случае задержусь на пару дней. Я не ошибся ни в одном из своих предположений. Кухня и впрямь была отменной, а вот общество не могло похвастаться свежестью. Среди замшелых пней, окруживших стол, только мне и оказавшемуся тут же Освальду Рейнеру было меньше ста лет. Прозорливо осознавая, что между переменами блюд мы оба рискуем подохнуть со скуки, милосердный хозяин усадил нас рядом. Общий разговор, покружив вокруг обстановки на фронте и разных столичных сплетен, как будто неизбежно перетек к персоне Распутина, уже начинавшей мне надоедать. Причем, как показалось, Бимбо со странным упорством добивался, чтобы именно я высказался по этому вопросу, и притом самым определенным образом. Как я ни пытался увильнуть от скользкой темы в присутствии довольно широкого круга лиц, выходило у меня не очень. Что и говорить, Николай Михайлович знал подход к каждому и умел подобрать нужный крючок к любой душе. – Я неоднократно пытался завести с Ники разговор о том, что поведение Распутина облегчает работу общественных деятелей против престола, что ополоумевшие поклонницы его дают новую пищу невозможной клевете о причине благоволения Аликс к Распутину, – вещал он, покручивая бокал в руке, и прямо впившись в меня глазами поверх этого бокала, – что необходимо хотя бы на время выслать Распутина из столицы на родину, а по возвращении (коль это уж так необходимо Аликс) создать иную обстановку его пребывания в Петрограде, чтобы избавиться от той шумихи, с которой связано его имя. – Что ж, это было, пожалуй, смело, – сдержанно заметил я. – Одно только упоминание имени Распутина для императора всегда болезненно неприятно, и потому с этим надо быть исключительно острожным. – Да-да, это факт, – кивнул Бимбо и поставил бокал на стол. – И он всякий раз как будто старается уйти от таких разговоров в сторону. Ведь в глубине души он и сам понимает, не может не понимать, что все это правда. – Да, я тоже заметил, – вынужден был согласиться я. – Я раз попытался заговорить с ним об этом, но он меня тут же прервал, тоскливо вздохнул и ответил в том смысле, что все, что я говорю, он слышит уже много лет, что, дескать, еще Столыпин производил по этому делу расследование, и ни один из распространяемых слухов подтверждения не получил. – Столыпину просто не дали довести дело до конца, – веско заметил бывший тут же британский посол. – Кто знает, каковы были бы выводы его расследования, если бы не то гнусное убийство. – Ну, этого теперь уж никто не узнает, а нового расследования не допустят, – развел я руками. – Это уж будьте покойны, – невесело усмехнулся Бимбо. – Теперь уж они этого не допустят, – и после паузы добавил: – Характерно, что первые порывы Ники всегда замечательно верны и попадают в точку, но он безгранично верит Аликс, невзирая на то, что исходившее из ее уст есть лишь результат ловких подтасовок. Ему следовало бы решительно оградить себя от постоянных систематических вмешательств в дела государства, от этих нашептываний через нее. – Или же решить вопрос кардинальней, раз и навсегда отстранив от нее эти влияния, – обронил я в задумчивости, полагая, что меня и не расслышит никто, и с неловкостью отметил, какое гробовое молчание воцарилось в комнате, и какими странными острыми взглядами обменялись Бимбо и сэр Бьюкенен. – Между прочим, ваше императорское высочество, не вы один обдумывали такую возможность, – заговорил вдруг Рейнер, сидевший как бы в тени британского посла и доселе скромно хранивший молчание. – В самом деле? И кто же мой конкурент в этом благом начинании? – несколько ерничая, хоть и слегка сдрейфив, и уже жалея о том, что сболтнул на публике, поинтересовался я. – Берегитесь, ни много, ни мало, министр юстиции, – заявил Освальд со смехом. – Министр внутренних дел, если точнее, – мягко поправил сэр Бьюкенен. – Хвостов?! – огорошено воскликнул Николай Михайлович. – Да он же сам ставленник Распутина! – То-то и оно, – с невозмутимой физиономией заметил британский посол. – И уж если распутинский протеже забеспокоился… – Откуда вам известны такие подробности? – насторожился я. Освальд кашлянул, но не ответил, вместо этого отвел взгляд и принялся смотреть в окно. Потом, после затянувшейся паузы, вроде бы, решившись, продолжил, все также не глядя на меня. – Очень скоро, надеюсь, вы будете удивлены. – Довольно играть в кошки-мышки. Выкладывайте, что вам известно или не морочьте голову, – довольно по-хамски потребовал я, пожалуй, несколько забывшись (все-таки, мы были не с глазу на глаз). Освальд бросил быстрый взгляд на посла и после едва заметного кивка Бьюкенена, ответил, никак не показывая, что задет моей грубостью: – Как вам будет угодно. Алексей Николаевич полагает себя настолько всесильным, что вознамерился, ни много, ни мало организовать убийство старца. Но, будучи, простите, человеком не большого ума, министр не придумал ничего лучше, как отдать соответствующее тайное поручение директору Департамента полиции Белецкому, и господину Комиссарову, заведующему, между прочим, охраной Распутина. – Простите, это что, шутка такая? – не поверил я. – Ну, я понимаю, что у нас нынче во власть пробиваются не самые умные люди, но все-таки не полные идиоты же! – Боюсь, что это не шутка, – без тени эмоции проговорил Рейнер. – Хвостов, к тому же, предполагал задействовать для убийства тех самых филеров, что состояли в охране Распутина. Насколько нам известно, Белецкому было предложено продвижение по карьерной лестнице, а Комиссарову – некая значительная сумма денег. Однако, министр просчитался, как минимум, в выборе людей. Оказалось, что господин Белецкий – может, и карьерист, но человек слишком религиозный, чтобы попадать в убийцы, а Комиссаров – слишком офицер, чтобы марать руки в такой грязной истории. Однако же, отказать прямому начальству оба сочли невозможным. И эти двое решили обещание дать, дабы тем самым усыпить министра, но тянуть с исполнением насколько возможно и расстроить его планы. Между тем, охрана Распутина была усилена, а Комиссаров, вроде как, предложил вариант с отравлением, и даже ездил в провинцию, где добыл яд и проводил эксперименты на кошках. Хвостов торопил с убийством, но дело все почему-то откладывалось. И, наконец, Хвостова охватили подозрения, что подчиненные его темнят, что-то недоговаривают, в общем, злоумышляют против него. Собственно, он был недалек от истины, но вникать в суть дела почему-то не стал. А вместо этого решил посвятить в свой план еще одного человека, совсем уж со стороны. – И вы сейчас опять не шутите? – не сдержался я. – Нисколько, – заверил меня Освальд. – Человек этот, некто Ржевский, личность весьма сомнительная, вроде бы, журналист, состоящий в то же время на службе в качестве уполномоченного Красного Креста. Живет при этом на широкую ногу, совсем не по-журналистски. Хвостов назначил этого неудобоваримого типа чиновником для поручений при своей особе и велел заняться тем же вопросом, что Белецкому и Комиссарову, но, видимо, надеясь на большую эффективность. Господин Ржевский, вроде бы, в исполнении не отказал, но болтал всем и каждому о своих планах на будущее, в том смысле, что скоро разбогатеет необычайно, попутно объясняя или намекая, каким образом. – Кажется, это к вопросу о том, что идиотов притягивает друг к другу… – хохотнул старик Бимбо. – Тем временем, Белецкий, которого Хвостов давно списал со счетов, не дремал и за Ржевским послеживал, – продолжил Освальд. – Ржевский был арестован, молчать не стал – выложил всю правду, и о задании Хвостова, и о своей поездке в Финляндию для привлечения к заговору врага Распутина монаха Илиодора. – Надо полагать, очень не хотелось в Сибирь отправиться… – мрачно хмыкнул я, пораженный до глубины души степенью осведомленности Британского Посольства о внутренних делах России. – Белецкий сделал Хвостову доклад по всей форме о проделках его подчиненного, умолчав о главном, что ему известно, откуда у заговора ноги растут. Хвостов, глазом не моргнув, предал несчастного наемника, заявив, что против наказания его не возражает. Ржевский, конечно, запаниковал, нашел способ снестись с друзьями, которые побежали прямиком к Распутину, Распутин – к Вырубовой, Вырубова к императрице, а та уж к Его Императорскому Величеству. Как результат, со дня на день стоит ожидать отставки Хвостова с поста министра без представления к новой должности, разумеется. – Вот так историйка! Спасибо, молодой человек, уважили старика, – подытожил Бимбо, довольно потирая руки. – И не то чтобы было жаль Хвостова, этого… высокоморального человека, но вообразите, как скажется этот скандал на репутации правительства и императора, России в целом! Конечно, для императрицы, способствовавшей назначению Хвостова, следуя нашептываниям Распутина, это хороший урок, но… – Между прочим, это еще не все, ваше императорское высочество, – скромно заметил Рейнер. – Вот как?! – восторженно воскликнул Бимбо. – Неужто за одним десертом последует другой? Что ж, продолжайте, будьте добры! Я, каюсь, имею преступную склонность к чревоугодию, – и он алчно хохотнул в предвкушении, выпятив свой внушительный живот, затянутый в бирюзовый жилет. – После всей этой истории с покушением охрану Распутина было приказано усилить тремя новыми телохранителями. Я могу назвать вами имена этих троих, хотя они вам, пожалуй, ни о чем не скажут, – продолжил Освальд. – Назовите, сделайте такое одолжение. – Это, во-первых, поручик запаса Гвардейской кавалерии Георгий Евгеньевич Эльвенгерн. На самом деле, до 11-го года его звали Георгом Уновичем, поскольку по происхождению он швед. И это важная деталь, господа, поскольку до нас давно доходили сведения, что через шведское посольство Распутину передаются значительные суммы из-за границы. Затем капитан егерского полка Езерский и, наконец, корнет атаманской сотни Пхакадзе. Эта троица часто посещает квартиру некоего Гюллинга на Фонтанке 54. – Ну-ну, что там еще за Гюллинг? – поторопил Бимбо, от нетерпения даже подпрыгивая в кресле всей своей увесистой тушкой. – Еще один швед или чертов бош? – Нет, ваше императорское высочество, он уроженец Финляндии, родом из Гельсингфорса, однако же, по странному совпадению, находится в родственных отношениях с министром иностранных дел Швеции Кнутом Валленбергом, – пояснил Рейнер. – Он, собственно, сын финского сенатора Сейма Оскара Гюллинга, каковой, как вам, возможно известно, является жестким сторонником автономии Финляндии. Любопытная личность. В своем роде. Впрочем, нас интересует сын его Артур Оскарович. Гюллинг, главным образом, потому, что он давно на заметке у Департамента полиции как лицо, возбуждающее подозрение в причастности к шпионажу. Как, впрочем, и его секретарь Леонтий Воронин, за которым еще с пятнадцатого года установлено негласное наблюдение. В этот момент Николай Михайлович весело присвистнул. – Так вот, – продолжил Освальд, кажется, наслаждаясь своим успехом. – С тех пор, как к Распутину приставили упомянутую троицу, старец зачастил на Фонтанку 54 к Гюллингу, причем финн стал наносить старцу ответные визиты, которые, кажется, становятся все чаще. – Простите, я все еще не понимаю, что в этом необычного? – поинтересовался я. – Кажется, у Распутина вообще обширный круг знакомств. Кого только у него не бывает. Слетаются, как мухи на… Да и сам он где только не шляется, надо полагать. А в шпионы у нас сегодня записывают всех и каждого, носящих иностранные фамилии. – Простите, что злоупотребляю вашим вниманием. Я, должно быть, утомителен подробностями, – скупо улыбнулся Освальд. – Но я уже подхожу к сути. Помните, я упоминал родственника Гюллинга, шведского министра иностранных дел Валленберга? Так вот, недавно стало известно, что он искал возможности сыграть роль в примирении России и Германии. Когда в Стокгольм прибыл немецкий банкир Макс Варбург для неофициальных переговоров о вступлении Швеции в войну против России, Валленберг имел с ним встречу, где высказался в том смысле, что война, это, конечно, интересно, но он ничего бы так не желал, как создания союза трех империй, и единственное, что его беспокоит, так это то, что территориальные притязания Германии к России, как условие заключения перемирия, окажутся слишком жесткими, на что Россия, конечно, не пойдет. Варбург передал эти слова в Берлин, откуда рейсхканцлер Бетман-Гольберг проинструктировал его заверить Швецию в том, что Германия готова ограничиться лишь необходимыми в военном отношении изменениями границ и торговым договором. – Каково, а, Дмитрий Павлович! – воскликнул Бимбо, хлопнув себя по ляжке. – Еще одно небольшое дополнение, господа, и я больше не буду отнимать ваше время, – пообещал Освальд. – Вашему покорному слуге довелось держать в руках черновик гарантийного письма, составленного секретарем Гюллинга Леонтием Ворониным, на имя Распутина об уплате старцу комиссионных в сумме миллиона рублей за посредничество в деле продажи торгового флота действительным тайным советником Данилевским Артуру Оскаровичу Гюллингу. Замечу, кстати, что речь шла о пароходах общего тоннажа не менее 50 000 тонн, при этом, договор был, так сказать, домашним, то есть не предполагал обнародования ни при каких обстоятельствах. Согласитесь, что миллион рублей – весьма щедрый презент при любом раскладе, что уж говорить о таком дарителе, как Гюллинг, чье состояние исчисляется суммой в сто тысяч финских марок. Надо полагать, к истине в этом гарантийном письме можно было отнести только лишь упоминание миллиона и посредничества в одной связке. Вот только посредничество было, кажется, совсем иного характера и между другими сторонами. Договора же никакого не существовало вовсе. Как, возможно, и тайного советника Данилевского.

***

Вечер еще долго тянулся и был после этого довольно скучен, по крайней мере, для меня. Я не уходил лишь потому, что Освальд никак не отчаливал. Мне хотелось поговорить с ним о Феликсе (а с кем еще я мог о Феликсе поговорить?). Сделать это с риском быть услышанным посторонними не представлялось разумным – и без того свежи еще были сплетни недавних лет. Так что я намеревался дождаться рейнерова ухода и к нему присоединиться, а дальше как-нибудь зазвать его на беседу с глазу на глаз. И вот, когда я уже почти заклевал носом, слушая бесконечный монолог хозяина, оседлавшего свой любимый конек – историю, Рейнер вдруг, будто испарился из комнаты. Атмосфера вечеров у Бимбо в доме, надо сказать, всегда была полубогемная, и гости не считали себя связанными обязательством торчать всем вместе в одной гостиной – по мере развития приема, как правило, разбредались по дому. Должно быть, Освальда тоже не слишком интересовала историческая песня соловья Бимбо, и он решил тихонько ускользнуть. В надежде, что не пропустил момент, когда он откланялся, я осторожно поднялся и отправился на поиски. Пропажа обнаружилась в библиотеке за разглядыванием книжных корешков. Заметив мое присутствие, он приветливо улыбнулся: – Боюсь, я потерял нить повествования, а переспрашивать было неловко, – повинился он. – Как и всем собравшимся, – ответил я, ухмыльнувшись в ответ. – Какая богатая коллекция книг, – с восхищением заметил он. – Да, дядя Бимбо у нас книгочей, – равнодушно заметил я. – Я, признаться, мало нахожу в этом вкуса. А вы? – Был бы им, будь у меня больше досуга. Будь моя воля, я бы только читал и читал, но все время находится что-то более важное, – сознался Освальд. – Вот только в Оксфорде представился, пожалуй, шанс побыть книжным червем, но, боюсь, я и им не воспользовался сполна, и не в последнюю очередь, благодаря Феликсу. – Да уж, Феликс не терпит, когда кому-то или чему-то уделяют больше внимания, чем ему, – рассмеялся я, и Освальд поддержал меня ностальгической какой-то усмешкой. – Расскажите мне, каким он был в Оксфорде, – прямо попросил я, решив не ходить вокруг да около. – Вы ведь знали его там с самого начала. – Ну, нет, это, прямо скажем, преувеличение, – замотал головой Освальд. Я никогда не был ни проводником Феликсу по Оксфорду, ни доверенным лицом, ни закадычным другом. Эти роли, насколько мне известно, ко времени нашего знакомства, успели уже примерить несколько человек. Прежде всего, у него был Эрик Гамильтон – набожный благонамеренный юноша-католик, приставленный к нему Епископом Лондонским, выполнявшим просьбу вашей Царицы присмотреть за Феликсом. Как бы то ни было, если верить Феликсу, эта срежиссировання дружба, как ни странно, имела успех. Они понравились друг другу и, кажется, подходили. Но, к тому моменту, когда судьба свела меня с Феликсом, он уже порядком устал от Гамильтона и желал от него избавиться. Уж больно тот был набожен и благовоспитан. «Оскомину набивает», – говорил мне позже Феликс. Мы познакомились на излете 1909 года и его первого триместра в Оксфорде. Он изводился от милой оксфордской традиции игнорировать первокурсников, по крайней мере, до окончания первого Michaelmas [3], невзирая на высоту положения и величину семейного состояния. Строго говоря, входя с ним в знакомство, я, второкурсник, как бы ронял себя и нарушал заведенный порядок. Но с ним мы нарушали не только этот порядок, так что… К тому же, шел декабрь, и общение с первогодкой по негласным университетским правилам вот-вот должно было сделаться легальным, поэтому я счел возможным несколько наплевать на приличия. В ту пору Феликс еще посещал лекции, рано поднимался, ходил на занятия по гребле, вечерами корпел над книгами, изматывал себя непривычным режимом и умственным напряжением. Он томился в узком кружке таких же новичков, готовых притом терпеть общество человека, почти начисто лишенного дара речи, в обмен на его щедрость и гостеприимство. Компания это была, прямо скажем, серая, скучная, ничем не примечательная, и в любой иной ситуации не имевшая даже шанса приблизиться к нему. Они угощались за его счет, проводили время в его комнатах, общаясь между собой и изредка давая себе труд послушать спотыкающиеся речи этого возмутительно богатого русского. На этом-то этапе Эрик Гамильтон на свою голову и познакомил меня с ним в отчаянной попытке хоть чем-то услужить поскучневшему приятелю и вернуть блеск его васильковым глазам. Вообще говоря, я знал Феликса в лицо задолго до нашего знакомства. Он был слишком хорош, слишком ярок, слишком бросался в глаза, чтобы его не замечать. Но мы учились в разных колледжах и вращались в разных кругах, и если бы не Эрик, с которым я был немного знаком через друзей моей матери, мы могли бы так никогда и не перемолвиться словом, живя параллельной жизнью в двух шагах друг от друга. Но Эрику вздумалось нас свести. Дело в том, что, как ни был преисполнен Гамильтон благих намерений, высказать неизреченное за Феликса он не мог. У Феликса, знаете ли, все еще были большие нелады с английским языком, а Эрик не владел русским. Между собой они кое-как изъяснялись, но когда Феликс освоился и пожелал расширить круг общения, начались проблемы. Таким образом, окружение его на первом триместре, ограниченное во имя университетских традиций робкими и скучными первокурсниками, еще сильнее сужалось вследствие этой невозможности внятно общаться с аборигенами. А Феликс без общения, без возможности безостановочно вещать о себе любимом, увядал, как трава на холодном ноябрьском ветру. Словом, идея Эрика отыскать кого-то, кто дал бы Феликсу эту возможность, была весьма и весьма удачной. Я изучал современные языки и русскому отдавал не последнее место, туманно обрисовывая себе возможную будущность в связи с вашей страной, хоть слава о ее зимах и холодах меня подспудно настораживала. Мой русский тоже не блистал тогда совершенством, но все же я чувствовал себя в нем много увереннее Феликса в английском. Тот, после безуспешных попыток сложить связное предложение, мог махнуть на все рукой и приняться говорить по-русски посреди комнаты, заполненной недоумевающими англичанами. Ввиду его обаяния и состояния это сходило ему за милое чудачество, и все же обескураживало. Я убедил его прекратить упираться и попытаться проникнуться новой культурой, не бросая всем и каждому в лицо свою русскость. When in Rome do as the Romans do. Ступив на чужую территорию, глупо ждать, что тебя с порога полюбят и примут. С моей подачи он стал брать уроки игры в крикет и вступил в Биллингдон клуб, постепенно обрастая новыми знакомствами и преображаясь, по крайней мере, внешне. И все же английский язык давался ему с большим трудом. Да он, прямо скажем, и не прилагал особых усилий к его изучению. И потому, ему по-прежнему нужно было хоть какое-то русскоговорящее общество. Короче, сойдясь со мною, Феликс прямо-таки уцепился за меня и не желал от себя отпускать. Я не был против, воспринимая это знакомство на первых порах не иначе как взаимовыгодное сотрудничество. Да… Пока Эрик не вывел меня на разговор по душам. Боже, до чего я был наивен, в упор не видя того, что все время мелькало перед глазами. Эти двое, оказывается, были любовниками. И, как выяснилось, Феликс не прочь был заманить меня в свои сети, но делал это тогда так еще неумело, что я о его намерениях понятия не имел. Эрик же, бедняга, отчаянно ревновал. Когда все вскрылось, и я заверил Гамильтона, что не имел никаких видов на его божество, у того, кажется, от сердца отлегло. Однако с тех пор уже мне не было покоя. Я, видите ли, к тому времени уже успел пройти через кое-какие истории, а Феликс в студенческие годы был просто волшебно хорош собой. Ну, не мне вам рассказывать. В общем, хоть это и не делает мне чести, я не устоял. Но мы не об этом. – Нет, расскажите подробней, прошу вас, – попросил я. – Но зачем вам это? – искренне удивился Освальд. – Феликс так часто хвастал своими связями в Оксфорде, иной раз путаясь в историях, забывая, что уже говорил раньше, в общем, попадаясь на лжи, что мне хотелось бы услышать другую, более правдивую версию событий. Освальд прозорливо усмехнулся. – А, по-моему, вас просто тянет поговорить о нем. – И это тоже, – без борьбы согласился я, беспомощно улыбаясь. – От него не так-то просто отделаться, согласен, он умеет запасть в душу, – кивнул Рейнер. – И будь я не так хорошо воспитан, я бы сказал вам: «А я ведь предупреждал!». Но я не буду, – он криво улыбнулся. – Ну, слушайте. Прежде всего, он был очень робок поначалу, и очень забавен в своем стремлении казаться искушенным в пороках. При этом боялся самого себя, и сам не знал еще, что именно способен себе позволить. Не уверен, что у них с Гамильтоном все дошло до самого конца. Допускаю даже, что дальше поцелуев они так и не продвинулись. Да и были ли там хоть поцелуи? Бог весть. Впрочем, я никогда не допытывался. Я не желал облегчать ему задачу, но с той поры, как Эрик раскрыл мне глаза, стал пристальней наблюдать за поведением Феликса. Вскоре после нашего знакомства я посоветовал ему основать собственный «Русский клуб». Да, вам ведь это неизвестно. В Оксфорде клубы и принадлежность к клубам имеют колоссальное значение. В иные вступить трудно или почти невозможно. Особенно первокурснику. В иные лучше и не идти – лишняя тень на репутации. Разобраться во всем этом новичку непросто. В особенности, плохо говорящему по-английски. И вот, меня осенило – выход прост. Если в общество трудно войти, нужно собрать общество вокруг себя. Я обещал провести агитацию на своем отделении. Со следующего триместра, когда Феликс должен был перестать быть для них persona non grata, его компания могла быть весьма желанной и любопытной для любого, изучающего русский язык. И потом, узнав его лично и обнаружив эту магнетическую ауру обаяния, окружавшую каждый его жест, фразу и движение, я не сомневался – достаточно будет уговорить приятелей на один визит, чтобы те сами захотели продолжить знакомство. К тому же, он был невероятно, сказочно гостеприимен и щедр к своим гостям. Другим пунктом, способствовавшим его популярности в колледже, стал удачный выбор комнат для проживания. Отправляясь в Оксфорд на разведку перед поступлением, он занял квартиру на первом этаже с видом на внутренний дворик – две комнаты, одна довольно просторная зала с глубокими нишами окон и крашеными деревянными панелями, служившая гостиной, и вторая, совсем крошечная, превращенная Феликсом в спальню. Феликс рассказывал, что в тот первый визит, ректор, знакомя его с колледжем и показывая свободные квартиры, как мог, отговаривал занимать именно это помещение, заботливо предупредив об опасностях, которое оно в себе таило. Дело в том, что квартира на нижнем этаже по традиции считалась клубом, вне зависимости от того, кто там проживал. Сюда заходили запросто, невзирая на волю или безволие хозяина, выпить стаканчик виски, оставить мантии по дороге в столовую, угоститься даровым хересом. «Оглянуться не успеете, как обнаружите, что поселились в бесплатном баре для всех нежелательных лиц своего колледжа, и весь второй курс употребите на то, чтобы избавиться от досадных знакомств, заведенных на первом», – наставлял его ректор. Глазом не моргнув, прозорливый Феликс остановил свой выбор на «клубе». И интуиция его не подвела. С самых первых дней это дало ему фору. Даже будучи совершенно непримечательной личностью, он имел шансы обрести известность, хотя бы в качестве хозяина этих комнат. А Феликса никак нельзя назвать непримечательным, и он очень старался приманивать мотыльков на свой огонь. Я бывал в этой квартире мимоходом еще до Феликса, при прежнем ее хозяине, лицо и имя которого начисто стерлись теперь из памяти. В Юсуповскую эпоху помещение совершенно преобразилось. Усилиями нашего общего друга безликие комнаты стали милы и уютны. Я никогда не понимал, как ему это удается, из ничего создавать жилище, полное жизни, души, и словно бы пропитанное собственной личностью. Книги на полках (и только совсем невнимательный взгляд не уразумел бы, что все это были роскошные издания – на зависть искушенным коллекционерам-букинистам), стены увешаны картинами (не гравированными  листами из ближайшего книжного магазина, а бесспорными произведениями искусства), безделушки и фотографии на столах и столиках (и стоило внимательней присмотреться, как делалось ясно, что статуэтки – не стандартные для студенческой среды фарфоровые фигурки, купленные на распродаже, чтобы создать фон и заполнить пустоту, а изящные экземпляры, тщательно и с любовью подобранные один к другому в антикварных лавках, а то и извлеченные из фамильных коллекций, дабы напоминать о далеком доме, а с фотографических карточек смотрят не приходские священники и председатели коллегии адвокатов, а точеные аристократические лица и дамы в фамильных брильянтах стоимостью в целый замок), и повсюду цветы в невероятном изобилии, во всех углах, на всех столах, полках и подоконниках, во всех мыслимых сосудах, и фортепьяно в углу (еще одна приманка – Феликс был щедр на музицирование, и многие приходили к нему только чтобы услышать его бесподобное пение, ведь здесь язык исполнителя был не важен). Вечерами гостиная была всегда полна студентов. Пели, пили, болтали, бывало, до утра. В тот вечер у Феликса в комнатах собралась изрядная компания. Под древними оксфордскими сводами гудела адова мешанина русской и английской речи. Много спорили, еще больше пили, хозяин блистал, гости восхищались. Все шло, как обычно. Но я то и дело замечал в его глазах какой-то темный, беспокойный проблеск, и это его волнение невольно передавалось мне, будто бы воздух между нами двумя был наэлектризован, и замечали это только мы с ним. Нет, пожалуй, еще Эрик. Да, за вычетом Эрика, который вот-вот должен был покинуть наше уравнение. Пробило полночь, приятели наши стали потихоньку расходиться, ряды их редели, пока не остались мы трое – Феликс, Эрик и я. Эрик заметно нервничал. Я напускал на себя невозмутимость и курил одну папиросу за другой, хоть в душе моей давно, с самого полудня трепетало легкими радужными крылышками волнующее предчувствие неминуемого поворота судьбы, шанса переступить желанный и запретный порог, войти в зачарованный сад, доселе мне недоступный. – Эрик, дорогой, не хочу показаться негостеприимным, но время ведь уже позднее, и всем нам пора спать, – проговорил вдруг Феликс, довольно грубо прерывая какой-то невыносимо длинный рассказ Гамильтона. – Будь добр, запомни, на чем остановился, и расскажи нам все это до конца завтра. Эрик опешил и часто заморгал, а Феликс уже, брал его под локоток и бесцеремонно вел к двери. Мне даже сделалось неловко, но я переборол порыв сгладить ситуацию дипломатическим вмешательством. В пороге у них возникла какая-то заминка – до меня доносились шепоты: возмущенно-обиженный Эрика и досадливо недовольный Феликса. Я демонстративно отвернулся к окну, чтобы не мешать. Аромат левкоев, пышно цветущих во внутреннем дворе, дурманил и настраивал на мечтательный лад. Чуть в стороне, в темной шапке кустов белого шиповника, надрывно, захлебываясь страстью, пел соловей. – Ну что ж… – услышал я неуверенный голос Феликса, обернулся и обнаружил, что мы остались наедине. Мне не хотелось помогать ему, я наслаждался его внезапной робостью и утратой самоуверенности, так характерной для его обычного поведения. Поэтому я просто сидел в кресле и неотрывно смотрел на него, пуская дым в потолок. Пауза затянулась, он кашлянул и подошел к окну. Мне даже показалось, что он и меня хочет выпроводить, но не решается, вынужденный со мною, менее близким ему человеком, нежели Эрик, придерживаться более строгих правил приличия. – Я сию минуту ухожу, – заверил я его, делая последний глоток бренди и пристраивая бокал на изящный крошечный столик маркетри, буквально утопающий в цветах. – У вас усталый вид. Вам нужно выспаться. – Не нужно, – резко обернувшись, излишне поспешно возразил он, непонятно чему, моему ли уходу или собственной потребности в сне. В глазах его был вызов и странным образом уживавшееся с ним отчаяние. Наткнувшись на мой заинтересованный взгляд, он тут же потупился. В груди у меня разом образовалась пустота, черный провал, заглядывать в который жутко, и все же ничего не можешь собой поделать, так и тянет. Я ни в чем не мог быть уверен, но вряд ли от него стоило ждать иных подсказок. Поколебавшись, я загасил папиросу, поднялся и подошел к нему вплотную. Он не отстранился. Было так тихо, что мне казалось, я слышу биение его взволнованного сердца. Или это мое собственное неслось вскачь, не разбирая дороги. Осторожно, чтобы не спугнуть, я обнял его за плечи, заглянул в лицо. Он чуть подался назад, ухватившись рукою за подоконник, но не оттолкнул, когда я склонился к нему, вдруг сделавшемуся странно маленьким и хрупким, и без обиняков поцеловал его в губы. Затихший, было, соловей, завел во дворе новую томную трель. На поцелуй Феликс ответил с готовностью и весьма страстно, тут же порывисто прижавшись ко мне, но стоило губам нашим разомкнуться, прошептал с шалым блеском в глазах: – С ума вы что ли сошли?! – Знаете, что, а вы, пожалуй, правы, – согласился я без тени улыбки, и снова его поцеловал. На сей раз он вырвался от меня, но, не успел я удивиться, поспешно объяснил, оттаскивая меня за руку вглубь комнаты: – Окно не зашторено. Нас могут увидеть. Идемте лучше в спальню. – Вот как?! – удивился я. – Да вы не оставляете шанса недосказанности. – А вы разве не этого хотите? – спросил он, изящно выгнув бровь, впрочем, голос его дрогнул, а на лице лежала печать робости. – Я не уверен, что *вы* знаете, чего хотите, – попытался вразумить его я. – И о чем, собственно, идет речь. – Не узнаю, пока не покажете, – отозвался он, неотрывно глядя мне в глаза. На другой день он прислал мне целую корзину гиацинтов… У меня даже во рту пересохло от нетерпения и ожидания волнительного продолжения. Освальд улыбнулся странной медленной улыбкой, в которой поровну было и самоиронии, и затаенной тоски по ушедшему навсегда. «Но опустим завесу стыдливости над этой сценой», – проговорил он изменившимся, мягким, как касание кошачьей лапки, голосом. Мне ужасно хотелось попросить его продолжить, и желательно, в деталях, но это было бы уже слишком, и я не решился. – А что же Гамильтон? – спросил я. – С Эриком у них было что-то вроде прощального турне, когда Феликс пригласил Гамильтона тем летом в Россию, – ответил Освальд, словно пробуждаясь от сладостного сна. – Поразил размахом своих богатств и знакомств (бедняга сетовал только, что не удалось тогда встретиться с вами, но в качестве компенсации Феликс потащил Гамильтона в ваше имение – вот, мол, гляди, я к великому князю домой в его отсутствие запросто могу явиться, такой он мне близкий друг…). В качестве прощального подарка он подарил Эрику мешочек с невероятной красоты жемчужинами. Вроде бы, собирался заказать из них запонки, но поленился и отдал так. Феликс, кажется, полагал, что по возвращении в Оксфорд, они останутся просто друзьями, думал, что весьма недвусмысленно дал понять, каков отныне расклад вещей, но Эрик до самых выпускных экзаменов продолжал скитаться за ним по пятам, словно тень. Боюсь, Феликсу все это было уже скучно и досадно. – Как грустно, – заметил я. – Бросьте вы! Человеку, решившему, как Эрик, связать судьбу с церковью, отнюдь не на пользу подобные связи. Так что Феликс оказал ему услугу, потихоньку отстранив его от себя и спустив с небес на землю. Я слышал, карьера Эрика идет в гору, он остепенился и вот-вот вступит в брак с милой, непритязательной девушкой своего круга. Словом, пусть ваше сердце о нем не болит. Да и не о нем вы просили меня рассказать. – В самом деле. Так что же было дальше? – А было вот что. На третьем триместре оксфордским студентам разрешается переселиться в квартиры в городе. Феликс немедленно воспользовался этой привилегией старшекурсника, арендовав целый дом. По меркам Феликса жилище было не бог весть каким, о чем он неустанно твердил, приглашая гостей и извиняясь за мнимое убожество дома. Как бы ни был тесен и непрезентабелен дом с его точки зрения, там хватило места для выписанного из России повара (английскую кухню он невзлюбил раз и навсегда), английского камердинера, французского шофера, экономки и конюха. Да, при доме была конюшня, в которой разместились два пони для игры в поло и скакун для охоты. Лошадки, как вы понимаете, простаивали без дела, пока хозяин прохлаждался в Лондоне (на втором курсе у него появилось и это право), но для антуража они были совершенно необходимы. Кроме того, он поселил у себя на постоянной основе двух приятелей, весьма сомнительного вида. Кажется, один из них был французом, другой итальянцем… впрочем, не помню. Точно не англичане. Объяснял он это тем, что один, якобы, великолепно играл на фортепьяно, а другой чудно пел. Воображаю, что за музыкальные вечера эти трое там устраивали. Впрочем, очень может быть, что я относился к ним предвзято, испытывая все еще некие остаточные отголоски ревности… Как будто, имея дело с Феликсом, кто-то вообще может всерьез претендовать на него вполне. Сам я к тому времени собирался покинуть Оксфорд. Пройдя летом сквозь горнило выпускных экзаменов, запершись от Феликса и всего белого света в своих комнатах с кофейником траурно черного кофе и великопостными бисквитами, я считал своим долгом, по крайней мере, нанести ему визит вежливости в его новом жилище, перед тем, как расстаться с ним, возможно, навсегда. Феликс не звал меня, но кто-то из общих приятелей великодушно сообщил мне его адрес. Помню, подходя к дому, с удивлением обнаружил на улице перед ним свору дерущихся уличных мальчишек. Причина отыскалась, стоило мне поднять взгляд выше. В окне второго этажа вырисовывался силуэт Феликса в роскошном шелковом восточном халате пурпурного цвета, распахнутом на голой груди. Со скучающим видом мой… наш друг бросал вниз пригоршни монет, меланхолично наблюдая порождаемую его действиями бойню. Заметив меня, он радостно вскрикнул и, швырнув остаток денег вниз, к моему облегчению, приглашающе замахал мне руками. Он встретил меня радушно, не дав себе труда одеться приличней. Я принял это за добрый знак. Стало быть, несмотря на разлуку, он все еще считал меня близким другом. Его рассказы о лондонских похождениях я слушал сквозь призму своего подступившего взросления. Мне предстоял отъезд в Лондон и вступление в должность. Реальный мир обступал меня со всех сторон, уже сжимая ледяными руками мое горло. Помню, что-то он говорил про позднее возвращение (в нарушение правил колледжа) и разбитый автомобиль, про скучную беседу с проректором: «Мое счастье, что я не понял и половины из того, что он мне там говорил. Оззи, на следующей неделе я помогаю леди Рипон устраивать ужасный благотворительный бал! Клянусь, мы все умрем со скуки! Ты обязательно должен там быть! Поклянись, что будешь!». Я обещал, что постараюсь. – И вы там были? – Нет, конечно. Я как-то вдруг осознал, что я, в общем, рядом с ним теперь ужасно некстати. Это был новый Феликс, незнакомый мне. Хотя, впрочем, может, наоборот прежний, дооксфордский, возродился в нем. Как знать. Исходивший от него теперь волнами снобизм ужасно мне претил. Он, конечно, не говорил этого напрямую, но я прямо кожей ощущал, что я вовсе не его круга. И потом, он сделался каким-то немыслимым позером. Помню, кто-то подсунул ему этот скандальный роман скандального Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея». Полагаю, именно оттенок скандальности и аморальности делал эту книгу столь популярной в глазах наших эстетов. Боюсь, почти никто из них не понимал и половины вложенного автором в текст. Феликс, разумеется, не осилил его в оригинале, но раздобыл русский перевод. Кажется, попросил кого-то прислать ему из Петербурга, прочел и просто помешался на этом романе. И на своем портрете кисти Серова заодно. Беспрестанно говорил о нем, довольно толсто намекая на свое сходство с Дорианом. – Да-да, ведь правда, я что-то такое припоминаю. Он даже в письмах из Оксфорда об этом писал. Что-то вроде: «Зайди к моим, и непременно навести мой портрет. Полагаю, теперь ты найдешь в нем кое-какие изменения.» А когда я признался, что не понимаю, что он имеет в виду, прислал мне эту самую книгу. Честно говоря, я нашел ее довольно скучной и претенциозной, и так и не смог дочитать до конца. А, впрочем, книгочеем я никогда не был. Как, кстати сказать, и Феликс. Так что больше всего в этой истории меня поразило, что он в принципе читал. Никогда, кажется, не имел к этому большой страсти. – Да, и правда странно. Но он, видите ли, не только в связи с портретом выстраивал это мнимое сходство. Ему надобно было создать себе соответствующую репутацию, чтобы о нем именно так и говорили, а еще лучше – чтоб шептались. Так что он натурально подражал Дориану, шатаясь при каждой вылазке в Лондон по самым грязным и сомнительным опиумным притонам, и пытаясь удариться в какой-то особо омерзительный разврат. Подробностей не знаю, но уверен, по-настоящему на это духу у него не хватило. Да и брезгливость, полагаю, помешала. И потом, ему постоянно приходилось лавировать между выстраиванием этого вот порочного образа в кругу друзей и сохранением репутации в глазах общества и, прежде всего, собственной матери, которая, будто сторожевой пес, бдительно держала нос по ветру, даже на громадном расстоянии, их отделявшем. – А он рассказывал вам обо мне? – не удержался я от вопроса. – О да. И, боюсь, весьма подробно, – невозмутимо отозвался Освальд, и я почувствовал, что неудержимо краснею от довольно назойливого предположения о том, какие именно подробности имелись в виду. – У него на прикроватном столике долгое время даже стоял ваш портрет. Ему нравилось злить меня, предаваясь воспоминаниям о ваших ласках после наших с ним постельных утех. В такие минуты он делался непривычно мечтательным и казался влюбленным, без слов давая понять, что я ногтя на вашем мизинце не стою. О, как же я тогда вас ненавидел! – Освальд невесело хмыкнул, –Вам будет неприятно услышать, но он прямо бравировал вашей связью. В известных кругах, разумеется… Впрочем, лично я не очень-то верил его россказням и долгое время полагал, что он с вами и вовсе не знаком. Вернее, убеждал себя в этом, как мог. Пока мы не встретились с вами лично, и я не почувствовал, как между вами двумя искрит. – Что именно он рассказывал? – поинтересовался я, осознав, как властно любопытство мое подминает под себя смущение. Освальд глубоко затянулся папиросой, выдерживая паузу, и беспощадно выдохнул вместе с сизым дымом: – Например, что вы расплакались, когда это случилось впервые. Он пытливо, пожалуй, даже зло заглянул мне в глаза, и я отвернулся. [1]       Сергей Дмитриевич Сазонов – Министр иностранных дел [2]       Николай Николаевич Янушкевич - Начальник российского Генерального штаба (1914) [3]       Michaelmas – осенний триместр в Оксфорде. Длится с октября по декабрь.

Лавирование

Не знаю, о чем думал Ларри, а я думал о нем.

У.С.Моэм «Острие бритвы»

Вроде человек нагнулся нарвать букетик полевых цветов на железнодорожной насыпи и не успел понять, что это ударило его в поясницу, когда налетел Корнуоллский экспресс.

П.Г.Вудхаус «Радость поутру»

Когда через пару дней после этого разговора я возвращался в полк, то весь извелся, снова и снова прокручивая в голове сказанное Освальдом, притом мешая в кучу все эти предостережения касательно Распутина и Оксфордскую их Аркадию, не в силах решить, что сильнее меня будоражит. Целых два года я водил самого себя за нос, убеждая и не убеждаясь, что оставил преступную свою склонность. Теперь воспоминания о данной себе в Италии клятве покончить с наваждением навсегда, вгоняли меня в краску стыда. Поначалу, впрочем, мне с легкостью удавалось сдержать слово. Но позже я убедился, что фокус был лишь в стечении обстоятельств, тому способствовавших. В самом деле, сперва возбужденное началом войны состояние, потом отправка на фронт, потом все виденные там ужасы и смерти ограждали вполне от каких-либо мыслей в подобном ключе. Да что там! Мне ведь и не до женщин было, когда прочие пускали слюни на каждую встречную юбку во время передышек между боями и передислокациями, куда уж там до изысков особого рода! Ну, ладно, положим, я лукавлю. Засматривался я на Андрея, и потом была ведь эта несчастная история с Шагубатовым. Но мне как-то и в голову не приходило ставить это в один ряд с тем, что связывало нас с Феликсом. Я ведь тогда прямо сбрендил слегка от ужасов войны, от вездесущей смерти, от безысходности, от уверенности, укоренившейся прочно с самого августа 14-го года, что непременно буду убит, и не все ли теперь равно?! Короче, с Шагубатовым я был не вполне я, а после мы это похоронили и забыли, и не вспоминали больше никогда, избавляя тем друг друга от неловкости. Иначе мне пришлось бы с ним расстаться, иначе как можно было бы дальше идти бок о бок по жизни, сталкиваясь взглядами каждый день? Нет, я уверен, для него это тоже покрылось дымкой забвения, дымовой завесой, ползучим туманом газовой атаки. А Андрей, так вообще упокоился с миром на полях Восточной Пруссии, прежде чем кто-то из нас на что-либо решился, так что не в счет Андрей. Однако же, надо признать, едва оказавшись в Ставке, в спокойной, размеренной обстановке, я однажды поймал себя на том, что нет-нет, да и принимался с интересом совершенно определенного свойства разглядывать молодых штабных офицеров, ища притом бессознательно волне определенный типаж. Стоило обнаружить подле хотя бы мимолетное сходство с Феликсом (сложение, что-то в мимике или жестах, в мелодии речи или манере закидывать ногу на ногу), как меня охватывало смутное беспокойство, и глаза мои загорались. Разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы позволить этому хоть как-то обнаружиться внешне. Только не в Ставке, где и у стен были уши, и все друг у друга на виду. Когда же бывал наездами в столицу, то я просто не знал, где мог бы искать предмет подобной страсти. Впрочем, тут хватало и женской ласки, каковая в Ставке, само собой, тоже была в дефиците. А поскольку визиты мои в Петроград были всегда более краткими, чем хотелось бы, едва-едва начинало подступать пресыщение дамской любовью, как пора было отбывать. И все же, нет-нет, а задумывался я мечтательно и об ином роде любви, перебирал в памяти, каковы были те ощущения и те порывы. Но где было ее искать теперь, когда история наша с Феликсом сделалась прошлым? Я никогда не умел распознать «своих» среди обычных людей, хотя Феликс уверял, что это столь же просто, как отличить брюнета от блондина, и, мол, в любом обществе он с точностью может определить ответит ли тот или иной на интересное предложение, высказанное более или менее прямо после более или менее краткого знакомства. Я ни за что не решился бы на такое – слишком высок был риск попасть впросак и оскандалиться. Вспоминались мне, конечно, смутно, услышанные когда-то от Сержа Зубова истории, что будто бы ищут и находят в аллеях Таврического сада или на верхней галерее Пассажа, на набережной Фонтанки и в садах у цирка Чинизелли, или, еще гаже – в банях. Но не идти же было, в самом деле, туда! Вздор! Нелепость! Продажной любви такого рода мне было не нужно. Она должна была родиться из дружбы, из взаимного стремления к сближению, из глубинного родства и интереса. Иначе, что же это будет? То же, что случилось с Паоло в Палермо. Да пакостней даже в сто раз. И думать гадко! Оставался, конечно, еще сам Зубов, который мог бы, наверное, ввести меня в свой круг, если бы я только изъявил желание. Но мне претило сближаться с ним: не хватало, чтобы через него мое имя стали трепать на своих немыслимых сборищах все столичные богемные педерасты. И вот, перед глазами моими снова и снова возникало сухое и резкое лицо Освальда, интриговала его благовоспитанная сдержанность. Что стояло за нею? Хотел бы я знать! Говорят, в тихом омуте черти водятся. И я бы, пожалуй, не прочь был нырнуть в этот омут, увидеть его без маски. На безрыбье, как говорится… И мне порою казалось, что я угадываю во взглядах его и жестах то же осторожное подкрадывание, будто он ходит кругами и никак не может решиться. Во всяком случае, здесь не будет неловкости, если все пойдет вкривь и вкось. Мне была известна его тайна, ему – моя, и мы оба это понимали. Нет – так нет. На худой конец, довольно будет и того, что я найду себе собеседника, с которым без опасений можно обсуждать подобные темы или хоть упоминать о них вскользь в беседе о прочем. Вот с такими сумбурными мыслями и намерениями, приехав в другой раз в столицу, я решил сам искать встречи с Рейнером. При нашем расставании, на мой вопрос, где я смогу его найти, если он мне понадобится, Освальд ответил, что лучше всего будет сделать это через сестру Гибсон, состоящую на службе в Английском госпитале, поскольку он в ближайшее время намерен сменить квартиру и сам не может поручиться за свое местопребывание в следующие пару месяцев. Так я и сделал. Поднялся на верхний этаж моего дворца, где с легкой руки тети Эллы располагался теперь госпиталь, разыскал эту самую сестру Гибсон, (оказавшуюся, кстати сказать, прехорошенькой, но удручающе серьезной особой) и заручился ее обещанием передать от меня мистеру Рейнеру, что я желал бы его видеть. Вечером того же дня через ту же сестру Гибсон я получил записку без подписи: «Завтра в 21.00, наб. Мойки 14, кв. 56. Соблюдайте инкогнито». В некотором ступоре я перечитал эту абракадабру три раза, после чего громко выругался, и тут же извинился, спохватившись: сестра Гибсон все еще была тут и выжидающе смотрела на меня своими васильковыми глазами. – Будет ли ответ, ваше императорское высочество? – со стерильной нейтральностью тона поинтересовалась она. Я кивнул и быстро начеркал на клочке бумаги, как бы принимая правила этой идиотской игры в шпионов: «Хорошо. Буду». И, не удержавшись, приписал: «P.S. Полейте фикус в полночь и сложите зонты в чемодан. Орел танцует вальс. Луна шепчет о Гоголе». Когда она исчезла за дверью, унося мою записку, я сделал круг по комнате и выругался снова, но уже более смачно и от души. Что за лягушачья таинственность?! Что за вздор, черт бы его побрал?! День я провел довольно сумбурно. Болтал и играл в «Тётку» с Лаймингами. Потом поехал с визитами. Обедал в Astoria, а вечером отправился в клуб, в тайной (даже от себя самого) надежде встретить его случайно. Но мне не повезло. Было довольно много народу, и все лишние. Раздосадованный, я решил было нарезаться вдребезги, но и это не вышло – вино не лезло в горло, к тому же, я был какой-то вялый и сонный. Короче говоря, махнув на все рукой, завалился спать в несказанную для себя рань, часов, что ли, в одиннадцать. Следующий день скоротал за дежурным визитом в Царское. Приняли меня, в общем, сносно, хваля за свежий и бодрый вид, имея, конечно, в виду, как славно не видеть на роже моей последствий злоупотреблений горячительными напитками. Зато в разговорах и железнодорожной тряске туда-сюда день сгинул незаметно. Подкрадывавшийся вечер нагнал на меня нетерпения. Зная, что встреча назначена на определенное время, я не представлял, куда себя деть. Податься в промежутке куда-либо было как-то не с руки. Обедал дома в компании Лаймингов и гостившей у меня сестры. Подзуживал ее тем, что в своем Псковском госпитале она совсем махнула рукою на свой внешний вид, одевается как попало, и вся физиономия в прыщах. Мария огрызалась и куксилась, и я все не мог остановиться, с наслаждением ее третируя. Георгий Михайлович пытался меня урезонить и устыдить недостойным поведением, но я только отшучивался и отмахивался, добившись в итоге, что все разошлись по своим комнатам смурные, оставив меня тосковать в одиночестве. Помню, я все смотрел на часы, а стрелка все не двигалась. Взялся было за гитару, поупражнял пальцы в игре, без азарта и без интереса. Уселся писать письма, и накропал с горем пополам пару-тройку – Мишкину, тете Элле, Ducky и дяде Николаше. Письма вышли все никчемушные, сухие, но я так давно задолжал их, что рад был отделаться от этого бремени. Одеваться начал все же сильно заранее, и поскольку времени была прорва, то вышло, что собираюсь с особым тщанием, будто на свидание. Мысль эта подспудно раздражала меня, ведь к тому не было никаких оснований. По окончании этих феноменальных сборов отражение мое в зеркале являло собою такую отвратительную безупречность, что хотелось, ей-богу, взъерошить себе волосы, чтобы не выдавать с потрохами, как скрупулезно я приготовлял себя к этой встрече. Выглянул в окно. На улице творилось что-то несусветное: ветер дул со всех сторон сразу и мотал туда-сюда мешанину дождя и снега. В такую погоду добрый хозяин собаку из дома на улицу не выведет, а я тащился за каким-то рожном на Мойку к малознакомому англичанину, будто мне там медом намазано. Ехать приходилось ужасно медленно – залепляла стекло снежная каша, притом темнотища стояла страшная, потому как свет фонарей растушевывала метель. Едва выбравшись из мотора, я мгновенно продрог и был весь облеплен снегом, когда, обтопываясь и отряхиваясь, полуслепой от налипшего на ресницы снега, ввалился в тесную парадную. В подобных домах мне прежде бывать не приходилось, и я никогда бы не подумал, что в центре Петрограда могут быть такие узкие темные лестницы с такими гадкими мышастыми коврами. Ковры, притом, хлюпали под ногами, напитавшись влагой от проходивших прежде меня подошв. Подниматься пришлось на пятый этаж, и я за это время несколько запыхался и даже взмок под шинелью. На звонок, к моему удивлению, открыл мне сам Освальд (неужели он не может позволить себе прислугу?!), и от такой встречи в пороге, без всякого перехода, я несколько растерялся. Выглядел он страшно недовольным, хотя явно пытался это скрыть. Серые глаза глядели сурово, светлые брови сползлись к переносице, сухие губы натянуто улыбнулись. – Добрый вечер, ваше императорское высочество, – процедил он и, пропустив меня мимо себя в прихожую, запер дверь. – Добрый вечер, Освальд, – растерянно пробормотал я. – Я, как будто, не вовремя, но ведь мы, кажется, условились… – В самом деле. Но я предпочел бы, чтобы вы строже соблюдали договорённости, – пристально глядя мне в глаза, проговорил он и жестом предложил мне принять у меня фуражку и шинель. – Я, право, не понимаю, о чем вы, – опешил я, разоблачаясь. – Я ведь просил вас соблюдать инкогнито. Я полагал, вы догадаетесь надеть штатское, а вы являетесь при всех регалиях, – пояснил Освальд, – хорошо ли будет, учитывая политическую обстановку, если станут болтать, что русские великие князья встречаются с сотрудниками Британской военной миссии на частных квартирах? – поинтересовался он, глядя на меня издевательской ласковостью, будто обращался к умственно неполноценному. – С какой стати мне скрывать общение с вами, будто это какой-то постыдный факт? – возмущенно пробурчал я, приглаживая перед зеркалом взъерошенные фуражкой волосы. – Вы знаете, мы в России лишены сословных предрассудков, и Великому Князю вовсе не зазорно общаться с простым… с человеком вашего круга. Вот, скажем, секретарей посольств даже официально нам представляют. Это ваша квартира. Почему бы мне просто не навестить вас дома? – Благодарю за то, что так тактично, без предрассудков, указали мне мое место, и за «простого человека моего круга», – ухмыльнулся Рейнер. – И, чтобы уж совсем все прояснить. Это не моя квартира. Ее арендует Миссия и… словом… – он, как будто, смешался, не соображая, как донести до меня-идиота, некую, всем очевидную вещь. – Боже мой, я ведь теперь даже не ее сотрудник. Ах, дьявол! Придется съезжать, – посетовал он, обращаясь уже, как будто, к себе самому. – Довольно, – нахмурился я, проходя в небольшую, безликую гостиную, так и не дождавшись, когда он меня пригласит. – Я не намерен оправдываться за то, что открыто появляюсь на улице или в каком-то вполне приличном доме. Я осмотрелся. При всей невыразительности обстановки, здесь было даже довольно уютно. Впрочем, может быть, только после ада снаружи. Вероятно, спасал ситуацию горевший в камине огонь и лампа под багровым абажуром, заливавшая комнату теплым светом, да задернутые плотно шторы, не позволявшие видеть тревожно беснующуюся за окнами стихию. – Ну еще бы! – Освальд с видимым усилием подавил раздражение. – Вы же знаете, что за вами следят по приказу Императора. Не можете не знать. – Я-то знаю. ВЫ откуда знаете?! – поразился я. – Впрочем, Бог с ним… Что с того? Я волен делать, что захочу и появляться там, где пожелаю. – Ну а я вот нет! – не сдержался Освальд, повысив тон. – И я вас предупреждал, – добавил он, сдержанней, будто спохватившись. Я пожал плечами: – Вас послушать, так в форме меня каждая собака в городе за версту узнает. Разве форма не призвана обезличивать? К тому же, на улице темень несусветная, в такую темень все кошки серы. К слову сказать, меня изрядно озадачило время, которое вы выбрали для встречи, но я, как видите, приехал точно в назначенный час, соблюдая ваши условия, – примирительно заметил я. – На моторе с великокняжеским штандартом, – саркастически заметил Рейнер. – Да, я видел в окно, не отпирайтесь, – добавил он поспешно, обнаружив на моей физиономии удивление тем, что он прямо отслеживал мое прибытие. Надо же, какой нетерпеливый! – Дался вам этот штандарт, – пожал я плечами, переваривая это открытие и прикидывая, к какой категории отнести то, какую важность он, очевидно, придавал моему визиту. – Никому нет до него дела. На улице метель чертовская и ни одного извозчика. Не пешком же было идти! Слушайте, не довольно ли препираться? Скажите лучше, понравилась вам моя записка? – примирительно добавил я, нацепив на физиономию гадостный улыбон. Он собирался что-то ответить, но тут в дверь постучали. Освальд, чуть нахмурившись, будто поколебался пару мгновений (открывать или нет?), вслед за чем поспешил в переднюю, и я с любопытством выглянул из гостиной посмотреть, кого еще принесло в такой час. К моему несказанному удивлению на пороге стоял Феликс собственной персоной, до крайности возмущенный и раздосадованный. Его черное, щегольское, тонкое не по погоде пальто было буквально залеплено снегом, и уже отекало на пол. Я обнаружил, что прямо пожираю его глазами. Мы так давно не виделись, что я, казалось, забыл, до чего он хорош. Впрочем, читались во внешности его и изменения – он сильно исхудал и лицо его осунулось, непривычна была феноменально короткая стрижка и следы усталости, или может, бессонницы, на холеном лице. – Оззи, дорогой, тебе срочно нужно сменить квартиру, – капризно протянул он, целуя Рейнера в щеку, и принялся брезгливо стягивать мокрую перчатку. – Уже подыскиваю, – пробормотал Освальд в сторону. – Что за порядки у вас тут? – продолжал Феликс, не слушая его и высматривая, куда бы пристроить шляпу. – Меня не хотел впускать какой-то странный тип – смесь дворника и портье. Впервые в жизни с таким сталкиваюсь. Все требовал объяснить, чего мне здесь понадобилось. Ничего, мигом отстал, когда узнал, кто я такой. Пришлось сунуть ему визитку, чтоб отвязался. Дмитрий, дорогой, здравствуй, ‒ бросил он мне буднично, будто мы с ним только вчера расстались, а не разорвали общение два года назад. Освальд молча опустился на стул, закрывая лицо ладонью и мотая головой, но тут опять раздался стук в дверь и ему пришлось снова поднялся, чтобы отпереть. – Добрый вечер, – пробормотал он. – Чем могу быть?.. – Оззи, это, должно быть, Серж. Впусти его, – проинструктировал Феликс, швыряя перчатки на буфет. Вошел молодой белобрысый человек – гвардеец, совершенно продрогший, с багровым от ледяного ветра лицом, по которому струйками стекал растаявший снег. Держался он с достоинством, но, видно, испытывал изрядную неловкость, оторопев от холодного приема. – Вот видишь, Оззи, мы соблюдаем конфиденциальность. Мы приняли меры. Пришли не вместе, а по одному. Все, как ты хотел… – с лицом рождественского ангела проговорил Феликс. – Ну, чем ты опять недоволен? – мурлыкнул он, непонимающе глядя на остервенело зыркнувшего на него Освальда, и умиротворяюще коснулся его рукава. – Кто это? – обескуражено спросил тот, кивнув в сторону вновь прибывшего, часто моргая и будто начисто забыв о манерах. – Я давно бы представил вам моего друга, если бы ты так не злился и дал мне хоть слово вставить, – оскорблено заметил Феликс. – Знакомьтесь, господа. Поручик Сухотин. Серж, это великий князь Дмитрий Павлович и Освальд Рейнер из Британской Военной Миссии. Большая удача, что я встретил Сержа, господа. Он оправлялся от ран в моем госпитале. Он надежный человек. И потом, нам ведь нужен кто-то, кто умеет стрелять. На случай, если яд не подействует. Ты же, Оззи, не заставишь Митю пачкать руки кровью этой гадины. А я, прямо скажем, стрелок скверный. – Тебе не приходило в голову, что не стоит посвящать в наши дела «надежных людей», прежде не обсудив их кандидатуру? – свирепо поинтересовался Освальд. – Не жужжи, Оззи, у меня голова раскалывается, – отмахнулся от него Феликс, и без дальнейших церемоний направился в гостиную. – Вообрази, переусердствовали вчера с Сухотиным, отмечая неожиданную встречу, и вот теперь я совсем в компоте, а он ничего, держится, – посетовал он, не усаживаясь, а прямо стекая в кресло и оправляя на себе визитку. – Очень детально воображаю, – почти прорычал англичанин. – Что здесь происходит? – не выдержал я, беспомощно перетаптываясь с ноги на ногу со стойким ощущением, что от созерцания разыгрываемого передо мною спектакля рассудок покинет меня с минуты на минуту. – Мы собираемся убить Распутина, – бросил Феликс просто, будто сообщал о том, что не прочь, пожалуй, бы выпить чашку чаю, да вот только никто ему не предложит, поскольку в этом доме такие скверные порядки заведены. – Я думал, ты знаешь. – Что? – переспросил я, не веря своим ушам и сел на стул, просто потому что он оказался рядом, иначе, плюхнулся бы, пожалуй, прямо на пол. – Что, прости? – Дмитрий, мы спасем Россию! – торжественно изрек Фика, выдернул яблоко из вазы с фруктами, стоявшей на крошечном столике, и аккуратно его надкусил. – Разве? – пробормотал я, оглядываясь попеременно то на него, то на Освальда, все еще надеясь, что это только скверная шутка, что меня попросту разыгрывают. Ведь не может же такое происходить на самом деле. Ведь нет? ‒ Оззи, неужели, ты так ничего ему и не рассказал? – поразился Феликс. – С ума можно сойти! Вы встречались бог знает сколько раз, и все это время ты ходил вокруг да около? И как же наши договоренности, планы? Ах, все приходится делать самому, – посетовал он. – Я просил тебя связаться со мной через неделю или две, – процедил Освальд сквозь зубы. – Раз уж ты вспомнил о планах и договоренностях. – Правда? Вот же черт, я, видимо, что-то напутал, – сокрушенно проговорил Фика. – Видишь ли, я был у Николая Михайловича, и он возьми да брякни, что вы с Дмитрием сегодня встречаетесь. Я запаниковал: вот же дьявольщина, думаю, это что, уже сегодня общий сбор, а я чуть его не пропустил?! Ну я и кинулся к тебе со всех ног. Сухотина вот еще известить успел и так рад был, что получилось! Как же это я… – он в искреннем непонимании возвел взгляд к потолку, будто надеялся прочесть там объяснение собственного головотяпства. ‒ Прости, я не ослышался? – перебил я его, обретя, наконец, дар речи. – Ты в самом деле сказал, что намерен убить «старца»? ‒ Да, Митя. И тут некоторые полагают, что глупо было бы не предложить тебе принять в этом участие, хотя бы потому, что мы близко знакомы, и хотя бы из юридических соображений, – он бросил быстрый взгляд на Рейнера, как бы ища в том подтверждение своим словам, но тот только кашлянул и уставился на ковер, и тогда Феликс, не без пафоса, выдал: – Но, знай, с тобой или без тебя, а я все равно это сделаю. ‒ Что… ты имеешь в виду, говоря о «юридических соображениях»? – замороченно поинтересовался я, и даже головой помотал от невыносимости ситуации. ‒ Об этих тонкостях нам не было известно. На эту мысль нас навел Николай Михайлович, ‒ заговорил вдруг Освальд деловито и ровно, отбросив свое первоначальное раздражение. ‒ Дядя Бимбо? – скривился я. ‒ Не самый надежный эксперт по части юридических тонкостей, я бы сказал. Вам разве неизвестно, что мой родич склонен к бурным фантазиям? ‒ Совершенно верно, ваше императорское высочество. Именно поэтому мы перепроверили. Адвокат Маклаков Василий Алексеевич представляется вам достаточно надежным источником сведений такого рода? Я кивнул: ‒ Продолжайте. ‒ Так вот, господин Маклаков подтвердил, что все это действительно так: если дело дойдет до суда (а нам надо заранее продумать возможные последствия), то участникам грозит жестокое наказание, вплоть до смертной казни. Однако, по вашим законам, члены императорской фамилии неподсудны, вернее, судить их имеет право только сам император, и прелесть в том, что наказание, назначенное им для члена императорской фамилии, будет пределом ответственности для всех прочих. То есть, остальные участники в таком случае не могут быть осуждены более строго, чем родственник императора. Таким образом, соглашаясь хотя бы присутствовать в помещении, где будет совершаться устранение «старца», вы заслоняете собою тех, кто сделает все остальное. И потому мы надеялись, что… – Я в убийстве участвовать не намерен, – обрубил его я. – Ну! Что я говорил, Оззи?! ‒ как-то даже торжествующе развел руками Феликс. – Дмитрий, милый, никто и не настаивает. Собственно, я именно так и полагал. Надеюсь, ты хотя бы вспомнишь обо мне в своих молитвах, когда меня вздернут во дворе Петропавловской крепости, ‒ патетически подытожил он и, раскрыв крошечное карманное зеркальце, принялся с увлечением изучать свое отражение, аккуратно стирая кончиком мизинца яблочный сок с уголков рта. Освальд ничего не ответил и принялся нервно ходить по комнате, как маятник. – Феликс, да ведь это шантаж какой-то, – упрекнул его я. – И вообще, на мне разве свет клином сошелся? У твоей жены целая свора братьев, и все, как один, императорской крови. Выбирай любого. По-родственному. Наконец, пусть старый Бимбо поучаствует в этом вашем спектакле, раз у него так жо… глаза горят. – Видишь ли, нет никакой уверенности в том, как Его Величество поступит с ними и не сочтет ли за возможное в гневе праведном, разожженном жаждущей кровопролития женушкой, поступиться справедливостью ради мести, – принялся разъяснять мне Феликс. – А ты ему как сын. Он и волоску с твоей головы упасть не позволит, это каждому известно, – заявил он, принимая картинную позу. – Не преувеличивай, – с раздражением бросил я, в глубине души, впрочем, вполне с его резонами соглашаясь. – Здесь нет никакого преувеличения, мой милый, – авторитетно заверил меня Феликс. – И ты это прекрасно знаешь. Ты даже не рискуешь ничем. – Кроме своей бессмертной души, – пробормотал я с ироничной улыбкой. Он закатил глаза: – Давно ли ты такими вопросами озаботился? – изрек Феликс, разглядывая меня заинтересованно, будто только что открыл во мне нечто новое и неожиданное. – Ты припомни, когда последний раз в церкви был? Когда молился? – А ты давно ли перестал об этих вопросах заботиться? – со злою ухмылкою поинтересовался я. – Слышал, с тетей Эллой вы по-прежнему не разлей вода. ‒ “Curiouser and curiouser” cried Alice… [4] ‒ пробормотал Освальд себе под нос и жестом предложил Сухотину виски. Тот решительно помотал головой. Рейнер глянул, было, на нас, но махнул рукой и налил себе. – Не понимаю, что в этом плохого? – пожал плечами Феликс. – Да ничего. Просто занятно смотрится на фоне всего, что я о тебе знаю, – ответил я, покривившись. – Люди меняются, Митя. В этом суть жизни, – ангельски улыбнулся на это Феликс, но я видел, что все его существо охватило нервное напряжение, что весь он подобрался, будто большой кот перед прыжком. – И что же, тебя поводили вокруг аналоя, и ты вмиг исправился? – хмыкнул я. – Джентльмены, я прошу прощения, но не могли бы мы вернуться к делу, а то нам с господином Сухотиным становится неловко, – деликатно заметил Освальд, соблазнительно позвякивая кубиками льда в бокале. И от этой его реплики неловко сделалось уже мне. Я вдруг сообразил, что мы с Феликсом прилюдно собачимся, как старые супруги. И неловкость эта вылилась в еще большее раздражение. – Так, давайте-ка резюмируем, господа, во избежание недоразумений, – предложил я, бросив жаждущий взгляд на графин с янтарным эликсиром, который был бы мне сейчас так кстати, но которого мне не предложили. – Я правильно понимаю, что вы намерены явиться в логово старца и запросто пристрелить его на глазах у изумленной публики. А публики там, говорят, всегда предостаточно. Вы. Трое. Ты, Феликс, вы, Освальд, и вы… простите, я запамятовал… – Поручик лейб-гвардии Первого Стрелкового Его Величества полка Сухотин Сергей Михайлович, Ваше императорское высочество! – вытянувшись вдруг по струнке отчеканил Феликсов друг, до сих пор подпиравший стеночку, поскольку о нем совершенно забыли. – Серж, умоляю тебя, не надо вот этого вот всего, а-то Дмитрий сейчас еще больше заважничает! – поморщился Феликс. – Дмитрий не важничает, – поправил его я. – Дмитрий всего лишь пытается осознать масштаб задуманного вами… – Ни слова больше, – оскорбленно перебил меня Феликс. – Нет нужды прикрывать многими фразами то, что ты попросту сдрейфил, что у тебя кишка тонка, и что ты только языком молоть горазд, как все наши прочие говоруны, а как доходит до дела – так сразу в кусты. – Да ничего я не сдрейфил! – возмутился я. – Просто, если дело обстоит так, как я предположил, то это не дело, а чистой воды безумие. Вас же все эти бесноватые бабы, что там у него денно и нощно толкутся, на куски растерзают еще до того, как явится полиция, чтобы вас повязать. Так что вашему разлюбезному Маклакову даже некого будет защищать. – Никто никого не растерзает, – заверил меня Феликс. – а мы просто явимся к Гришке на чай, а дальше надобно только улучить момент, когда он отвернется, и подлить ему яду в чашку. И все. Finita la comedia! – Яду?! – со смешком переспросил я. – Феликс, ты что, обнаружил в своем фамильном древе Родриго Борджиа, и тебе достался в наследство знаменитый перстень с сюрпризом? Как ты намерен это провернуть?! Где ты вообще достанешь яд, да еще и такой, чтобы он не заметил его добавления и выпил при этом разом достаточную дозу, чтобы отдать Богу душу?! – Ты даже не представляешь, как легко можно достать яд в нашей просвещённой столице! – небрежно бросил Феликс. – Ну где уж мне! – развел я руками. – Я и в столице-то бываю теперь от раза к разу. – Я уже думал об этом, – сокрушенно заметил Феликс. – Придется подстраиваться под график твоих отпусков. Это несколько усложнит нам дело. – Только это и усложнит! – тут я уже просто расхохотался. – Да почему же ты не воспринимаешь наш план всерьез?! – обиделся Феликс. – Да потому что план ваш бредовый. От начала до конца, ‒ отрезал я. – Это чем же? ‒ не унимался Феликс. – Допустим, ты достанешь яд, ‒ заговорил я, изо всех сил стараясь говорить спокойно и с расстановкой. ‒ Допустим. Допустим, ты смог бы незаметно подсыпать или влить его в чашку чаю. Допустим. С чего ты взял, что Распутин тебя на этот чай пригласит, когда твоя мать – непримиримая и известнейшая его ненавистница, и всем известно, какой ты преданный сын. – Несложно будет убедить его в том, что наши с матушкой взгляды в этом кардинально расходятся, – легкомысленно заметил Феликс. – В самом деле, – ехидно заметил я. – И как же? Ты просто ни с того, ни с сего напишешь ему об этом письмо? – Дмитрий, признаться, твой скепсис становится уже даже оскорбительным, – сухо бросил Феликс. – Признаться, я сам себе поражаюсь, что все еще слушаю тебя и даже обсуждаю эти бредни вместо того, чтобы перебирать в памяти, к какому бы специалисту по психическим расстройствам тебя сопроводить. – Ну раз так, то предлагаю этот разговор считать закрытым и как бы не бывшим, – вздернув подбородок, выплюнул Феликс. – С наслаждением поддерживаю, – бросил я, поднимаясь со своего места. – Честь имею, господа. Развлекайтесь. Крутите глобус тихо и считайте звезды в обратном порядке. Провожать меня не нужно, – повернулся я к Освальду, и быстрым шагом вышел вон. На улице было по-прежнему отвратительно. Мело так, что снег глаза залеплял. И во всей этой мерзости, как на грех, мотор мой меня предал и все никак не желал заводиться. Я так долго в отчаянии крутил заводную рукоятку, что у меня уже окоченели пальцы под перчатками, но двигатель отвечал мне предательской тишиной. Хлопнула дверь парадной, выплюнув на улицу тут же съежившуюся от холода фигуру Сухотина. Тот втянул голову в плечи и обреченно и быстро зашагал по занесенному снегом тротуару во тьму, оскальзываясь и спотыкаясь в снежных завалах. Не он исчезнуть за поворотом, как на пороге показался изящный силуэт Феликса. Он огляделся по сторонам в поисках, очевидно, «ваньки», но меня за снежными вихрями, а вдали от фонарей не замечал до тех пор, пока в самый неподходящий момент мотор, наконец, решил ожить, издав при этом яростный рык. ‒ Слава богу, ты еще не уехал, ‒ проговорил Феликс, подходя ко мне и, кажется, начисто забыв уже недавнюю обиду. ‒ Ты ведь не сочтешь за труд подвезти меня домой? ‒ поинтересовался он. ‒ Садись, конечно, ‒ кивнул я на дверь, потирая одубевшие от мороза руки. В моторе было ничуть не менее студено, чем снаружи, но хотя бы не хлестало ветром и снегом по лицу. Колеса побуксовали было в снежной каше, но все же выбрались на ровную поверхность и дело пошло. Я пытался убедить себя, что сосредоточен исключительно на вождении, как бы не угодить колесом в снежный занос и не погрязнуть в нем, и что не по себе мне именно при мысли о том, что придется бросить мотор посреди дороги и пробираться к дому на своих двоих по этому обезлюдевшему аду, в каковой превратился в этот вечер город, но настоящая причина была слишком очевидна, чтобы сбрасывать ее со счетов и правдоподобно притворяться перед самим собою. Все те месяцы, что мы не виделись с Феликсом, я мечтал о встрече, о настоящем разговоре. Я запрещал себе эти мысли, и все же думал об этом подспудно, где-то на самом дне сознания, даже тогда, когда думал, что не думаю. И вот теперь он сидел рядом со мной, в замкнутом пространстве моего мотора, и каждое его движение доводило меня до крайней степени раздражения. Я с трудом удерживал себя от чего-то дикого и жестокого, с трудом сохранял внешнее спокойствие. Впрочем, это последнее выходило, надо сказать, не очень. Руки у меня подрагивали. Я с удовольствием вмазал бы ему по физиономии, чтобы избавиться от этой дрожи, ей-богу, я смог бы, да нужно было помнить о рулевом колесе. – Говорят, ты спутался с Каралли, ‒ мурлыкал Феликс у меня под боком, ‒ Бедный мой птенчик, совсем потерял вкус. Одичал там у себя в казармах… ‒ я почувствовал у себя на щеке его ласково насмешливый взгляд, но не обернулся, чего он явно ждал. ‒ Перехватить ее после Собинова, когда ее иначе как его содержанкой не называют, ‒ он фыркнул презрительно, подышал на оконное стекло и стал наблюдать, как тает оставленное его теплым дыханием туманное облачко. ‒ Она ведь даже не балерина, она бог знает что, и вовсе танцевать не умеет, ‒ добавил он, будто поражаясь моей неразборчивости. ‒ Вообще-то, я к ней не на танц-классы хожу, ‒ пробормотал я. ‒ Ох, мой дорогой, ведь так и говорят, – сокрушался он. – Но я, честное слово, не верил, и всем твердил: Дмитрий не может так опуститься, не клевещите на него. Мне больно слышать от тебя теперь это признание. ‒ Положим, мне нет никакого дела до твоего мнения, ‒ процедил я сквозь зубы. ‒ Положим, лжец из тебя прескверный, ‒ заверил он. ‒ Да, ты никогда не умел врать, что же с тобой поделать. Митя, у тебя даже руки дрожат, настолько тебе нет дела… ‒ и с этими словами он положил теплую свою ладонь, затянутую в мягкую лайковую перчатку поверх моих пальцев, вцепившихся в руль. ‒ Ну прости меня, я не хотел начинать со ссоры. ‒ А разве она когда-нибудь прекращалась? ‒ бросил я, сделав усилие над собой, чтобы не посмотреть в его сторону, и проиграв в этой неравной борьбе. ‒ Ну, я лично с тобой не ссорился, ‒ пожал плечами Феликс. ‒ Не понимаю, с чего у тебя возникла охота встать в позу? Во всяком случае, в какую-либо иную позу, кроме той, в которой я мог бы доставить тебе удовольствие, ‒ признаться, от этих его слов у меня перехватило дыхание, и я стиснул челюсти, чтобы не начать хватать воздух ртом, как выуженная из воды рыбина, в то время, как Феликс невозмутимо продолжал. ‒ Я предлагал вполне разумный выход из сложившегося положения, который устроил бы всех и уж точно был бы значительно более приятен, чем твои демарши. Мне говорили, что у тебя был нервный срыв… бедняжечка, ‒ он потянулся ко мне и провел пальцем по скуле, а я шарахнулся от него в сторону и вслед за этим моим движением мотор опасно и резко вильнул, и мне с трудом удалось выровнять его на скользкой дороге. ‒ Но разве я в этом виноват? ‒ продолжил Феликс, и глазом не моргнув. ‒ Ты ведь сам даже прощаться как следует в Париже отказался. Помнишь ли тринадцатый год, ту Парижскую осень? ‒ голос его сделался мечтательным, будто он говорил о блаженной какой-то поре, в то время, как я даже думать себе запрещал о тех проклятых днях, до того мучительными были для меня воспоминания о них. ‒ Это могла бы быть чудная прощальная гастроль. К чему было артачиться, в толк не возьму? ‒ добавил Феликс с упреком. ‒ Выходи! – рявкнул я, резко затормозив, ‒ Приехали. ‒ Не хочешь зайти? ‒ предложил он, кажется, с удивлением обнаружив, что мы в самом деле стоим у его дома. ‒ Покажу тебе, как я обустраиваюсь. Ты ведь не видел еще. ‒ Благодарю, в другой раз, ‒ сухо и официально кивнул я. ‒ Доброй ночи. ‒ А раз в другой раз, ‒ тут же придумал Феликс, ‒ Так приходи завтра вечером. Непременно приходи. У меня будут все. ‒ Увы, не могу, ‒ ответил я, ‒ Я завтра в Москву уезжаю. Ни в какую Москву я не собирался, мне это только что в голову пришло, буквально в момент, пока я говорил, отчего-то решив, что непременно нужен предлог для отказа, а сказать, как есть, что не желаю его видеть больше и чаще необходимого, и что сам на себя злюсь за то, что мне до сих пор не все равно, – сказать так прямо и честно не хватало почему-то духа. Феликс нахмурился, впрочем, едва-едва, вслед за чем принужденно улыбнулся, приложил пальцы к полям шляпы: ‒ Ну, как угодно. Доброй ночи, Дмитрий, ‒ развернулся и не оглядываясь пошел к двери.

Из огня да в полымя

...есть такой тип женщин ‒ их уважаешь, ими восхищаешься, перед ними благоговеешь, но издали. Если они делают попытку приблизиться, от них надо отбиваться дубинкой.

П.Г.Вудхаус «Радость поутру»

От досады и из желания доказать себе самому, что меня не волнуют более ни настроения его, ни сам он, каков уж есть, я на другой день и в самом деле уехал в Москву повидаться с Каралли, и с совершенно определенными намерениями. К несчастью для меня, у ней тоже был вечер, на котором тоже были «все», то есть обычное ее артистическое окружение, которое я знал уже, и которое знало меня, но присутствие которого сделало неисполнимым мое отчаянное желание уединиться с нею и тем перебить другую настоятельную страсть. Однако ж, пока я сидел среди всей этой публики, воображающей, что представляет из себя нечто особенное, на том только основании, что все они одевались нелепо и говорили Бог знает какую дичь, – я все более понимал, что не хочу уж никакого уединения с хозяйкою вечера. Я всматривался в нее и с изумлением находил, что все то, и именно то, что прежде отзывалось во мне таким восторгом, теперь раздражает меня и мне противно: ее манера беспрестанно прохаживаться по комнате во время разговора, закатывать глаза, когда смеется, касаться моего рукава, чтобы все видели и понимали особенную меж нами связь, то, как она отставляла мизинец, когда подносила к губам бокал, то, как щурилась, собираясь сказать что-то колко-игривое, вот этот вот выбившийся из прически локон, упруго подрагивающий надо лбом, и даже самый звук ее голоса. До сих пор мне нравилось, как она подыгрывает мне в этой трагикомедии, изображая, как и я, будто сама верит в то что говорит, и будто все, что происходит между нами – не понарошку. Это обостряло чувства и делало историю действительно особенной. До сих пор, но нынче у меня будто глаза открылись. Я сидел напротив нее, следя за нею с кривящимся от отвращения лицом. В руках у нее был веер из черных перьев, которым она изо всех сил энергично обмахивалась. Звенели на запястьях нелепые браслеты, темные глаза, густо размалеванные черным театральным гримом, совершенно неуместным за стенами театра, стреляли беспутно направо и налево с явным намерением растравить во мне ревность. ‒ Скажите, Мишель, отчего мне всегда так жарко? Умоляю вас, скажите! ‒ патетично восклицала она, будто ответ на вопрос был ей жизненно необходим, полуголая грудь ее при этом вздымалась часто и сильно, так и норовя выскочить из глубоко декольтированного платья. ‒ Должно быть, я заболеваю, как вы считаете? Теперь, говорят, опять ходит эта ужасная инфлюэнца. Вот потрогайте лоб? Кажется, у меня возвышенная температура, ‒ продолжала она, предлагая этому самому Мишелю явно отнюдь не лоб, и краем глаза послеживая за моею реакцией в нетерпеливом ожидании собственнической вспышки. ‒ Ну что вы, Верочка, это все ваш горячий темперамент, ‒ нарочито равнодушно бросил я, в желании оскорбить эту вертихвостку, глядя на нее исподлобья. ‒ Как и у вас, Ваше императорское высочество, ‒ заявила она дерзко, ‒ ведь у нас с вами у обоих греческие корни. ‒ Да что вы?! ‒ дернул бровью я. ‒ Впервые слышу. ‒ Ну так знайте, что мой настоящий отец был греческим консулом, ‒ гордо сообщила она, явно желая прибавить себе экзотичности и не боясь при этом затесаться в ряды бастардов. ‒ Вообще-то, я имел в виду что корни мои греческие лишь территориально, но отнюдь не по крови. О вашем же незаконном отце не знает только глухой, ведь вы сами трезвоните об этом направо и налево. Она испепелила меня взглядом прищуренных глаз и, резко метнувшись в мою сторону, отвесила мне звонкую пощечину. ‒ Да как вы смеете! ‒ взвизгнула она. ‒ Помилуйте, я не сказал ничего такого, чего бы вы сами о себе не говорили, ‒ пожав плечами, отозвался я, и откинулся в кресле. ‒ Вы за это еще поплатитесь, ‒ прошипела она. ‒ Бога ради, ведите себя прилично, Верочка, на вас люди смотрят, ‒ урезонил ее я, потому что гости ее и впрямь притихли, не понимая, как им реагировать на это невозможное, даже по ее меркам, поведение и явно полагая за лучшее стать невидимыми при этой сцене физического покушения на представителя императорской фамилии. Все полагали, очевидно, что вот-вот дойдет до убийства на почве страсти, засверкают кинжалы, прольется кровь и все такое прочее, но уже через пятнадцать минут она, бросая на меня загадочные и пылкие взоры, декламировала цветаевские стихи: Я с вызовом ношу его кольцо! Да, в Вечности жена, не на бумаге. Его чрезмерно узкое лицо Подобно шпаге. Безмолвен рот его, углами вниз, Мучительно-великолепны брови. В его лице трагически слились Две древних крови. Он тонок первой тонкостью ветвей. Его глаза – прекрасно-бесполезны! Под крыльями раскинутых бровей – Две бездны. В его лице я рыцарству верна, – Всем вам, кто жил и умирал без страху! Такие – в роковые времена – Слагают стансы – и идут на плаху. В продолжение этого мини-спектакля, имевшего целью, конечно, в очередной раз обнародовать нашу связь, ежели у кого-то еще оставались на сей счет сомнения, я несколько раз порывался молча встать и уйти ‒ до того она мне сделалась, наконец, противна. Однако ж, с бессмысленным упорством в исполнении задуманного, я дождался все же момента вожделенной вседозволенности над нею, а когда момент этот настал, то со смущением и глухою злобой вынужден был признать: тело умеет лгать еще хуже меня и попросту не готово соглашаться на нелепую замену тому, чего жаждет, лишь от того, что ради этого пришлось проделать столь долгий путь в пыльном и тряском вагоне поезда. Так и вышло, что я вернулся в Петроград совершенно очумев от неутоленного желания во что бы то ни стало соприкоснуться кожей и мускулами с другим человеческим существом, войти с ним в жесткое и влажное сочленение, благоухающее потом и семенем, испытать бесценный миг вхождения в чужое тело, прогоняющий все страхи и сомнения, позволяющий забыть о себе, без остатка раствориться в горячечном единении, восторге, непристойной близости такого порядка, что ничто выше уже не подвластно человеческой природе. И в этом вот состоянии почти что полового безумия я снова оказался в столице, лишь затем, чтобы позорно капитулировать перед тем плотским зовом, от которого бежал, в удовлетворении которого клялся себе еще недавно никогда более не участвовать. И, разумеется, устремившись на этот зов, я без промедления оказался на пороге Юсуповского дворца. Мне сказали, что Феликсу нездоровится, что он никого не принимает, но готов сделать для меня исключение, и проводили в его прежние комнаты, столь памятные мне, воскрешающие в душе тот самый ворох чувств и слабостей, которому следовало бы лежать там до скончания века в тишине и забвении. Кажется, Феликс и правда не принимал никого в тот день. Во всяком случае, одет он был по-домашнему. Впрочем, больным не выглядел. ‒ Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему? ‒ изрек он, вставая мне на встречу с грацией Царевны Лебедя, с ласковой и лукавой улыбкой, которая так к нему шла. Я только глянул на него темно и бессмысленно и, игнорируя дружески протянутую для приветствия руку, резко дернул его к себе за плечи, крепко, почти жестоко обнял, успев еще уловить на лице его выражение оторопелости и даже проблески испуга, и глубоко поцеловал в губы. Он дернулся было в моих объятьях, в ответ на такое надругательство над своей волей и мнением, с которым не посчитались, да тут же обмяк, безропотно позволяя мне бесчинствовать в оттеснении его обратно на софу, в нетерпеливом срывании с него предметов одежды, в яростных захватах, оставлявших синяки и царапины, в диких, жадных почти что вгрызаниях в его рот, шею, грудь и плечи, во всем том грубом и зверином, и упоительном, что последовало за этим. Помню, он только вздрагивал подо мною и, морщась в моменты особо рьяного натиска, сильнее прогибался с глухими пораженческими стонами, мало-помалу делавшимися все более согласными и постепенно перешедшими в восторженные. Но как ни разомлел он подо мною, я видел и осознавал, что временами делаю ему больно. Однако же, мне было не до миндальничанья. Я никак не мог им насытиться, выпустить его из рук, и все вспарывал его несчастное истерзанное тело, пока у меня не вышли все силы. И потому, когда все закончилось, и я рухнул на него, выравнивая дыхание и мало-помалу овладевая собой, меня страшно изумило, что вместо того, чтобы обрушиться на меня с заслуженными проклятьями, с тумаками или вовсе позвать слуг и вытолкать меня вон, Феликс нежно огладил рукою мои плечи и поцеловал в макушку. ‒ Ну и ну, ‒ пробормотал он. ‒ А я уже начинал думать, что ты растерял всю свою мальчишескую пылкость, и в тебе теперь течет какая-то рыбья кровь. Я поднялся на вытянутых руках и заставил себя сесть на край софы, все еще ожидая разноса. Феликс, поморщившись, сел тоже, повел плечами, шеей, с сомнением оглядел поле сражения, брезгливо поднял с пола истерзанную, измятую тряпицу, в которую моими стараниями превратилась его сорочка, и снова уронил ее туда, где она лежала. ‒ Я думал, мне только показалось, а ты действительно порвал ее, ‒ сонно проговорил он, обернувшись в мою сторону и следя за тем, как я вяло привожу себя в порядок. Мне с этим было проще, я так и не разделся до конца, торопясь заполучить свой кусок удовольствия. ‒ Извини, я не очень понимал, что делаю, ‒ пробормотал я, застегивая пуговицы вицмундира непослушными пальцами. ‒ Правда? ‒ ехидно уточнил Феликс. ‒ А мне вот как раз казалось, что очень даже понимал. Может быть, больше, чем когда-либо. Знаешь, меня даже ревность охватила при мысли о том, где и с кем ты сделался таким опытным без меня. ‒ Оставь этот тон, будь добр, ‒ сказал я, проводя рукой по волосам, чтобы хоть как-то их пригладить, и усаживаясь в кресло. ‒ Имей в виду, то, что сейчас случилось, ничего между нами не меняет. ‒ Вооот как? ‒ озадаченно протянул Феликс, кажется, начиная злиться. ‒ Именно, ‒ кивнул я. ‒ Вообще-то, я только шел сказать, что готов обсудить ваше предложение. Касательно Распутина, я имею в виду, – уточнил я, сообразив, что выражаюсь не вполне последовательно. ‒ Ясно, ‒ тоже кивнул он, с ироничной деловитостью. ‒ Ну, в таком случае, ты сильно отклонился от первоначальной цели своего визита, мой милый. И не то, чтобы я не был рад твоему согласию присоединиться к нашему маленькому заговору, но вот эта вот потеря курса была очень, особенно приятна. ‒ Я не сказал, что согласен присоединиться, – поспешно уточнил я, – я только лишь готов рассмотреть такую возможность. Но мне нужно больше подробностей. В прошлый раз, признаться, я был так огорошен, что едва ли мог принять взвешенное решение. – Как скажешь, – бросил Феликс. ‒ Подробности, так подробности. Только учти, мой милый, что вне зависимости от твоего согласия или несогласия, все это должно оставаться строго между нами. Мы как-то очень уж поспешно выложили карты на стол, не взяв с тебя предварительно слово молчать. ‒ Я полагаю, об этом и упоминать не стоит, ‒ слегка оскорбился я. ‒ Разумеется, о осознаю степень секретности вашего плана. Хоть, как мне кажется, вы сами осознаете ее не вполне. Прости, Феликс, но ты не мог бы, все-таки, одеться, ‒ попросил я, наблюдая за тем, как он, совершенно голый, прошествовал через всю комнату к столику, на котором стояли напитки и бокалы, и будучи не в силах оторвать глаз от перекатывания его упругих ягодиц при ходьбе. ‒ А тебя что-нибудь смущает? ‒ весело поинтересовался он. ‒ Митя, милый Митя, вот теперь я тебя узнаю. Но должен же я поухаживать за гостем. Тебе наверняка хочется пить после свершенных трудов. Бренди, вино, наливки? ‒ Прошу тебя, оденься. Что, если кто-нибудь войдет, ‒ прошипел я, косясь на дверь. ‒ Пять минут назад тебя это мало интересовало, ‒ дернув бровью, бросил он. ‒ Я полагаю, вино для тебя теперь будет, что вода. Я бы предложил твоей любимой водки, но у меня ее нынче не водится. Стало быть, бренди в самый раз, ‒ задумчиво проговорил он, будто важнее этого решения на свете ничего не было. ‒ Держи, ‒ он вернулся ко мне, протягивая наполненный бокал. Я изо всех сил старался смотреть ему в глаза, лучившиеся победоносным каким-то весельем, и не опускать взгляд к югу от экватора, но получалось не вполне, особенно, когда он приземлился на диван подле меня, и принял в вызывающе расслабленную позу. ‒ Скажи, ведь Освальд не просто так возник? ‒ спросил я его, охваченный внезапным подозрением. ‒ Ведь это ты его подослал? ‒ Я?! ‒ искренне поразился Феликс. ‒ С чего бы мне заниматься таким нелепым сводничеством? Я поморщился: ‒ Прошу тебя, довольно лжи. Я хочу, наконец, понять, что происходит? Чего ради Рейнер стал отираться вокруг меня, какова печаль до этого дела Бимбо, и отчего ты вдруг возжелал встречи со мной? Все это только из-за Распутина или? Феликс помолчал, неотрывно глядя мне в глаза, и все также, не отводя взгляда и даже не моргнув, тихо проговорил: ‒ А что, если «или»? Я хмыкнул, покачал головой, не сдержав дурацкой счастливой улыбки, вылезшей на мои губы совершенно по-свински, не спросясь. ‒ Ну да, конечно, Бимбо нас с тобою обвенчает, а Освальд будет шафером: вот и весь твой коварный план, ‒ проговорил я, изо всех сил стараясь быть небрежным и циничным. ‒ Митя, кто-то должен прихлопнуть эту гадину Распутина. Теперь или никогда! А кто, как не мы?! И коли это станет поводом нам с тобою снова сойтись, так отчего бы и нет. Одним выстрелом убьем двух зайцев. Или как там говорят? Помнится, ты хвастался, какой ты отличный стрелок! Вот и будет кстати. Разве тебе самому не приходило в голову то же самое? Брось, не отрицай! Я знаю, что ты был в одной связке с Николаем Николаевичем, который спал и видел ‒ устранить «старца» к чертовой матери! Я знаю об этих ваших сборищах у Михен, и о том, какое пустозвонное бряцанье копьями на них происходило, и что большая часть великих князей в этом деле заодно, а вы редко бываете в чем-то заодно, так что случай такой дорогого стоит. Они все, как один, встанут на нашу защиту, если только возникнет необходимость. Я знаю о твоих разговорах с Эллой и Джунковским. Не удивляйся, мне многое известно! Да только от одних разговоров дело с места не сдвинется! И промедление смерти подобно. Ты посмотри, куда катится страна! Ну, разве ты не согласен?! Надо действовать, Митя! Действовать! ‒ Абсолютно с тобой согласен. И, для начала, надень штаны, ‒ в который раз попросил я. Феликс поднял с пола брюки и, несколько рисуясь, стал натягивать их на себя, игнорируя необходимость предварить их исподним. ‒ Теперь доволен, пуританин ты этакий? ‒ с улыбкой поинтересовался он и набросил на плечи халат. ‒ Да. Так мне будет куда как легче воспринимать информацию, ‒ предельно серьезно кивнул я. ‒ А теперь рассказывай все с самого начала. ‒ Так-таки и с начала? ‒ с сомнением уточнил Феликс. ‒ Сначала было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… Я думаю, с начала будет долго и скучно, а ты и без того утомлен, ‒ лукаво заметил он. ‒ Ничего, я как-нибудь выдержу, ‒ заверил его я, не в силах стереть с физиономии маску греховодника, образовавшуюся как бы в тон его реплике. ‒ Ну, хорошо. Шутки в сторону, ‒ посерьезнел вдруг Феликс. ‒ Не мне тебе рассказывать, как мы годами наблюдали эту отвратительную картину: какой-то гнусный проходимец назначает и увольняет министров и генералов, помыкает церковными иерархами. И вот теперь уж явились основания полагать, что он вознамерился низложить государя, посадить на трон больного наследника, объявить императрицу регентшей и заключить сепаратный мир с Германией. ‒ В самом деле, до меня тоже доходили такие слухи, ‒ нахмурился я. ‒ Я знаю о бесчисленных попытках лучших людей России открыть глаза государю, увенчавшихся полным провалом, ‒ продолжил он почти что горестно. ‒ Я понял, что надежды переубедить его нет. Мысль эта не давала мне спать. Я совсем потерял покой. Ты знаешь, я решился даже на откровенный разговор с Родзянкой [5]. Я надеялся, что уж у такого мудрого государственного мужа имеется решение, что что-нибудь делается для устранения этой ужасающей проблемы, тайно, медленно, но верно. Мне хотелось, чтобы он меня успокоил. И что бы ты думал он мне на это ответил? Я обнаружил в нем, к своему ужасу, ту же растерянность и отчаяние, коими был пропитан сам. Оказалось, он совершенно не представлял, как можно было действовать, когда все министры и приближенные к его величеству ‒ люди Распутина. По его мнению выход был один ‒ убить негодяя. Но он полагал, что не найдется в России смельчака, способного решиться на подобное. Я тогда смолчал в ответ на констатацию им этого факта, потому что, признаюсь, трусил сделать шаг вперед. Короче говоря, я ушел от него ни с чем, и, пожалуй, еще в большем смятении. Но именно с этого дня мысль о необходимости устранить мерзавца, пусть и через убийство, прочно засела в мою голову. Мало-помалу я сделался, как одержимый. Я буквально ни о чем ином не мог думать. И так совпало, что об ту пору нам нанес родственный визит Николай Михайлович. Он обратил внимание на мой бедственный вид ‒ бледное лицо, черные круги под глазами, ‒ и поинтересовался, хорошо ли я себя чувствую. И я, не имея к тому никаких планов, неожиданно для самого себя открылся старому Бимбо. Он выслушал меня внимательно и сочувственно и признался, что будь помоложе, то и сам бы помышлял, пожалуй, о подобном, но не в его возрасте в такие дела впутываться. Сказал, что действовать в одиночку мне никак нельзя, что всему делу нужно придать больший вес, что наемные убийцы не годятся, а все лучше выполнить самостоятельно, обещал подумать и назвать мне имена тех, кого можно было бы привлечь к заговору. И очень скоро назвал тебя. Рассказывал, что ты там в Ставке прямо горел желанием отстранить Распутина от влияния на управление страной, и готов был чуть ли не на все. Рассудил, что ты, конечно, пылок и порывист, но если тебя не направить, то сам ни на что не решишься, а вот объединившись с другими, можешь быть полезен. Я и сам, признаться, думал о тебе еще до его рекомендаций. Мне Берти Стопфорд рассказывал про твои пламенные речи на вечере у Михен, и про то, что ты в Английском Посольстве говорил. Но я Николаю Михайловичу прямо сказал, что дружба наша давно разладилась, и я не смогу при нынешних отношениях (которых, честно говоря, и вовсе нет), явиться к тебе с такими мыслями и предложениями. Он тогда пообещал все устроить, хотя не объяснил, как. ‒ Зачем, спрашивается, были такие сложности? ‒ Брось, Митя! Разве ты не избегал меня? На каждый прием, где мы с тобой могли встретиться, я являлся и обнаруживал, что тебя почему-то нет. И я пришел к выводу, что ты попросту от меня прячешься. ‒ Глупости! У меня и в мыслях не было от тебя прятаться, ‒ горячо возразил я. ‒ Ну да, конечно… ‒ с нескрываемым упреком заметил он. ‒ А Рейнер-то каким образом во всей этой истории получился? ‒ задал я давно мучивший меня вопрос, возвращаясь к нашей теме. ‒ О, это была прямо воля счастливого случая! ‒ как-то обрадованно воскликнул Феликс и самозабвенно занялся своим излюбленным делом ‒ сплетнями. ‒ Вообрази, я ведь не видел его с самого Бородина, и уж думать о нем забыл, как вдруг, получаю от него послание... записку. Дескать, вы, должно быть, меня не помните, но мы вместе учились в Оксфорде. Большой был соблазн не ответить вовсе или ответить в духе "кто вы такой, я вас не знаю, как вы смеете меня беспокоить". Но мне было слишком любопытно, что ему от меня надо. Ведь Оззи никогда не делает ничего просто так, чтоб ты знал. В общем, договорились о встрече, а там, слово за слово, и он попросил меня свести его с Николаем Михайловичем. Я тогда в толк взять не мог, зачем ему сдался старый греховодник, от ответа он скользко ушел. ‒ А тебе не приходило в голову, что твой университетский друг нынче самый настоящий штатный шпион при Британском Посольстве? ‒ поинтересовался я. ‒ И что старый Бимбо, эта завзятая балаболка, для него ‒ просто лакомый кусочек. Просто-таки сиди сложа руки и жди, когда тебе все сплетни из высшего света преподнесут на тарелочке с голубой каемочкой. ‒ Ох, Митя, вечно ты все усложняешь и во всем видишь интриги и козни! ‒ с досадой отмахнулся Феликс. ‒ Придворная жизнь, ей-богу, превратила тебя в параноика. Отвечая на твой вопрос. Нет, не приходило. Я только подумал, что это, пожалуй, будет забавно, поглядеть на такую нелепую комбинацию как Оззи и старый жирный лис. Сперва хотел вручить ему рекомендательное письмо, но после решил, что не должен упустить ничего из этого водевиля и представил их друг другу лично. Видел бы ты, какую стойку делает Бимбо на Освальда! Но тут уж, я полагаю, ему не перепадет. Оззи теперь у нас строгий блюститель нравственности. Вернее, собственной репутации. Имей в виду, он твердо намерен сделать большую политическую карьеру. ‒ С чего бы мне это иметь в виду? ‒ удивленно выгнул бровь я. ‒ С того, что ты сам, как мне показалось, снова делаешь на него стойку, ‒ лукаво ответил Феликс, излишне внимательно следя за моей реакцией. В ответ я только фыркнул. ‒ Ты снова станешь это отрицать? ‒ скептически поинтересовался Феликс. ‒ А что мне остается делать, когда у тебя опять завелась эта нелепая фантазия. Мне нет никакого дела до Рейнера, ‒ пожал плечами я. Теперь пришел черед Феликса фыркнуть. ‒ Ну да! ‒ изрек он. ‒ Именно поэтому ты и примчался среди ночи на его зов, едва спрыгнув с подножки вагона. ‒ Боже мой, избавь меня от этих нелепых домыслов! ‒ взмолился я. И вообще, ты постоянно отвлекаешься от темы. ‒ Ну, как скажешь, могу и не отвлекаться, ‒ лукаво заметил Феликс. ‒ Вернемся к нашим баранам. Вскоре на вечере у Бимбо, я встретил Освальда, уже как будто по-свойски вхожего в салон Николая Михайловича. Мы оба засиделись у него допоздна и оказались последними гостями. И выяснилось, что Рейнер через Бимбо уже посвящен в мои намерения, и всею душою их разделяет. Вроде бы, чуть ранее Оззи в присутствии Бимбо от имени Британского Посольства выразил озабоченность распутинской темой, и получил горячие заверения в том, что не все наше общество так инертно, как полагают союзники. Он тут же заявил мне о своей готовности оказать поддержку, коль скоро его участие останется втайне, поскольку в противном случае он, понятно, рискует скомпрометировать Миссию. Мы в тот же вечер принялись разрабатывать план. Тогда мы еще не вполне отказались от надежды обойтись без крови, например, откупиться от Распутина деньгами, а убийство приберегли на крайний случай. Одно было ясно, при любом раскладе нужно было каким-то образом войти в доверие к Распутину. И это ты совершенно справедливо отметил в прошлый раз. Жаль только, не выслушал меня до конца. Мы вполне отдавали себе отчет, что просто так он к себе не подпустит, и надобно стать для него человеком его круга. Не лишним было это и для того, чтобы в точности знать о его политических шагах и убедиться в том, что мы не ошибаемся относительно его зловещей роли в судьбе России. Но уж, конечно, безусловная близость к «старцу» была необходима, собственно, для исполнения приговора. Не станешь же стрелять в него из-за угла, полагаясь на волю случая и удачу! Тут надо действовать наверняка, и мы до сих пор колеблемся между расстрелом в упор либо отравлением. Но, повторюсь, для того и другого нужно быть вхожим в его дом. ‒ И как же ты намерен это провернуть, когда всему свету известна враждебность твоего семейства к старцу? ‒ Ну, Митя, если матушка моя допускала какие-то там высказывания по его адресу, и отец пытался сбросить Распутина с пьедестала, так это еще не значит, что я обязан придерживаться того же мнения. Короче говоря, для начала я решил сказаться больным и явиться к нему просителем об исцелении через Муню Головину, которая давно состоит при нем в доверенных лицах и при этом, как ты знаешь, моя давняя приятельница. Повод этот оказался беспроигрышным. Распутин обожает демонстрировать свои целительские способности, и рад был заполучить меня в качестве лица, зависимого от его хваленого дара. Теперь визит мой в любое время не вызовет ни малейшего подозрения, ведь, будь я хоть трижды его противником, что может быть более правдоподобным, чем готовность поменять взгляды в обмен на вожделенное исцеление? Так что мы можем действовать, когда только будем готовы. ‒ Так ты уже бывал у него или еще нет? ‒ уточнил я. ‒ Со дня на день рассчитываю получить приглашение, ‒ самодовольно бросил Феликс. ‒ Понятно. ‒ Ну? Что ты теперь скажешь? С нами ты или нет? ‒ Право, не знаю, Феликс. Я всячески разделяю твои чувства к этой гадине, но все же идти на убийство безоружного человека… Ты ведь и сам сказал, что испытываешь сомнения и колеблешься. Для начала надо хотя бы увериться в том, что он в самом деле представляет из себя столь могущественную силу, какую сделало из него общественное мнение, узнать его планы. И потом, я все-таки не теряю надежды на благоразумие Ники. Я думаю, его можно переубедить, если он будет вдали от Царского, и если действовать исподволь, не так прямолинейно, как прежде, не бить его в лоб, а мягко внушать ему мысль о губительности создавшегося положения… ‒ Ты полагаешь, у тебя получится? ‒ с сомнением изрек Феликс. ‒ Как знать. Но попробовать надо. Для начала я намерен снова добиться назначения в Ставку, чтобы быть при Ники неотлучно, снова завоевать его доверие, знать, чем он дышит и что думает. ‒ Что ж, может, ты и прав. Попытайся. Пока я буду входить в доверие к Гришке. Попробуем действовать с двух концов, а там видно будет, чья игра вернее. [4]       “Curiouser and curiouser” cried Alice… ‒ (англ) Всё страньше и страньше! ‒ вскричала Алиса. (Освальд цитирует Льюиса Кэррола «Приключения Алисы в стране чудес») [5]       Родзянкой ‒ Имеется в виду Михаил Владимирович Родзянко ‒ Председатель Государственной думы III - IV созывов

Весенние веяния

В начале марта 1916-го, был уволен с военной службы, а в апреле исключен из членов Государственного Совета военный министр Сухомлинов. Его называли главным виновником плохого снабжения армии, когда к весне 1915 обнаружился большой недостаток снарядов и другого военного снаряжения. Ники тогда, скрепя сердце, согласился на увольнение его от должности военного министра и на производство следствия, в душе продолжая верить в невиновность Сухомлинова. С его стороны это была явная уступка общественному мнению. Однако, в ходе расследования деятельности Сухомлинова на посту министра, вскрылась, в довесок к прочему, паскуднейшая история с бывшим внештатным агентом Московской полиции Николаем Соловьевым, нечистым на руку дельцом и фальшивомонетчиком, который втерся в доверие к жене Сухомлинова и через нее добился протекции министра, и даже работы в контрразведке. Бывший военный министр был арестован и находился в заключении в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, пока продолжалось следствие. Кажется, в октябре шестнадцатого года Сухомлинова перевели под домашний арест, где он оставался до февральской революции, когда уже новая власть признала его виновным в измене, в бездействии и взяточничестве, поместив сперва в Трубецкой бастион, а после ‒ в «Кресты». Как говорится, что ни порог, то запинка. Впрочем, заместитель Сухомлинова Поливанов, немало содействовавший краху своего предшественника, старательно собирая данные, которые могли бы служить для обвинения, и сам пробыл на своем посту меньше года. Бог шельму метит!

***

В апреле 1916-го в Петроград прибыли делегаты французского правительства Вивиани и Альберт Тома. Они посетили Ставку, где получили приглашение к обеду в присутствии Ники. Рассказывали, что за царским столом они вели себя довольно развязно, в то время как император был с ними весьма любезен. Позже от самого Ники я узнал, что во время своего пребывания в России они вообще стали сильно забываться, выдвигая немыслимые требования: предлагали, к примеру, послать на Западный фронт для помощи французам чуть ли не полумиллионную русскую армию, высказались о необходимости дарования польскому народу целого ряда льгот и все в таком духе. Разъезжая по России, эти наши республиканские друзья появлялись на заводах, во всевозможных комиссиях, комитетах, союзах, думских заседаниях, завтракали и обедали с общественными деятелями, и везде их принимали с распростертыми объятьями. Меж тем, эти люди преследовали цели, ничего общего с войной не имевшие. Находясь в тесном контакте с социалистами всего мира, не исключая немецких, они подлым образом вводили в наши министерства шпионов, докладывавших им обо всем у нас творившемся. Гастроли их по России много содействовали, в конечном счете, постепенному переходу наших оппозиционных кругов в революционные. В начале мая Аликс с наследником и княжнами снова побывала в Ставке, чтобы поздравить Ники с днем рождения. Характерной и настораживающей особенностью этого визита стало то, что начальник Штаба генерал Алексеев нашел допустимым выказывать нерасположение к императрице демонстративными отказами от приглашений к высочайшему столу. Надо сказать, что поведение Алексеева встречало горячее одобрение его подчиненных, в то время уже находившихся в постоянном контакте с оппозиционными членами земского городского союза. Офицеры штаба не стеснялись открыто высказываться, что не раскаиваются в том, что их образ мысли не подходит носимому ими мундиру, и такое направление не только не осуждалось окружающими, но многим даже импонировало. Вдохновителем по внедрению революционного духа в штабах и руководящих военных сферах был Гучков, который в бытность свою председателем Государственной думы второго созыва при каждом удобном случае старался дискредитировать императорскую семью и даже принимал участие в подпольной работе. Личность его вызывала настолько мало доверия, что за ним было установлено наблюдение, от которого он позже освободился благодаря товарищу министра внутренних дел Джунковскому. Владимир Федорович отдал распоряжение о прекращении наблюдений не только за Гучковым и ему подобными лицами, но также и за пропагандой в войсках, мотивируя это нежеланием оскорбить военное начальство недоверием к его умению охранять внутренний распорядок в частях. В мае, при проезде царской семьи в Севастополь, на киевском вокзале их встретила вдовствующая императрица. В то время Мария Федоровна, покинув Аничков дворец, переселилась в Киев, как бы подчеркивая тем самым, что не желает даже находиться в одном городе с невесткой. Таким образом в Киеве образовалось что-то вроде второго двора, оппозиционного Царскому Селу. Среди лиц двора тети Минни главной темой была и оставалась критика Аликс, каждый поступок которой строго осуждался не только в ближайшем окружении, но и в присутствии лиц местного общества, что давало обильную пищу думским оппозиционным кругам, жаждавшим подобных сенсаций. Из Севастополя Аликс с девочками вернулась в Царское, а Ники с Алексеем – в Ставку, где он безвыездно провел все лето, оставив при себе наследника. Время от времени Аликс и дочери навещали своих мужчин, оставаясь всегда на жительстве в своем поезде. Их приезд неизменно вносил разнообразие в монотонную жизнь Ставки, где ежедневно за завтраками и обедами появлялись кроме постоянных приглашенных особ свиты и военных агентов еще и офицерские чины Ставки, получавшие приглашение по установленной очереди.

Под сенью девушек в цвету

Меньше всего заслуживает доверия ранняя зрелость; юный чертополох куда больше похож на дерево, чем юный дуб.

М. фон Эбнер-Эшенбах

Страшновато очутиться в доме, где обитают закадычные дружки такого кровожадного чудовища, как моя тетя Агата.

П.Г.Вудхаус

В тот день я был отменно в духе и, честно сказать, жаль было тратить такое настроение на Царское. Гораздо с большей охотой я налимонился бы с кем-нибудь из приятелей и погонял бы по городу на моторе. Вместо этого пришлось трястись в поезде с тем, чтобы отбывать родственно-верноподданническую повинность. Что поделать, Аликс крайне ревниво относилась к моему обязательству наносить ей визиты при каждом приезде в город. Должно быть, таким образом ей хотелось еще прочнее утвердиться в образе правительницы, ведь будь здесь Ники, я действительно был бы обязан явиться к нему, оказавшись в родных пенатах. То есть, строго говоря, являться к нему я обязан был как к императору, но не в его отсутствие к ней. И, строго говоря, прямо это никогда не высказывалось, но во мне давно поселилось подозрение, что не родственные чувства движут ею, когда она высказывает обиду, стоит мне манкировать визитом. Нет. Принимая у себя министров с докладами и посылая Ники в Ставку депеши с настоятельными советами, она в самом деле возомнила себя правительницей, его представителем в столице со всеми, как ей казалось, соответствующими привилегиями и почестями. Как бы то ни было, настроения мне это не испортило. День был солнечный, Царское село под ярким голубым небом глядело весело и приветливо, и я с дурашливой улыбкою проделал путь от вокзала до Александровского дворца, вертя головою, как молодой воробей на ветке. Однако же, Аликс заставила себя ждать. Приехав к назначенному мне времени на чай, я обнаружил, что ее нет во дворце. Как мне было объявлено, они с княжнами все еще не вернулись из госпиталя. Зато в гостиной обнаружился дожидавшийся их Гавриил, также приглашенный к чаю. Мы коротали с ним время за беседой, в общем, довольно скучной, и я мало-помалу стал ощущать, что в брюхе у меня уже урчит от голода. – Однако, неплохо бы теперь и пожрать, как считаешь, Габра? Шутка ли! Уже час ждем! – бросил я, глянув в очередной раз на часы. – Как говорят у нас в полку, дело движется к обеду, я с горы на жопе еду. – Очень грубо говорят у вас в полку, Дмитрий Павлович, – раздался у меня за спиной женский голос с до боли знакомым акцентом. Я похолодел. Опять влип. Хорошо еще, до конца не успел процитировать! – Вот потому-то я и не рвусь в полк, тетушка, – беспомощно проблеял я, с бледной улыбкой на лице, – Там разговоры грубые, шутки ужасны, дела для меня нет, постоянное пьянство и вы видите, что сталось с моим нравственным уровнем, – с этими словами я отвесил ей шутовской поклон и замер, не разгибая хребта. Она застыла, очень внимательно разглядывая меня, кажется, почуяв фальшь. Но, игнорируя ее убийственный взгляд, я лихо распрямился, смело подошел к ней и бесстрашно поцеловал у ней руку. – Тетя Аликс, милая, как ваше здоровье? – сладко пропел я, прекрасно зная, что это безотказная тема. Уж что-что, а свои болячки Аликс обсуждать обожала и тому, кто готов был ее слышать, могла простить, кажется, все, что угодно. – Боюсь, мне нечем похвастаться, Дмитрий, – посетовала она, мгновенно смягчаясь. – Что такое?! – нахмурился я. – Вы вошли такая бодрая и прямая, я сразу подумал, что спина вас нынче совсем не беспокоит. – Спина, слава богу, лучше, а вот сердце! Ах, Дмитрий, сердце у меня прямо не на месте. Доктора говорят, оно сильно увеличено. – Не стоит так переживать, меня доктора тоже пугают тем, что у меня сердце перемещается, но я, как видите, все еще жив! – заявил я, отчаянно импровизируя. – А когда не думаешь о болезнях, они сами уходят. – Если бы это было так просто! – покачала она головой. – Все это с тех пор, как Ники стал брать с собой в Ставку Алексея. Я так беспокоюсь, что за ним там плохо смотрят. – Ну что вы, тетенька! Уверяю вас, там за ним отлично смотрят. В Ставке вообще все только и делают, что друг за другом смотрят, – заверил ее я, с ухмылкой, мол, вы понимаете, о чем я. – Вот все бы тебе шутки шутить! – упрекнула меня она, однако ж, против воли улыбнувшись. – А где же девочки? – поинтересовался я. – Пошли привести себя в порядок. Мы все были в госпитале, потому и заставили вас ждать. Очень была сложная операция. Нам троим пришлось ассистировать. – Уверен, все прошло успешно. – Дай-то Бог… В комнату вошли старшие княжны, – обе в форме сестер милосердия. – Татьяна, Ольга, как это понимать? – нахмурилась Аликс. – немедленно ступайте к себе и переоденьтесь. – Ах, мамочка, мы так устали, и какая разница, что на нас надето, – с досадой отозвалась Ольга, кажется, и не думая никуда уходить. – К тому же, потом снова в госпиталь возвращаться. – Ничего не хочу слышать. Это одежда для работы, а вы теперь дома, – непререкаемо изрекла Аликс, – И потом, у нас гости. – Ну какой же это гость? Дмитрий свой, – обронила Ольга безжизненным от усталости голосом, с наслаждением откидываясь в кресле, и как бы игнорируя материн приказ. – И Гавриил тоже, – тактично добавила Татьяна, при виде того, как стушевался Габра, о котором все, кажется, забыли. – Тетя Аликс, милая, давайте в самом деле без церемоний, – с лучезарной улыбкой взмолился я. – Я в форме, Габра в форме, девочки в форме – все на равных! Среди нас, напротив, кажется, только вы выделяетесь. К тому же, честно говоря, есть хочется уже нестерпимо. Аликс поколебалась, но, видно, сочла, что морить гостей, и без того прождавших их так долго, голодом – есть еще худшее нарушение этикета, чем ненадлежащее к столу платье. – Ну хорошо, Бог с вами. Нет у меня сил с вами бороться, идемте к столу, – устало сказала она. За столом Габра сидел прямой и очень официальный, и не знал, что говорить. И когда он раскрыл, наконец, рот, все как бы с удивлением обернулись, обнаружив его присутствие. – Здоровы ли Мария Николаевна и Анастасия Николаевна? – спросил он невпопад. – Здоровы. – Отчего же они к нам не присоединились? – Они наказаны обе. Вчера, как сговорились, дурно отвечали – одна по истории, другая по французскому, и сегодня должны были приготовиться отвечать вдвое больше обыкновенного, и пока не ответят – к столу не являться. Разделавшись с едой, перешли в сиреневую гостиную Аликс, где чинно и скучно пили кофе и слушали о недомоганиях Аликс, пока маленьким демоном не влетала в комнату Анастасия. Без лишних церемоний, она шлепнулась ко мне на колени, щелкнула меня по носу и принялась скороговоркой упрекать: – Дмитрий-Дмитрий! Как же я тебе рада! Как давно ты у нас не был! И на письма мои отвечать перестал! Почему ты к нам совсем не приезжаешь?! Я скучаю, а ты не приезжаешь! – Дорогой мой Швыбзд, – ответил я, вздохнув, как лошадь, – знала бы ты, сколько у взрослых дел, не задавала бы таких вопросов. – Нуууу, начинается! – насмешливо выдала Татьяна. – Не слушай его, дела Дмитрия не для детских ушей! – Я уже не ребенок! – возмутилась Анастасия. – И не для девичьих – подавно, – припечатала Ольга. Мария вошла в комнату неспешно, как бы извиняясь своего присутствия. Созревание округлило ее фигуру, и она, особенно на фоне изящных и статных старших сестер, страшно смущалась себя такую. И все же эта отроческая полнота удивительным образом ее не портила. Она была ужасно хорошенькая в этом, еще не до конца завершившемся преображении из ребенка в молоденькую барышню. Хороша была ее мягкая, нежная улыбка, никогда не сходившая с ярких пухлых губ, хороша была копна вьющихся волос, необыкновенно пышная, но лучше всего был ласковый лучистый взгляд больших распахнутых глаз. Вслед за нею протиснулась в полузакрытую дверь бульдожка Татьяны Ортипо, очень смахивавшая на Феликсового Панча, и в завершение кавалькады – любимец Анастасии Джимми – крошечный японский хин. Отдышливо хрипя и выкатив круглые свои глазищи, Ортипо вразвалочку направилась ко мне. Я потянулся, чтобы погладить приветливую толстушку, и она радушно обслюнявила мне всю руку. Джимми уселся в нескольких шагах и звонко затявкал, привлекая к себе внимание, а затем, обойдя стороною бульдожку, запрыгнул ко мне и полез целоваться, облепляя мне мундир линявшей с него длинной шерстью. Анастасия заливисто расхохоталась, когда в порыве нежности ее псина принялась грызть мой нос.             – Как дела в госпитале? – вежливо поинтересовался я.             – Я думала, тебе это совсем неинтересно, – удивилась моему вопросу Ольга.             – Напротив! Очень даже интересно! – горячо возразил я.             – Мари рассказывала, что в ее госпиталь в Восточной Пруссии, ты являлся только за тем, чтобы затеять флирт с хорошенькими сестрами, – упрекнула меня Татьяна.             – Гнусная клевета, Татьяна Александровна! – закипятился я. – Не было там ни одной хорошенькой сестры, включая мою собственную. Ну согласитесь, наряд медсестры прямо уродует ее. Ей-богу, она в нем похожа на чучело! В толк не возьму, к чему себя так обезображивать?! Я не говорю про присутствующих дам, вас-то что угодно украсит, вернее вы сами украсите собою любой наряд. Но, честное слово, городские платья Марии гораздо более к лицу, и любой, кто честен и прям, согласился бы со мной.             – Как не стыдно дразнить Марию?! – принялась отчитывать меня Ольга. – Она ведь страдает от твоих насмешек, и ты это видишь! И потом, работа в госпитале – ее спасение.             – Да ну! – выпалил я. – И чем таким важным она там занята?! Она ведь даже не ухаживает за ранеными, а только следит за хозяйством и скандалит с главным врачом, против которого интригует и мечтает его выжить из госпиталя. Работы для нее там так мало, что она еще напросилась руководить комитетом тети Эллы в Пскове, где, я уверен, тоже бьет баклуши и важничает. Живет в какой-то грязной избе при монастыре, да еще с каким-то старцем, которому пятки готова лобызать. Срамота!             – Да как же ты не можешь понять, ведь в этом вся ее жизнь! – оскорбилась за Мари Татьяна, и прямо раскраснелась от досады на меня. – Она сама мне говорила, что не представляет, что станет делать после войны. Да и теперь… Что бы она делала теперь, если бы не это? – Вероятно, исполняла бы протокол Шведской принцессы. Что было бы вовсе не смертельно, – пожав плечами, ответил я, уже осознавая ее правоту, но не в силах пойти на попятный.             – Но эта жизнь была мучительна для нее! – возмутилась Ольга.             – Она ведь сама согласилась на это замужество, – парировал я, чувствуя, что меня заносит. – Никто, кажется, в цепях к алтарю не вел, так ведь? Попытки усидеть на двух стульях одновременно никого еще до добра не доводили. Ее вот довели до псковского госпиталя и вонючей хижины старца. Стало быть, следовало уж играть свою роль до конца, либо с самого начала твердо стоять на своем.             – Как Ирина? – хитро прищурившись, бросила Татьяна.             На это у меня не нашлось слов, и я невольно опустил глаза. Повисла неловкая пауза.             – Ирина – не великая княжна. С нее не так строго спрашивается, – резонно и как бы примиряюще заметила Аликс. – И довольно сплетничать. Покажите-ка лучше Дмитрию Павловичу альбомы.             – Я принесу-принесу! – выкрикнула Анастасия, сорвалась с места и, феноменально громко топая, умчалась куда-то. Вернулась она уже через минуту, с тяжеленными фотоальбомами в руках, и пока я сидел между Ольгой и Татьяной, разглядывая фотокарточки раненных, следила за процессом, свесившись через спинку дивана. – Смотри, Дмитрий! Смотри, вот этот вот, с черными усиками… – с хитрой мордочкой начала было Анастасия, тыча пальцем в снимок. – Не лезь, куда тебя не просят! – обрубила ее Ольга и, резко захлопнув альбом, густо залилась краской. Я и сам уж заметил, что один и тот же брюнет как-то слишком уж часто повторяется от снимка к снимку, что не могло не вызывать подозрений. Теперь, благодаря пронырливому Швыбзду я точно знал, предметом чьих грёз он имел честь быть. – Мария, а как твои занятия верховой ездой? – спросил я, желая замять неловкость, однако же, не удержавшись от заинтересованного взгляда в сторону стушевавшейся Ольги. – Совсем плохо, – посетовала Мария. – У меня неважно получается. Так учитель говорит. А из этих, – она махнула рукой на сестер, – никто никогда не хочет составить мне компанию. Вечно они в госпитале своем. Мне нужно много практиковаться, а одной скучно, – посетовала она и надула губы. – Так едем сей же час? – предложил я. – На улице прелесть, что за погода! Мария весело закивала и даже в ладоши захлопала. – Я знала, что на тебя, Дмитрий, можно положиться! – воскликнула она. – Кто с нами?! – А что, я бы не прочь, – подхватилась Татьяна. – И я! – обрадовалась Анастасия, которая вечно была за любой балаган, лишь бы на месте не сидеть. – Габра? – вопросил я моего молчаливого сородича. – Ну, разумеется! – с достоинством кивнул этот заядлый лошадник. – Ольга? – я сознательно сделал тон мягче и даже просительно склонил голову набок, заранее ожидая возражений от старшей княжны, сделавшейся последнее время жуткой домоседкой. – Так ведь скоро в госпиталь возвращаться, – поспешно отговорилась она. – Да только ведь через час еще, – напомнила ей Татьяна. – Не хочется что-то. У меня голова болит. – Нельзя же вечно запираться в четырех стенах. Так и жизнь пройдет, – упрекнула ее мать. – Хотела бы я знать, когда же меня в этом доме, наконец, оставят в покое! – воскликнула с досадой Ольга, резко поднимаясь с места и быстрым шагом направилась к двери. – Сию минуту остановись, – непререкаемым тоном проговорила Аликс. – Мы с тобою еще не закончили разговор. Предвидя, что ни к чему хорошему это не приведет, я, сделав страшные глаза, громким шепотом проговорил: – Барышни, Габра, пора сматывать удочки! Бежим! И все мы на цыпочках устремились вон из зала. На дворе изо всех сил дуло солнце и в воздухе были разлиты ароматы цветения. Одно удовольствие – проехаться по Царскосельскому парку наперегонки или просто так. Лошади шли бодрой рысью, радостно пофыркивая, довольные, что их вывели из стойл. Настроение у всех было отменное, свежий воздух пьянил, ветерок холодил лицо, а от скачки кровь быстрее бежала в жилах. Право, лучше бы было Ольге отправиться с нами, чем пререкаться, нарываясь на часовую проповедь маман! Но у каждой зверушки свои погремушки. Когда Мария первая пожаловалась на усталость, решили спешиться и передохнуть на небольшом лугу. Мы с Анастасией тут же затеяли шуточную дуэль на веточках. Сражалась она, надо сказать, рьяно и отчаянно, порядочно меня погоняв и в итоге «заколов». Я в корчах шлепнулся наземь и, хрипя, что было сил, возопил: «Я умираю, сжальтесь!», – но неумолимый бесенок торжествующе водрузил мне на грудь пятку и победоносно вознес к небу свой «клинок». – Вот, наконец, и нашлась невеста для Дмитрия. Куда ему была Ирина?! – со смехом изрекла наблюдавшая эту сцену Татьяна. – Не понимаю, куда смотрит мама? А вы бы видели, какие письма она ему в полк пишет! – Любовные? – сконфуженно поинтересовался Габра. – Любовные?! Дмитрию?! – фыркнула Татьяна. – К чему ему это? Ну что вы! Там сплошная клоунада, вот в таком вот духе. Вы только гляньте на них – два сапога пара! Мы с Анастасией в это время, презрев эти взрослые умствования, принялись мучать несчастную Ортипо, которая, увидев мои корчи на земле, сочла, что это с нею я решил поиграть, и прибежала меня обслюнявить. Бедное создание попало ушами в капканы моих рук, в то время как Швыбзд коварно щекотала ей бока. Бульдожка извивалась коротеньким своим округлым тельцем, восторженно рыча, повизгивая и выкатывая на меня глаза, а я вторил ей ответным рычанием, не уступая и в деланье страшных рож, старательно подражая ее повадкам. – А ты почему знаешь, что они там пишут? – спросила Мария старшую сестру. – Он сама мне показала. Просила ошибки исправить. Жаль, Дмитрию некого было попросить о том же, а заодно засадить его за чистописание. Почерк у него – хуже некуда. Той весною поползли в семье слухи, что будто бы кузен мой Борис Владимирович сватался к Ольге. Уж не знаю, сколько в том было желания самого Бориса, кажется, вообще никогда не стремившегося связать себя узами брака и прославившегося своим распутством и полным пренебрежением институтом репутации. Думается мне, сватовство это исходило скорее от его матери, Марии Павловны старшей, которая всеми правдами и неправдами старалась протиснуться поближе к трону. Конечно, усадить одного из своих сыновей на престол через брак со старшей дочерью императора при смертельно больном наследнике, было не самой призрачной фантазией. Однако же идея эта не просто не пришлась ко двору в Царском, но и была глубоко антипатична столь щепетильной матери, как Аликс. Не знаю, о чем думала Михен, проталкивая кандидатуру именно Бориса. Надо было совсем не знать набожную нашу императрицу, чтобы даже допустить предположение о том, будто та станет хотя бы рассматривать возможность брака своей дочери с человеком, который бог знает с кем только не был в связи, и явно не оставит своих наклонностей после венчания. Короче говоря, Борису было отказано. И вот теперь я опасался, что не этой ли несчастной истории обязан я тому особому отношению, что встречал к себе в Царском последнее время? Вот и сегодняшний мой визит вышел, как будто, совсем не протокольным. С некоторых пор я вообще отмечал, что «у Царей» ко мне необыкновенно потеплели и привечали меня почти как раньше, до всех моих провинностей и прегрешений, словно бы с целью показать, что не просто так дана Борису отставка, а есть другие кандидаты на рассмотрении, даже после того, как румынского своего жениха Ольга решительно отвергла. Этого мне только не хватало! Неужели, Аликс не видит, что и сердце ее, и голова заняты прочно?!

Зов плоти

Книга жизни начинается с мужчины и женщины в саду… и заканчивается апокалипсисом.

О.Уайльд

Вернув лошадей в конюшню, а княжон во дворец, мы с Габрой вместе распрощались и отчалили. Я мысленно хвалил себя и был доволен ощущением в полной мере выполненного долга. – Как хорошо, что ты тоже сегодня приехал. Терпеть не могу один в поезде скучать, – сказал Гавриил, оказавшись на улице. – Мне еще отца надо навестить, – поморщился я. – Я уж обещался. Так что придется тебе ехать одному. Если только ты не захочешь составить мне компанию. – А это удобно? – с сомнением спросил он. – Я полагаю, они только рады будут, – пожал я плечами, втайне надеясь, что присутствие Габры отвлечет от меня внимание. Я понимал, что зазывали меня в гости к батюшке не иначе как отчитать за дурное поведение в городе. Последнее время это был любимый спорт родителя, и я прозревал в том наставления из Александровского дворца, где мой моральный облик был извечным предметом беспокойства, который, однако, ввиду возвращения отца в объятья Родины, решили теперь перепоручить ему. Загородный дом, отгроханный моей мачехой, мадам Пистолькорс в Царском селе, до отказа напичканный завезенными из Франции скульптурами и картинами, всегда подавлял меня своею нарочитою, броскою роскошью. Жена отца встретила нас с Габрой приторно ласково, разодетая в пух и прах, впрочем, с парижским шиком. Мой единокровный брат Бодька оказался тут же. Он сидел чуть в стороне от общества с гитарою, в байронической бледности, и, когда не вещал о превратностях службы на передовой, печально наигрывал душераздирающие мелодии. Я с радостью нащелкал бы ему за это его позерство, но позиции мои были нынче не таковы, чтобы хорохориться. Приехала, мне на радость, навестить мать и дочь Ольги Валериановны от первого брака – Марианна Эриковна фон Дерфельден – элегантная и обворожительная молодая дама, известная своим веселым нравом, любовью к танцам и притом редким умением танцевать (что не так уж часто встречается вместе!), имя которой не сходило со страниц журнала «Столица и усадьба». С началом войны она, как и всякая уважающая себя светская дама, сделалась сестрой милосердия и даже укатила было с санитарным поездом на фронт, отхватив, между прочим, за свою заботу о раненых Георгиевскую медаль. Однако же, в отличие от многих прочих, не сделалась фанатичным ангелом утешения, и отнюдь не забывала наслаждаться радостями света и следить за веяниями моды, вместо того, чтобы прятать свои аппетитные формы под монашеским нарядом сестры милосердия. Она давно и сильно меня интересовала, и я был здорово заинтригован тем, что же собственно такое между нами происходит – только ли взаимное глумление или же самый настоящий флирт? Впрочем, покамест мне было не до флирта. Я заранее приготовил покаянную маску, которую глупо было бы стягивать раньше срока, и потому пялиться в сторону Марианны до поры себе не позволял. Как я и подозревал, после долгого и скучного обеда отец позвал меня в кабинет, где меня ждала нудная и крайне неоригинальна нотация. Я, признаться, мало вслушивался в слова отца, понуро и согласно кивая всему, что он говорил. Наконец, отпущенный на свободу, я позвал Габру собираться. Не хотелось опоздать на последний поезд. – Ну вот и отлично! – произнесла вдруг Марианна. – Дмитрий меня и проводит. – Но ты же собиралась остаться на ночь, – развела руками Ольга Валериановна. – Ах, мамочка, я вдруг вспомнила, что у меня в городе утром назначена встреча, и теперь уж поздно отменять. – Какая жалость, – расстроилась мать. – Как же можно быть такой неорганизованной! – Ну я только самую малость, – лукаво улыбнулась Марианна, уже ласково целуя ее на прощанье в щеку. В поезде было душно, и все никак не открывалось окно купе. Можно было бы позвать проводника, но мне казалось это немужественным и хотелось покрасоваться. Марианна в итоге вышла подышать в тамбур, отчаявшись дождаться, пока попытки мои увенчаются успехом. Оставшись со мною наедине, Габра вдруг предложил: – Ты бы заехал нынче к нам. У нас Верочка гостит. Так хочется, чтобы вы помирились. – Верочка? – не понял я, кривясь от досады на заклинившее окно. – Каралли, – недовольно уточнил Габра. – А зачем мне с нею мириться, когда я с нею не ссорился? – удивился я. – Ну зачем ты так! – подосадовал Габра. – Она говорит, ты очень дурно с нею обошелся, да еще и при публике. – В толк не возьму, что в этом было дурного, – пожал плечами я, в который раз дернул окно, и оно, наконец, поддалось, впустив в купе струю свежего воздуха; потянуло с лугов запахами трав и цветов. – Все когда-нибудь кончается. – Но ты заставил ее надеяться, вошел с нею в отношения… – пробормотал Габра. – Надеяться? На что, прости? – выкатил глаза я. – Ты что же думал, что я на ней женюсь? Я полагаю, она с самого начала понимала, что этого не будет. Мы оба приятно провели время, и что с того? Я, как будто, невинности ее не лишал, так что не стоит устраивать драму. А жениться я вообще не собираюсь. Тоже мне радость! – Какая потеря для общества, – вздохнула появившаяся в пороге Марианна. –Неужели же вы, Дмитрий Павлович, решительно ни на ком не собираетесь жениться? – Ну, разве что на вас, Марианна Эриковна, – ласково мурлыкнул я. – Так я ведь, кажется, пока еще замужем, – как-то неуверенно проговорила она, усаживаясь рядом со мною, и тут же утомленно откидываясь на сиденье, в красивой, изломанной позе, причем меня обдало сладкой волною ее духов. Я глубоко вдохнул этот манящий аромат и немного задержал дыхание, смакуя его. – Ну, может быть, мне удастся проскользнуть между одним из ваших браков, – иронично заметил я. – Ну, если только, – лениво зевнула она, прикрыв рот узкой ладошкой. – Боже мой. Какая в Царском всегда тоска. Ни за что не хотела бы здесь жить. Я, когда приезжаю маму навестить, прямо умираю от скуки. Даже в воздухе что-то такое разлито… будто в киселе вязнешь, не правда ли? – Воля ваша, Марианна Эриковна, а я как-то люблю на природе, – возразил ей Габра, которому явно было неловко в нашем присутствии от слишком явно ощущавшегося между нами электричества. – Ну, это смотря что на природе… – задумчиво протянула она, глядя куда-то в пространство. Я сидел теперь подле Марианны очень прямо, потому что меня слишком тянуло к ней, и не хотелось, чтобы это было очевидно. Нужно было чем-то занять себя и отвлечься, я стал смотреть в окно. Там все еще было светло, почти как днем, хотя стояла уже, кажется, половина одиннадцатого ночи. До чего ж я любил эти теплые, легкие летние петербургские сумерки, завораживающие, околдовывающие, сбивающие с толку! Особенно, когда тебе есть, кем околдоваться. Распрощавшись с Габрой на вокзале, я отвез Марианну домой на поджидавшем меня моторе. Она позвала к себе. Я с радостью согласился. У самой двери, она вдруг остановилась, посмотрела мне задумчиво в глаза, подалась вся ко мне и сладко и тягуче поцеловала в губы. Я остался у ней надолго.

***

Марианна накинула легкий пеньюар, прошлась походкой пантеры к туалетному столику, села задумчивая перед зеркалом и принялась неспешно расчесывать волосы. Этакая невозмутимость после первого соития несколько даже сбивала с толку, но я глядел на нее, лежа в постели, и глаз не мог оторвать. Поймав в зеркале мой отраженный взгляд, она нахмурилась: – Вам, Дмитрий Павлович, пора, – произнесла она холодновато и как-то недобро. – Ну вот еще! – возмутился я, закинув руки за голову. – Мне что же, позвать слуг, чтобы вас выставили? Скандала желаете? Это можно устроить, – лениво пообещала она, все так же сидя ко мне спиной и не оборачиваясь. – Ну зачем вы такая злюка? – криво улыбнувшись, поинтересовался я, выбрался из пут одеяла, свесил ноги с край кровати и неохотно начал одеваться. – Затем, что вы не оправдали ожиданий, – дернув плечиком, заявила она. – Как вы жестоки! Кто бы мог подумать! – вскинулся я, как бы в шутку, но в глубине души основательно задетый. – Напомнили моего первого мужа-гусара, – посетовала она. – Та же бравада и стремительный наскок. Кто бы вам рассказал, что женщина – не лошадь, а постель – не барьер на конкуре. Впрочем, мне-то уж точно нет охоты быть лектором. Я продолжал улыбаться, хотя страшно хотелось надуться. Однако же, ясно было, как глупо это будет выглядеть. Приходилось держать лицо. – Быть может, второй раз поправит ваше мнение? – плотоядно заметил я, разыгрывая карту неуязвимости перед ее колкостями. – Как знать, захочу ли я теперь этого второго раза, – отозвалась она без тени кокетства. – Хотя бы из любопытства… – предположил я, подошел к ней, присел на туалетный столик и потянулся за поцелуем. – А если из любопытства, – заговорила вдруг она, останавливая меня на полпути, – то вот я бы лучше хотела знать… Даже не знаю, как вас о таком спросить… – Спросите уж как-нибудь, не интригуйте, – развеселился я от того, что тон ее из скучающего сделался вдруг лукаво-заинтересованным. – Мне рассказали изумительную сплетню про вас и Феликса Юсупова. Скажите, Дмитрий, правда ли говорят, что у вас с ним были те самые особенные отношения? – при этих словах она вся как-то по-змеиному изогнулась и прикусила губу. Боюсь, в этот раз держать лицо у меня не получилось. Я замер, растерянно приоткрыв рот, и не зная, что ей на это ответить. Так прямо и дерзко, да еще и глядя в глаза, да еще и на таком близком расстоянии, меня никогда про Феликса не спрашивали. – Кажется, ваше лицо говорит само за себя, – усмехнулась она. – Знаете, я, может, из любопытства и пошла на это вот все. Хотелось вас испытать. Думала, если правда, то вы ведь ничего не сумеете. Но, видно, у вас как-то получается совмещать. Она протянула руку и без обиняков положила ладонь мне между ног, нежно принялась поглаживать. Я все не отводил взгляда, решив выстоять хоть в этом, но по-прежнему молчал. – Скажите, а кто из вас двоих был за женщину? – снова спросила она. – Это все… совсем не так примитивно делится, – проговорил я, взяв циничный и развратный тон, понимая, что только так можно ухитриться не выглядеть жалким в этой нелепой сцене. – То есть, вы делали это по очереди? – она улыбалась и в глазах ее горел алчный огонь, а мне вдруг сделалось ясно, что мысль эта ее чувственно возбуждает. – Страшно хотелось бы посмотреть! А, знаете, я ведь никогда не верила в эту историю с вашим сватовством к Ирине Александровне, и что якобы вы с Феликсом разошлись от того, что вам она не досталась. Скажите, права я? Ведь все было совсем наоборот. Это Ирину вы невзлюбили, что увела его от вас. А теперь вот ему брак, кажется, наскучил, и он снова подпустил вас к себе. Я слышала, вы опять неразлучны с ним. Осведомленность эта мне не понравилась. Стало быть, в обществе уже пошли слухи, а это совсем не на руку нашему заговору, который только-только начинал обретать форму. Было бы много лучше, если бы общее мнение оставалось таковым, что меж нами с Феликсом по-прежнему разлад, и мы компании друг друга избегаем. Впрочем, стоило ли вилять и изворачиваться здесь, где мне так хотелось быть интересным, и где высказанное предположение о причине сближения с Юсуповым портило мне все карты? И потом, Марианна из своего, ближнего круга. Рано или поздно ей все станет известно через родню. Так почему бы не воспользоваться пока что ценной информацией себе во благо? – Неразлучны – правда, – невозмутимо ответил я. – Но вот сошлись мы совсем не на этом. – А на чем же? – иронично выгнув бровь, поинтересовалась она. – Мы хотим устранить Распутина, – с каменным лицом проговорил я. Не снимая с губ обворожительной улыбки, она нахмурилась, пристально глядя мне в глаза, потом звонко, заливисто расхохоталась, потом, видя, что я ее веселья не разделяю, посмотрела на меня еще внимательней и, наконец, коварно как-то, хищно понизив голос, медленно произнесла: – Так вы не шутите? А вот это уже интересно. Я просто настаиваю на подробностях. Втайне польщенный тем, что меня, наконец, воспринимают всерьез, я сделал страшно равнодушное лицо. – Боюсь, что это невозможно. Подробности должны оставаться тайной, чтобы наш план удался. – Вооот как?! – протянула она. – А мне так кажется, вы просто жаждете их разболтать. И с этими словами она змеей соскользнула на пол и, опустившись передо мной на колени, занялась пуговицами на моих кальсонах. Так и вышло, что ее умелый и ласковый рот очень быстро развязал мне язык, и скоро она знала о нашем деле уже все в мельчайших деталях.

***

Здесь надобно вернуться несколько назад, к тому дню, когда я, находясь еще под свежим влиянием пережитого только что удовольствия, легкомысленно бросил Феликсу, что согласен присоединиться к заговору. Я полагал, что, в общем-то, не связываю себя пока что никакими обязательствами, и что у меня есть время подумать, но Феликс возжелал расставить все точки над «i», и так мы снова оказались в квартире Освальда. Таинственности нашему пребыванию здесь много способствовал тот факт, что самого хозяина дома не было. Чтобы проникнуть в помещение, нам нужно было вынуть ключ из-под коврика под дверью. Освальд задерживался на службе, никак не мог быть раньше, и мы его дожидались. От этого непредвиденного тет-а-тета я, признаться, нервничал. Недавнее бурное сближение наше, как будто, ничего не изменило, да и не хотелось мне ввязываться в перемены такого рода, снова попасть под влияние феликсовых чар, а, главное, в зависимость от его настроений. Он был женат, а, стало быть, еще более недоступен, чем прежде, да и вообще он давно уж не был прежним, и ничего уже было не вернуть, так к чему притворяться, что это не так? С тех пор мы несколько раз встречались в домах общих знакомых. В интонациях Феликса при этом сквозили едва заметные намеки на возможность развития нашей маленькой истории. Я сохранял невозмутимость и делал вид, что намеков его не улавливаю. Не в последнюю очередь потому, что не был уверен, что они мне не померещились, или, того хуже, что он не играет со мной в «кошки-мышки», с тем, чтобы, как только я пойду у него на поводу, выдернуть коврик у меня из-под ног. (Кстати, он в прямом смысле проворачивал со мной такие штуки в детстве, когда нас с Марией привозили к нему в Архангельское, не спрашивая нашего мнения. Однажды это стоило мне выбитых зубов.) Кажется, его такое мое поведение только раззадоривало. Как-то раз он явился ко мне без упреждения. Я не принял, велел объявить ему, что меня нет дома, и когда буду, неизвестно. И вот, теперь приходилось расплачиваться за свою трусость и нерешительность, ибо, едва мы оказались в пустой квартире, как он немедля пошел в атаку. – Митя, ты стал такой взрослый, такой интересный теперь… – заговорил Феликс, разглядывая меня на расстоянии, стоя у окна, и заключил тоном, каким произносят истину в последней инстанции. – Тебе идет быть военным. – Вообще-то, я всегда им был, – буркнул я в ответ недовольно. – И раньше ты над этим даже смеялся. – Я имел в виду, настоящим военным, – уточнил Феликс и сделал несколько шагов в моем направлении. – Теперь, когда ты на фронте, и получил Георгия, сражаешься за честь и свободу Родины… – Фика, я давно уже не был на фронте, я служил в Ставке, а теперь мой полк на длительном простое в резерве, который неизвестно, когда закончится, – почти огрызнулся я. – Господи, Дмитрий! Ты невыносим! – воскликнул Феликс со смехом. – Я просто пытаюсь сделать тебе комплимент! С каких пор ты стал таким брюзгой и придирой? – Не знаю, – пожал я плечами. – Должно быть, с тех пор, как стал взрослым военным, суровым фронтовиком, георгиевским кавалером… – говоря это, я невольно с беспокойством следил взглядом за его перемещениями. Он обошел диван мягко, по-кошачьи ступая, и уселся на подлокотник, закинув ногу на ногу. Мой взгляд непроизвольно скользнул по стройному бедру, и он этот взгляд поймал и ухмыльнулся. – Послушай, Дмитрий, ведь ты сам хочешь перемирия? И ты хочешь меня, и мы могли бы прямо сейчас… ‒ с этими словами он склонился в мою сторону, приближая лицо к моему лицу, гипнотизируя взглядом, и я сам не заметил, как очень медленно потянулся к нему тоже. Я уже ощущал его пахнущее бренди дыхание над верхней губой, когда за спиной у меня кто-то кашлянул. Феликс инстинктивно отпрянул, и испуг на его физиономии мгновенно сменился гневом. – Оззи! Ты несносен! Почему ты все время подкрадываешься, как рысь! – воскликнул он. Освальд поднял руки вверх в знак своей непричастности к происходящему и мирно продекламировал: ‒ Let me not to the marriage of true minds // Admit impediments, love is not love // Which alters when it alteration finds, // Or bends with the remover to remove…[6] Прошу вас, продолжайте, джентльмены. У вас отлично получалось. Можете не обращать на меня внимания, – мило улыбнулся он. ‒ Я мог бы даже оставить вас в квартире одних, если это необходимо. Хотя я предпочел бы посмотреть. Феликс, ты ведь любишь, когда на тебя смотрят, я правильно помню? – и он рассмеялся добродушным мягким смехом. – Впрочем, пришлось бы объяснять припозднившемуся Сухотину, почему ему здесь не место, а это, я полагаю, в твои планы не входит. – Очень смешно! – рявкнул Феликс и, пересев благовоспитанно на кресло, сложил на груди руки. – Так, чем обязан визиту, господа? Вряд ли вы явились за моим благословением, – поинтересовался Освальд, внезапно становясь серьезным. – Мы явились с тем, чтобы поставить тебя в известность, что Дмитрий теперь с нами, – торжественно изрек Феликс. – Что ж, рад это слышать, – скупо улыбнулся Освальд, а на лице его прямо читалось «Какие бы средства ты ни применил, чтобы его убедить». – А что скажешь касательно Маклакова? Была у тебя возможность еще раз поговорить с ним? – О да. Премилая вышла беседа! – недовольно ответил Феликс. – Мы условились с ним о свидании у него на квартире. Я коротко изложил ему наш план покончить со «старцем», прибегнув к услугам наемных убийц, и милейший Василий Алексеевич принялся горячо отговаривать меня от этого шага, заверяя, что, взяв с меня плату, наемники тут же побегут докладывать обо всем в «Охранку», и тогда я в отчаянии воскликнул, мол, неужели же, нельзя найти надежных людей? Знаете, что он мне ответил? «Не могу вам сказать, я не содержу бюро убийц». И все это с таким непередаваемым сарказмом, что мне хотелось ему прямо в лицо плюнуть. Потом он настороженно поинтересовался, почему я обратился именно к нему. Я сказал, что слышал его антираспутинские речи в Яхт-клубе и подумал, что человек, стоящий на таких позициях, не может быть не рад если не возглавить, то присоединиться к этому благому для страны делу. Ясно было, что в глубине души он одобряет саму идею, но колеблется, а уж от недоверия ли ко мне, как малознакомому человеку или просто из боязни быть замешанным в опасном предприятии – не суть важно. Во всяком случае, я убедился, что иметь дело с ним не стоит. Впрочем, под конец разговора он решительно отказался участвовать непосредственно. Обещает только, что возьмется защищать нас в суде, если понадобится. Зато долго и нудно рассуждал касательно неудачной идеи как пули, так и яда в качестве орудия убийства. По его мнению убивать лучше всего ударом по голове. Предлагал даже одолжить с этой целью имеющийся у него кистень с двумя свинцовыми шарами. По его мнению, так покончить со старцем можно будет без шума и улик, а потом привезти труп в парк, переехать автомобилем и симулировать несчастный случай. Боже мой, до чего же я устал от теоретиков и крикунов! Все готовы часами рассуждать о гибельности влияния Распутина, но как доходит до дела, никто не хочет марать руки. Интересно, как он себе представляет меня, забивающего Гришку какой-то дубинкой?! – Да уж, интересная идея, – задумчиво изрек Освальд, будто бы даже взвешивая эту мысль. – Впрочем, разве что на крайний случай, если первоначальный наш план не сработает. Я полагаю, не лишним будет запастись и таким последний средством. – Для начала мы решили, что не лишним будет еще раз попытаться убедить императора. Для этого Дмитрию нужно будет снова завоевать его доверие и добиться перевода в Ставку. Так мы сможем иметь верные сведения о том, так ли уж велико сегодня влияние Распутина на решения государя, или же сплетни, имеющие столь широкое хождение, на деле безосновательны. – Возможно, ты и прав, – согласился Освальд. – Хотя с моей точки зрения, промедление смерти подобно. – Я тоже думаю, что пороть горячку не стоит, и было бы глупо приступать к такому важному делу, слепо приняв на веру все эти слухи, – поддержал я Феликса. – Нужно, прежде всего, лично убедиться в предательской роли Распутина и получить неопровержимые доказательства его измены, чтобы потом не винить себя в том, что действовали поспешно и необдуманно. – Короче говоря, на этой неделе я виделся с Муней Головиной, – победоносно объявил Феликс. – Она вхожа в общество Старца. Оказалось, что с тех пор, как она, по моей просьбе, упомянула ему о моем мнимом недуге, Распутин постоянно спрашивает обо мне и страшно хочет меня видеть. – На ловца и зверь бежит! – ухмыльнулся я. – И что же, когда состоится сеанс исцеления? – На днях она сообщит мне, когда он готов будет меня принять, – ответил Феликс, не подхватывая моего веселого тона. – Муня, конечно, совершенно порабощена им, и мне страшно даже представить, что будет, если она вдруг заподозрит, каковы мои истинные намерения. Знали бы вы, чего мне стоило выслушивать, как она пела ему дифирамбы и с умилением говорила о том, как смиренно он сносит клевету и гонения и что, претерпевая незаслуженные страдания, он искупает этим наши грехи. Послушать ее, так его участие в пьянстве и кутежах – сплошная ложь и наветы на него. Он, де, окружен завистью и злобой, и это только злые люди выдумывают разные обвинения, нарочно подтасовывают факты, чтобы его, неповинного, очернить в глазах государя и государыни... – Ой-ли?! – не удержался я. – Но ведь существуют доказательства в виде фотографий и проверенных свидетельских показаний, которые не оставляют никаких сомнений в том, что святостью там и не пахнет! И я эти фотографии видел, уж поверьте. Мне Джунковский целую папку вручил. Какой смысл, например, хотя бы цыганам говорить о том, что он к ним приезжает, пьянствует и танцует с ними? Его многие там встречали. А в «Вилле Родэ», мне это доподлинно известно, есть даже отдельный кабинет, названный в его часть! – В точности то же самое я ей и сказал, – заверил меня Феликс. – Не сдержался, сфальшивил в своей роли. Невмоготу сделалось пить этот елей. Но ее послушать, так если даже он это и делает, то с особой целью: он хочет нравственно себя закалять, путем воздержания от окружающих соблазнов. – Ну, а министров Распутин назначает и смещает тоже для своего нравственного совершенствования? – иронично заметил Освальд. – Мы, кажется, господин Рейнер только что условились придерживаться фактов, – напомнил я, охваченный внезапным сомнением. – А эта история с назначением министров, как и все вообще, что мы о нем знаем, основано на слухах и догадках. И доказательства, и свидетельства могут быть сфабрикованы и куплены. Уж очень высоки ставки. И давайте не будем забывать, что мы говорим об убийстве человека, вина которого, быть может, сильно преувеличена или вовсе высосана из пальца. Собеседники мои хмуро переглянулись. Наступило неловкое молчание, которое первым нарушил Феликс. – Ну, хорошо, Дмитрий, допустим даже, что все разговоры о поведении Распутина – сплошной вымысел, хоть, как мне кажется, сам ты не готов в это поверить. Но ведь нельзя же не считаться с тем, как относится к нему общественное мнение не только России, но и всей Европы. И у нас, и за границей Распутина считают негодяем и шпионом. Его близость к престолу возмущает всю страну и беспокоит наших союзников, – говоря это, он обернулся на Освальда, как бы ища в англичанине подтверждения своей мысли, – Разве это не достаточная причина, чтобы отстранить его от государя и императрицы? – Положим, все эти доводы весомы, – кивнул я. – Положим, все это даже правда, но если предположить, Распутин является лишь бессознательным орудием в руках врагов России, проводящих через него свои преступные замыслы? Пусть даже конечная цель этих замыслов – гибель России, выходит, что устранить мы собираемся все-таки невиновного, наивного человека. И это ли не преступление, в конечном итоге? При том же, истинные злодеи останутся живы и только лишь затаятся. Что проку будет тогда в наших действиях? Мы лишь напрасно запятнаем руки кровью, вот вам и весь результат. – Митя, ты, кажется, даже на расстоянии начинаешь подпадать под его гипноз! – раздраженно бросил Феликс. – И, неужели даже и при таких условиях ты считаешь приемлемым его присутствие в Царском Селе? Очнись, бога ради! Ведь Распутин с государем и императрицей не только молится и беседует о Боге, но обсуждает с ними важнейшие государственные дела. Ведь тебе же известно, что ни одно решение не принимается без его согласия, ни один министр не назначается без его ведома. – Известно? Известно, равно как и всем прочим, из слухов и досужей болтовни кумушек и говорунов в Яхт-клубе… – уточнил я. – Не кривите душой, выше императорское высочество, – присоединился к Феликсу Освальд, – вы этим слухам верите. Уж очень они похожи на правду, и уж очень часто они повторяются. А это, как у вас говорят? Дыма без огня не бывает. Поймите же, – что каков бы он ни был по своим душевным качествам – плох или хорош, он – прежде всего темный, необразованный мужик. Едва грамотный. Что же он может сам смыслить в запутанных вопросах войны, политики, внутреннего управления? Какие он может давать в таких случаях советы? А если он тем не менее эти советы дает, то, очевидно, за его спиной стоят какие-то люди, которые в свою очередь тайно им управляют. Вам не известны ни эти люди, ни цели, которые они преследуют. Да, устранить орудие их губительной деятельности, это лишь полдела, но и полдела лучше, чем бездействие, чем пустопорожние разговоры сложа руки и унылое наблюдение за тем, как близость к престолу человека с такой ужасной репутацией всюду подрывает авторитет царской власти. Ваше императорское высочество, не мне вам рассказывать о том, что негодование растет, негодование всеобщее, а если там, наверху, вовремя не опомнятся, наступят такие события, которые все сметут... При этих его словах я ощутил, как озноб пробежал по моему телу. – И все же, как можно просто взять и убить человека и сознательно готовиться к этому убийству? – пробормотал я, уже как бы стыдясь своего малодушия. – Мысль эта мучила и меня, – признался Феликс. – Но нынче я утвердился во мнении, что пусть убийство есть преступление и грех, но, во имя Родины я готов взять этот грех на свою совесть. Митя, ведь ты военный, ты был на фронте. А сколько на войне убивают неповинных людей, потому что они «враги отечества». Миллионы умирают. Здесь же должен умереть один, тот, который является злейшим врагом твоей страны. Это враг самый вредный, подлый и циничный, сделавший, путем гнусного обмана, всероссийский престол своей крепостью, откуда никто не имеет силы его изгнать стало быть, надобно его уничтожить во что бы то ни стало. Слова убеждения у Феликса иссякли. Воцарилось снова гнетущее молчание. Я понимал, что всецело разделяю его мнение, но просто подло и низко трушу назвать все своими именами и принять на себя ответственность. Мне было мерзко за самого себя, и все же я долго не мог решиться. – Стало быть, решено, – мрачно проговорил я наконец, по-прежнему совершенно не ощущая высказанной решимости. – Ну, не надо так обреченно, Митя, – успокоительно пропел Феликс. – Прежде всего, как мы уже обсуждали, я войду в тесное общение с Распутиным, заручусь его доверием и постараюсь узнать от него самого как можно больше подробностей о его участии в политических событиях. Полагаю, после этого совесть твоя будет успокоена. Честно говоря, сомнений у меня лично нет никаких, но раз уж ты преисполнен жалости к этой гадине, бог с тобою. – А затем мы его убьем? – глупо уточнил я. – А затем, ваше императорское высочество, – вступил Рейнер, – мы приложим все усилия, чтобы, не прибегая к крайним мерам, путем мирных уговоров или обещаний больших сумм денег отстранить его от Царского Села. И лишь в случае полной неудачи таких попыток останется только одно средство – убийство. – И кто же приведет приговор в исполнение? – задал я давно мучивший меня вопрос. – Это можно будет решить потом, – легкомысленно бросил Феликс. – Скажем, бросив жребий. Тот, на кого он падет, должен будет застрелить Распутина у него на квартире. – У него на квартире? – переспросил я, мысленно недоумевая, как это так случилось, что, начав с обсуждения простого моего присутствия при убийстве с целью юридического облегчения участи других заговорщиков в случае их раскрытия, я теперь уже сам попадаю в число вероятных убийц. – Но ведь вхож к нему будешь только ты, Феликс. Или же нам всем надо попытаться втереться к нему в доверие, что было бы крайне подозрительно. – Да, ждать он будет меня одного, но нагрянем мы к нему все вместе. Я проведу вас по черной лестнице, а приговор приведет в исполнение тот счастливчик, которого выберет жребий. Устраивает тебя такой расклад? – мило улыбаясь, изрек Феликс. В ответ я молча кивнул.

Двойник

Я потом так и не смог окончательно утвердиться во мнении, сон то был или явь. Помню, что накануне долго занят был писанием писем, задолжав по этой части непросительно всем своим респондентам. По чести сказать, я никогда не испытывал пристрастия к такому виду спорта, и в этом отношении в делах моих постоянно был полный бардак. Но тогда, помнится, ситуация сложилась прямо вопиющая. Часа, кажется, в два ночи, я прилег на диван с намерением только полежать с зарытыми глазами, дабы дать отдых воспаленным глазам и немного расслабить затекшее в сидячем положении тело. Конечно же, сам не заметил, как заснул. Проснулся я от странного скрипящего звука, тоненького, противного. Не сразу понял его природу, но когда посмотрел в направлении скрипа, кровь моя застыла в жилах. При свете лампы, горящей на столе, я увидел сидящего спиною ко мне молодого человека. Казалось, он что-то пишет, полностью отрешившись от обстановки. «Откуда он здесь взялся, и кто это, черт возьми, такой, и какого дьявола он здесь делает?!» – подумалось мне, меж тем, смутное узнавание, уже забрезжившее на кромке сознания, поселило во мне невнятную оторопь, стремительно перераставшую в непередаваемый страх, по мере того, как я разглядывал затылок и плечи чужака. От ужаса тело мое онемело и не подчинялось. Неимоверным усилием воли я все же заставил себя окликнуть чужака: «Эй… Любезный!» Звук получился слабый, хриплый. Должно быть, он не услышал меня. Во всяком случае, не обернулся. Я осторожно сел на диване. Он не обратил внимания на произведенные мною звуки. «Эй, вы кто такой и что здесь делаете?» ‒ спросил я испуганным шепотом. Никакой реакции. Пересилив себя, я встал и осторожно приблизившись сидящему, обошел его сбоку. Мне пришлось ухватиться рукой за край стола, чтобы не упасть, потому что колени мои вмиг ослабели, а сердце будто провалилось, перестав биться на пару мгновений, а потом заухало в груди с такою силой, что казалось, уж это неожиданный гость должен был услышать. Я смотрел на него ошалело, похолодев, рука, вцепившаяся в стол, дрожала, потому что за столом сидел я сам, моя точная копия, моего возраста, в моем кителе, с моим перстнем на мизинце… и руки у сидяшего, мои руки, были все в крови – кровь пропитала рукава почти по локоть, и писал он почему-то старинным скрипучим истрепавшимся и растрескавшимся пером, макая его в алую лужицу на столе. Я заглянул в текст, написанный совершенно моим почерком, и зацепился взглядом за строчку «…клянусь, руки мои чисты от липких пятен крови…». Дописав письмо, он поставил мою подпись, внимательно перечел написанное, а потом встал и направился к камину, в котором еще горел огонь, совершенно игнорируя меня. Не раздумывая, он бросил лист в камин и обернулся, встретившись со мною взглядом. В глазах у меня потемнело, и я упал в обморок. Должно быть, без сознания я был недолго, потому что, очнувшись, увидел, что он идет ко мне с непроницаемым совершенно лицом. Я в ужасе вжался в пол. Хотел закричать, но голос меня не слушался. Пытался отползти, но тело онемело. Он подошел ко мне, присел рядом, а потом лег на меня, в точности копируя мое положение и как бы сливаясь при этом со мной, объединяя свою оболочку с моей, полностью повторяя очертания. В глазах у меня снова потемнело. Очнулся я на том самом месте. Меня тормошил Шагубатов и брызгал мне на лицо холодной водой. После этого случая я решил сменить комнаты и, до отъезда в Ставку, поручил архитектору заняться ремонтом и обстановкой новой квартиры в другом крыле дворца. Неловко об этом упоминать, но перед тем, как занять свежеобставленные помещения, я заказал молебен. [6]       Let me not to the marriage of true minds … – Освальд цитирует 116-й сонет У. Шекспира. «Мешать соединенью двух сердец // Я не намерен. Может ли измена // Любви безмерной положить конец? // Любовь не знает убыли и тлена». (пер. С.Я. Маршака)

Beating around the bush

– Что-то угнетает людей, куда ни посмотришь. – Мы живем в трудные времена, сэр.

П.Г.Вудхаус «Радость поутру»

С началом Великого отступления нашей армии в марте 1915-го, мы оказались перед лицом политического кризиса. Усугубляли этот кризис хозяйственная разруха, транспортные проблемы и рост оппозиционных настроений в обществе. Политические противоречия, которые никак не удавалось сгладить, нарастая в течение полутора лет, достигли пика осенью шестнадцатого года. Продовольственная разруха, ускорение развала и изоляция власти под все более открытым влиянием «темных сил», провозглашение немцами независимости Польши и восстания в Казахстане и Средней Азии, ознаменовавшие усиливавшийся кризис империи, требовали от государя более решительных действий. Напряженность внутри страны нарастала, грозя катастрофическим взрывом. Обстановка прямо диктовала пойти на уступки обществу. К этому Ники все более открыто и настоятельно стали призывать как обеспокоенные родственники, так и значительная часть либеральной оппозиции. Неравнодушные члены Семейства, недовольные влиянием «темных сил», то есть Распутина, действовавшего через Аликс, а также его ставленников Штюрмера и Протопопова, сперва просили, а потом и требовали отстранить ее и «старца» от влияния на политику и удалить от управления неугодных министров. Настроения в армии и забастовки в Петрограде все больше походили на предвестия революции, а не просто выражение народного недовольства. Очаги революционного брожения устрашающе клокотали в Думе под председательством Родзянко, в Земском союзе, возглавляемым князем Львовым, в Городском союзе под предводительством Челнокова, в военно-промышленном комитете под эгидой Гучкова, и даже в самой Ставке, где генерал Алексеев не давал угаснуть этому опасному пламени, грозившему спалить дотла сам монархический строй. Начавшаяся с сентября пятнадцатого года «министерская чехарда», как следствие неуверенности Аликс и Распутина в преданности министров и в то же время, простой неспособности последних справиться с возложенными на них задачами усугубляла противоречия и между самими министрами, которые боролись за концентрацию власти в своих ведомствах. Имелись разногласия также между Советом министров в целом и Ставкой из-за неразберихи в поставках в армию и необходимости наладить ее снабжение. Возникли они еще в бытность Николая Николаевича Верховным главнокомандующим, но никуда не делись даже после того, как Ники лично возглавил армию, и особо обострились летом шестнадцатого года после попытки Штюрмера сосредоточить в своих руках власть в решении вопроса о снабжении армии. В июне 16-го начальник штаба Верховного главнокомандующего Алексеев представил Ники специальный доклад, в котором в качестве выхода из кризиса снабжения армии предлагал учредить должность Верховного министра обороны, руководящего деятельностью всех министерств и подчиняющегося только царю. В своем докладе Алексеев фактически предложил не только назначить себя диктатором, которому будут подчиняться и фронт, и тыл, но также образовать Совет министров из лиц, пользующихся общественным доверием, и объявить амнистию политическим заключенным. Зная исключительно настороженное отношение Ники к любым, даже самым призрачным попыткам посягнуть на его полномочия, стоит ли удивляться, что проект Алексеева был отвергнут? При этом, решительный протест против главенства Ставки высказал не только Штюрмер, но и оппозиционер Родзянко, предостерегший государя не создавать себе конкурента, в том смысле, что если этот свежеиспеченный «Верховный министр обороны» справится с кризисом лучше него, то все станут говорить, будто царь никуда не годится. Резон в этих рассуждениях, несомненно, был, но вот только вопрос о снабжении в результате разрешен так и не был, зато до предела обострились отношения между Ставкой и Советом министров. Впрочем, дела на фронте теперь шли весьма неплохо. Продолжалось, начавшееся в мае неуклонное наступление армий генерала Брусилова, внушившее нам всем так много надежд. К началу июня Брусиловские армии взяли в плен около четырех тысяч немецких офицеров, до двухсот тысяч солдат, массу орудий, пулеметов, бомбометов, винтовок, вагонов и прочего военного материала. К 1 июля наши войска заняли прочное положение на реке Стоходе и взяли район Делатыня Лечицкий. Имя генерала Брусилова было у всех на устах и небезосновательно. Брусиловское наступление ослабило нажим немцев на Верден. Они вынуждены были снять с французского фронта несколько дивизий и перебросить их против нас. Но потихоньку заговорили о том, что Эверт струсил и под разными предлогами не начинает своего наступления, не поддерживая Брусилова, давая противнику возможность перебрасывать против него свои войска. Алексеев как бы подтверждал нерешительность Эверта. Брусилов негодовал. Его фронт бился один.

***

Все это время я провел в разъездах между двумя столицами и местом дислокации моего полка, безуспешно пытаясь вновь добиться перевода в Ставку. Ну, как «пытаясь»? Спешка в этом деликатном деле была б еще хуже полного бездействия, так что я пока больше присматривался, ходил вокруг да около и намекал скорее интонациями, нежели словами. Напирать на Ники слишком явно было бы опасной глупостью. Еще свежи были в нем воспоминания о моей осенней дерзости со злосчастной неотправленной телеграммой и многими необдуманными речами, что я там себе позволял во всеуслышание. Тем не менее, при каждой встрече с ним я бросал все более очевидные намеки относительно своего желания состоять снова при нем, но он как будто оставался глух и совершенно не замечал их. Это было досадно, особенно, учитывая тот факт, что он то и дело сетовал на отсутствие интересного общества и веселой компании, которая могла бы развеять его мрачные мысли и развлечь. Казалось бы, все стрелки указывали на меня, и мне оставалось только сплясать перед ним гопака, чтобы он, наконец, заметил, что меня-то ему подле себя и недостает. Но, видно, он не решался проявить инициативу даже и в таком вопросе. Быть может, хотел сперва окончательно прояснить, сменила ли в отношении меня Аликс гнев на милость и миновала ли моя опала. Таким образом, пользы нашему делу я принести не мог никакой, и все мое участие, пока что, сводилось к сочувственному выслушиванию докладов Феликса. Так что теперь у меня появилась еще одна причина давать деру из полка при малейшей возможности, а далее принимать все меры к тому, чтобы подольше туда не возвращаться. Впрочем, отношения наши с Феликсом не претерпели особых изменений. После моего кавалерийского наскока тогда, сгоряча и в чрезмерном наплыве эмоций, едва мысли мои упорядочились и мозги в целом встали на место, я, пожалуй, опешил от собственной опрометчивости и глупости. А что еще это могло быть? Снова по собственной воле лезть в ту же петлю, из которой так сложно и мучительно выкарабкивался все эти годы?! А разве могло быть что-то иное с ним, с этим избалованным эгоистом, с этим самовлюбленным ослом? Разве нормальные люди, вступив в кучу дерьма не начинают потом смотреть себе под ноги, чтобы это не повторилось? Так почему же я с прежним пылом ринулся в тот же омут? Словом, решительно сжав зубы и собрав волю в кулак, я обуздал свои чувства, и теперь мне удавалось довольно успешно делать вид, будто ничего особенного между нами не произошло. Предприняв пару-тройку не слишком рьяных попыток вернуть надо мной свою власть, Феликс, кажется, потерял ко мне интерес и отступился. Отныне нас связывало только общее дело, и это меня вполне устраивало. Если бы не одно «но». Распробовав снова прежний, подзабытый грех, я теперь не мог прогнать воспоминание о терпком его послевкусии. И тело, и разум, словно сговорившись, требовали повтора, и оттого каждая встреча с Феликсом давалась мне непросто. При том, я нетерпеливо ждал их, и всякий раз, садясь в поезд в направлении столицы, прямо изнывал от того, как бесконечно долго длится путь. В тот раз я задержался в городе надолго, и была у меня к тому вполне уважительная причина. Недавно, при падении с лошади, я так неудачно приземлился, что полковой лекарь постановил: ногу немедля положить в гипс, а самого меня выслать к столичным светилам. Едва обозначившись в Петрограде, я поспешил снестись с моими подельниками. Эти игрища в тайные общества начинали меня, признаюсь, захватывать. Впрочем, конспирацию нынче поддерживал только Рейнер, явившийся как бы в Английский госпиталь, располагавшийся в моем дворце этажом выше моих комнат, и прошедший внутренними коридорами на мою половину. Феликс явно cчитал прятки чем-то ниже своего достоинства. Он вошел стремительным шагом, покручивая в руках щегольскую тросточку, и замер на полпути ко мне, полулежащему на диване с ногой, вытянутой и неподвижно покоящейся на подушке в уродливом и бесформенном белом чехле. – Боже мой, Митя! Что с тобой стряслось?! – воскликнул он, кажется, искренне взволнованный. – Как видишь, – развел я руками. – нога подвела. – Ты что, опять упал с лошади?! Не доведет тебя до добра верховая езда! Я всегда это говорил, – нравоучительно заметил он. – Кажется, ты это говорил про девок и пьянство, – уточнил я. – Твоя беда в том, что ты все это совмещаешь, – вздохнул он с видом удрученного родителя. – Если бы хоть выбрал что-то одно… – он осторожно приблизился ко мне, будто идти быстро и уверенно в присутствии калеки считал неприличным, со страданием оглядел мою изувеченную конечность, поморщился, склонил голову набок и сочувственно спросил: – Очень болит? – Ужасно, – признался я, нисколько не кривя душой. Нога меня волновала изрядно. А более того – неизвестность, неуточненность травмы. Я всерьез опасался, что могу до конца жизни остаться инвалидом. И хорошо еще, если просто буду хромать, но ведь ногу могли и вовсе отнять. – Она сломана? – скривившись, спросил Феликс. – Сегодня будут просвечивать рентгеновскими лучами, тогда и станет ясно, сломана, или только вывихнута. Полковой коновал вообще полагает, что раздроблена, но я предпочитаю ему не верить, потому и приехал. – Только поэтому, – сделал невинное лицо Феликс. – Нет, конечно. Не терпелось узнать, как дела с нашим маленьким заговором! Только ты не воображай, пожалуйста, что я специально решил покалечиться ради пользы дела. – Да уж, пользы теперь от тебя будет мало, если тебе на костылях передвигаться придется, – цинично заметил Феликс. – Ну разве что ты старца костылём откостыляешь. – Не каркай мне тут! – огрызнулся я. – Рассказывай скорее! – В самом деле, Феликс, время не ждет, а мне через час надо быть в Посольстве, – поторопил его Рейнер, быстро взглянув на часы и как будто бы рассердившись на торопыги-стрелки. – Мы не можем дольше ждать Сухотина. Хотел бы я знать, какого черта он постоянно опаздывает? Феликс уселся в свободное кресло и, явно красуясь своей ролью главного действующего лица разыгрываемой драмы, издевательски неспешно заговорил: – Муня Головина телефонировала мне через несколько дней после нашей последней встречи у Оззи и пригласила к себе на чай. Она сказала, что будут только свои. Совсем узкий круг – она сама, ее мать и «еще один гость». – А ты ведь, кажется, уже встречался с Распутиным? – припомнил вдруг я. – Да, и даже в той же самой гостиной, – подтвердил Феликс. – Муня тогда страшно хотела меня обратить в свою веру, но у меня в голове был один Оксфорд и, в общем… – он бросил рассеянный взгляд на Освальда и мимолетная, мечтательная улыбка коснулась уголков его губ. Рейнер неосторожно поймал этот взгляд и неожиданно смешался. С ним произошло нечто, доселе мною в нем невиданное и оттого до жути не вязавшееся с ним, вернее, с моими представлениями о нем. Он как-то весь окаменел в спине, взгляд его на пару мгновений сделался странно беспомощным и, пусть не улыбка ответная, а только тень ее едва-едва обозначилась на лице, да тут же сгинула. Он возобладал над собой с завидной быстротой и посуровел, нахмурился, кажется, досадуя на себя за эту допущенную оплошность. Меня от этой их пантомимы передернуло, но я заставил себя удержаться от язвительного комментария. Рейнер, которому, кажется, стало несколько неловко, поспешил разрядить атмосферу: – И как ты нашел его с момента вашей последней встречи? – подчеркнуто серьезным тоном поинтересовался он. – Я бы сказал, что он изрядно переменился, – ответил Феликс. – Обстановка, в которой он вращается, кутежи и праздность явно накладывают свой отпечаток. Весь он какой-то обрюзгший и опустившийся. Одет теперь был, однако, уже не в простую поддевку. Я заметил, что на нем была шелковая рубаха и бархатные шаровары. Нарочитую простоту он, видимо, перестал разыгрывать. – Деревенский шик, – хмыкнул я. – Представляю, как ты забавлялся, изучая эти новейшие модные веяния. Меня все еще не отпускало раздражение от только что увиденной сцены, и я нервно закурил. – Честно говоря, мне было не до того, – признался Феликс. – Я отчего-то изрядно изводился. Все лезли в голову внушаемые со всех сторон убеждения, что он может читать мысли, и вот прямо сейчас выведает, что у меня на уме. К тому же, весь его вид производил глубоко отталкивающее впечатление, а держал он себя просто возмутительно развязно. Приходилось напоминать себе, зачем я здесь, строить любезную мину, улыбаться ему, в то время, как хотелось прямо расписать ему физиономию за такое дерзкое поведение. – Дерзкое? – переспросил Освальд. – Что же он такого натворил? – Ну, надо было видеть, как он мерзко прищурился при моем появлении, хищно улыбнулся, довольно хамски меня разглядывая, а потом быстро подошел ко мне, обнял и поцеловал, – с отвращением на лице поведал Феликс. – Ох, Митя, не представляешь, чего мне стоило перебороть гадливость. Меня аж замутило, но пришлось взять себя в руки и сделать вид, что я страшно рад его видеть и вообще дико ценю оказанное мне доверие. – Вот мерзость-то, – посочувствовал я. – Он был явно чем-то озабочен, – продолжал Феликс. – беспокойно ходил взад и вперед по комнате и несколько раз спрашивал Муню, не вызывали ли его по телефону, будто это не он гостем у них был, а они явились в его кабинет, причем в неурочный час. – То есть, ты с ним так и не поговорил? – раздосадовано спросил я. – Нет, потом он все же сел рядом со мной и начал меня расспрашивать, что я делаю, где служу, скоро ли поеду на войну. Все это таким, знаешь ли, раздражающе покровительственным тоном. Я изо всех сил старался любезно отвечать на его вопросы, буквально переступая через себя. Когда с этим нелепым допросом было покончено, он вдруг, без всякого перехода заговорил какими-то отрывочными, бессмысленными фразами о Боге, о братской любви. Я попытался было вникнуть в содержание его речи, отыскать в ней что-нибудь оригинальное, своеобразное, но, чем больше я к ней прислушивался, тем больше убеждался, что это все тот же набор слов, все то же нелепое, бессвязное бормотание, что я слышал еще четыре года назад, при нашей первой встрече, ничего, кроме недоумения и брезгливости не вызывающее. Муня и ее мать при этом благоговейно замерли и внимали этим бредням, не дыша. Меня же разбирала все большая злоба к нему и раздражение к ним. Уму непостижимо, как могло до такого дойти?! Ведь они обе умные женщины из высшего общества, а этот обнаглевший негодяй бесстыдно их морочит, но они просто не хотят очнуться. Именно не хотят! Полуграмотный мужик, развалившийся на мягких креслах, говорящий с апломбом первые попавшиеся слова, какие взбредут ему в голову, для них это – новое, невиданное; это волнует им нервы, наполняет их время, умы! Не понимаю! – Если бы только это, – холодно заметил Освальд. – Этот мужик тешится не только над женской экзальтированностью. Он тешится над целой страной. Он играет участью великого многомиллионного народа, толкает к гибели Россию и ее императора. – И что же, речь его была совершенно бессмысленна? – спросил я разочарованно. – А вы не думаете, господа, что он, может быть, просто полоумный, и его не убивать надо, а запереть, чтоб не вредил ни себе, ни другим? – Скорее себе на уме, – задумчиво проговорил Феликс. – К примеру, он довольно связно рассуждал о несправедливом отношении к нему «злых людей», которые только и делают, что клевещут на него, стараются его очернить в глазах царя и царицы. Или самодовольно вещал, что приносит людям счастье, и что все те, которые находятся в дружеских отношениях с ним, угодны Господу Богу, а противящиеся ему всегда бывают наказаны. Тут-то я и решил, что настал удобный момент к нему подольститься. Я знал, как он гордится своим даром исцелять чуть ли не всякую хворь, и посетовал, что чувствую себя последнее время не вполне здоровым, что уже много лет обращаюсь к разным докторам, но все они только руками разводят, не понимая, что со мною такое. – И что же он? Проглотил наживку? – спросил Освальд как-то хищно. – Еще бы! Видно было, что я натолкнул его на излюбленную его тему. Тут же принялся похваляться, что лечит лучше всяких докторов, которые, вообще ничего не смыслят в своем деле, а только деньги берут зря. У него же, мол, все выздоравливают, потому что он по-божьему лечит, Божьими средствами, а не то что всякой дрянью. – Ух ты! Прямо-таки божьими! – восхитился я. – Он, может, и гостинцев с тобой для нас передал? Сколько там градусов в тех божьих средствах, хотел бы я знать! – До средств мы не добрались. Затрещал телефонный аппарат. Оказалось, вызывали Распутина. Разговор, впрочем, длился недолго. Паршивец вернулся расстроенный, угрюмый, распростился с нами и спешно уехал. – Вот же дьявольщина! Ему, видно, черт ворожит – смерть от него отводит! – подосадовал я. – И как теперь к нему подступиться? Излишняя навязчивость подозрительна будет – спугнем. – Вот и я так подумал, выходя от Головиных. Всю дорогу до дома ломал голову, что лучше предпринять: самому напомнить о себе или ждать, когда он обо мне вспомнит. К счастью, метания мои длились недолго. Тем же вечером я получил от Муни записку. От имени Распутина она просила у меня извинения за то, что нашу с ним беседу прервал его внезапный отъезд, заверяла, что дело было действительно безотлагательным, и приглашала опять приехать к ней на следующий день и захватить с собой гитару, так как Распутин, видите ли, очень любит цыганское пение и, узнав, что я пою, выразил желание меня послушать. – Подумать только, какая честь для тебя заполучить такого ценителя! – не удержался я. – Что поделать? Цель оправдывает средства, – пожал плечами Феликс. – Так что, на другой же день, я в условленное время отправился в дом Головиных. Распутина еще не было. Воспользовавшись его отсутствием, я спросил у Муни, почему он так внезапно уехал от них вчера. Она нехотя, запираясь, ответила, что одно важное дело приняло нежелательный оборот, но теперь, слава Богу, все улажено. Григорий Ефимович рассердился, накричал, а там испугались и послушались. «Где это «там»?» – спрашиваю я. «В Царском», – говорит. – Уж не о назначении ли Протопопова министром внутренних дел шла речь? – мрачно предположил я. – Ведь это теперь уж, как будто, дело решенное. – Распутинская партия давно грезила об этом назначении, на которое император так долго не соглашался, – пробормотал Освальд. – И вот, стоило только Распутину самому съездить в Царское – тотчас же все было исполнено согласно его воле. – Возможно, вы правы, – кивнул Феликс. – Мне так и не удалось выпытать, в чем именно состояло дело. Я понял, что лучше остановить расспросы, не вызывая подозрений. Тем более, что наконец, приехал сильно припозднившийся Распутин, которому, очевидно, доставляло удовольствие заставлять себя ждать. Он был весел и разговорчив. Попросил у меня прощения за то, что вчера исчез, и все сетовал, как тяжко ему приходится, да ничего не поделаешь, приходится наказывать худых людей: больно уже много их развелось за последнее время. Болтал он так, словно все присутствующие должны были догадаться, кто имеется в виду. Впрочем, я и догадался, к ужасу и содроганию своему, – сказал Феликс и продолжил, имитируя голос Гришки: – «Все сделал, – говорит, – самому пришлось туда съездить. Вхожу и вижу, что сама сидит сердитая да надутая, а он себе гуляет по комнате да насвистывает. Ну, как накричал маленько – приутихли, а уж как пригрозил, что уйду и вовсе их брошу, – тут сразу на все согласились. Да... Наговорили им, что то нехорошо, другое нехорошо. А что они сами-то понимают? Слушали бы больше меня: уж я знаю, что хороший он, да и в Бога верует, а это самое главное».             – Экий паршивец! – не сдержался я. – Да его уж за одни эти слова надо бы вздернуть.             – Вот это точно. Вообрази теперь, каково было мне все это выслушивать и не врезать ему по физиономии!             – Не врезал?             – Сдержался.             – И что было дальше?             – А дальше мы пошли в столовую чай пить. Муня все бегала вокруг него, предлагая то одни, то другие сладости, будто у него самого глаз и рук не было взять, что на столе стоит. А этот сидит себе с самодовольным видом, благосклонно подношения принимает. Потом потребовал, чтобы я ему спел, и стоило мне прерваться, как он просил все новых и новых песен, хваля мое пение с таким паскудным покровительственным видом, что прямо тошно делалось. Наконец, мне это надоело, и я решительно отложил гитару. «Вот вам нравится мое пение, – говорю, – а если бы вы знали, как у меня на душе тяжело. Энергии у меня много, желания работать тоже, а работать не могу – очень быстро утомляюсь и становлюсь больным». И вообразите, какое лекарство от моей хвори он предложил?! Поедем, говорит, со мной к цыганам – всю болезнь как рукой снимет. Я аж поперхнулся. Говорю, дескать, бывал у них уже, да как-то не помогает. А он мне: мол это потому, что не с ним я там бывал. С ним, мол веселье другое и все лучше будет. И тут же принялся рассказывать во всех отвратительных подробностях, как именно он проводит у цыган время. Не считаясь с присутствием в комнате дам. Эти две кумушки, как не были смущены, наперебой принялись меня заверять, что мол Григорий Ефимович так шутит и сам на себя наговаривает, а на деле он святой, каких свет не видывал. Ну, это уж было выше всякого понимания! Старец, меж тем, не унимался, и выдвинул новую идею, не просто поехать, а и Муню с собой прихватить. А что мол такого, со мной везде можно и греха в том никакого нет. Тогда я попытался от него отвертеться, сославшись на то, что состою в Пажеском корпусе и не имею права ездить в увеселительные места. И тут он мне выдает, что переоденет меня до неузнаваемости, и все останется в секрете, и гаденько так подмигивает – тебе, дескать не привыкать в жемчугах матереных по ресторанам разъезжать. Я прямо опешил, с трудом удалось сохранить ровное выражение лица. Говорю ему, что теперь все эти забавы в прошлом, а я давно женатый и серьезный человек, и мне не к лицу такие фортели выкидывать, какие мальчишке были простительны. Он на это только ухмыльнулся, мол, знаю я, какой ты теперь приличный, от того и совесть не на месте, и хвори всякие цепляются, и сил нет ни на что – так много на вранье ежеминутное уходит и притворство. Мол, внутри-то ты все тот же, что раньше, но если угодно, то это можно поправить, и он средство знает. В конце концов мне удалось от него отвертеться, сославшись на то, что на завтра у меня назначена в корпусе репетиция, к которой я должен усиленно готовиться. – Воображаю эту подготовку! – хмыкнул я. – Если вспомнить, как ты готовился к экзаменам в Оксфорде. Хорошо, что ему неизвестно, каков из тебя школяр. При этих моих словах Освальд, сохранявший до сих пор полнейшую невозмутимость и предельную серьезность, вдруг осклабился во весь рот и, будто опомнившись, прикрыл рот ладонью и отвернулся в сторону, подавляя предательскую эмоцию. – Между прочим, это правда, Митя, – обиделся вдруг Феликс. – Подготовка к репетициям действительно занимает у меня нынче много времени. И я не понимаю, к чему этот тон. И если бы ты, Оззи, тогда согласился подтянуть меня по английскому, а не отговаривался своими сверхважными и сверхсекретными делами, то я бы и в Оксфорде много лучше экзамен выдержал. – А я и подтягивал тебя! Разве нет? – развел руками вполне овладевший собой Рейнер с невозмутимым лицом игрока в покер. – Ты… ты… Да пошел ты к черту! – отмахнулся от него Феликс в бессильной злобе. – Ну, как скажешь, – пошел на попятный я, продолжая внимательно следить за тем, как Рейнер душит в себе рвущиеся на свободу воспоминания и связанные с ними ассоциации. – Продолжай, пожалуйста. Мы внимательно тебя слушаем. – В общем, сошлись мы на том, что я к нему на чай приеду, там и поговорим про мои недуги. Только надобно уведомить заранее, – продолжил Феликс, явно все еще дуясь. Очевидно, учебе своей в корпусе он придавал феноменальное значение. Ему явно нравилось примеривать на себя новую, непривычную роль военного, каковая была нынче в моде, и каковой он еще несколько лет назад столь открыто пренебрегал, прямо презирая имевших к ней отношение. – Передать вам не могу, что за непреодолимое чувство какой-то загрязненности оставила во мне по себе эта встреча, и как ужасна была вся обстановка поклонения этому грубому и наглому мужику, – посетовал он с гримасой отвращения на лице. – И это я еще дома у него не бывал. Там, надо думать, он разойдется по полной. – Что ж, во всяком случае, страдания твои не были напрасны, – попытался утешить его я. – Теперь он тебе доверяет и можно, пожалуй, рассчитывать на дальнейшее сближение. Как считаешь? – Полагаю, что так.

Школа злословия

Леди Брэкнелл. Здравствуй, милый Алджернон. Надеюсь, ты хорошо себя ведешь? Алджернон. Я хорошо себя чувствую, тетя Огаста. Леди Брэкнелл. Но это далеко не одно и то же. Более того, это редко когда совпадает…

О.Уайлд «Как важно быть серьезным»

На другой день ногу мою просветили рентгеновскими лучами и постановили, что перелома нет, что, собственно, нет даже вывиха, но на всякий случай гипс пока решили не снимать. В таком виде я явился в Царское, где целый день изображал из себя страдальца, рвущегося скорее обратно в полк, хотя бы и на костылях. Бог знает, отчего, но Аликс, кажется, мне поверила, и была со мною страшно ласкова, даже уговаривала быть терпеливей ради пользы здоровью. Дескать, ноге нужен покой, и лучше уж сейчас подольше полечиться, чтобы потом не возникло непредвиденных осложнений. Словом, роль я свою считал разыгранной, как по нотам, и в тот же вечер вдребезги надрался со встреченными случайно приятелями, бесславно завершив ночь в уборной «Кюба». К несчастью, о моих приключениях как-то очень скоро стало известно дражайшему родителю который вызвал меня к себе на двухчасовую лекцию о пользе сохранения морального облика. Но то была не столь уж большая плата. Не мог же я, в самом деле, не отметить радостную весть о сохранении пострадавшей конечности для будущности! Через неделю гипс было решено снять, но мне предписали ходить, опираясь на трость. Это оказалось страшно неудобно. Кроме того, я устал отвечать благодарностями на выражения сочувствия. Но чего не сделаешь, чтобы подольше задержаться в столице. Одна беда: такое долгое пребывание чревато было вереницей визитов. Пока я был болен, у меня перебывала тьма народу, и теперь приходилось, как болванчику, раскланиваться по всему Петрограду, отдавая долг вежливости. Я порешил покончить с этим в два-три дня и измотал себя метаниями по городу изрядно. Наконец, мытарства мои завершились, и я позволил себе завалиться в Яхт-клуб в робкой надежде на отдохновение, лишь для того, чтобы наткнуться там на неумолчного Бимбо. К сожалению, Николай Михайлович заметил меня раньше, чем я успел, неосторожно заглянув в курительную, ретироваться ретировался в бильярдную, следуя своему первоначальному намерению. Он, конечно, вцепился в меня клешнями и ни за что не хотел отпускать. Ему нужны были свежие уши. Притом он как-то загодя прознал, что я недавно отметился в Царском, а, следовательно, ждал от меня свидетельств своим теориям и сплетням. Я знал, как неизбежно знали все вокруг, что, начиная с весны 16-го года Николай Михайлович был чертовски озабочен составом будущей послевоенной мирной конференции и, кажется, ужасно хотел войти в ряды ее участников. Он без устали бомбардировал Ники письмами на эту тему, излагая свое видение кандидатов и не забывая, разумеется, включить в их списки свое имя. Тут требовались, по мнению Бимбо, личности самостоятельные, имеющие образовательный ценз в широком смысле этого слова, смелые, не боящиеся мнения ни газет, ни различных сфер нашей болотной столицы. Следовало, кроме того, исключить привлечения к делу бюрократов, бумагомарателей и людей с чиновничьими душами. Все необходимые качества он, без сомнения, в избытке находил у себя самого, и никак не мог понять, отчего это августейший племянник сразу не пришел в восторг по поводу его затеи. И, разумеется, во многих словах повествовал он об этом всем и каждому, кто готов был слушать… да, собственно, и тем, кто не был готов – тоже выбора не оставлял. Лично мне приходилось внимать этим стенаниям так часто, что, ей-богу, создалось ощущение, будто я сам был адресатом его посланий императору. Имена, включенные в его списки от письма к письму менялись, в основном, исходя из принципа большей симпатичности для Ники, а сами планы обрастали деталями. В конце концов Бимбо изложил даже подробный план работы комиссии состоявший из 17 пунктов, включавших в себя, кстати, все основные вопросы, обсуждавшиеся спустя полтора года в Версале, правда, уже без участия России. Но еще важнее было другое – он предложил ввести в состав комиссии по два лица как от Государственного совета, так и от Государственной думы, к сожалению, находясь в заблуждении касательно отношения Ники к этим лицам. К примеру, предложенные им от Государственного совета Самарин и Наумов были сняты с должностей под давлением Аликс, читай Распутина. Его кандидат от Думы князь Львов, будучи близким Николаю Михайловичу, не вызывал дружеских чувств уже у самого императора, а Шульгин, и вовсе тесно сотрудничал с «революционером» Милюковым, о чем в Царском было хорошо известно. Да и вообще, подобная форма совместной работы комиссии, в которой сотрудничали бы члены как от правительства, так и от общества, опасно приближалась к прообразу ответственного министерства. Разумеется, Ники не мог не понять, к чему клонит наш доморощенный Филипп Эгалите, и для него то было равносильно размахиванию красной тряпкой перед быком. Ники читал письма, выслушивал его лично, но в итоге пришел к выводу, что пока рановато принимать какие-либо решения о создании комиссии для подготовки мирной конференции – для начала не худо бы закончить войну. Кажется, именно этот от ворот поворот и вызвал у Бимбо преизрядную обиду. Во всяком случае, тем летом он сменил основной посыл своих монологов в столичных гостиных. Отныне главной темой сделалась неприязнь к Аликс, а из размышлений о ее пагубном влиянии на политическую жизнь страны, как будто сам собою вытекал логически вывод о необходимости это влияние ограничить. Вопрос состоял только в способе такого ограничения. Надо сказать, дядю Бимбо полностью поддерживала в этом отношении вдовствующая императрица, и он с наслаждением подогревал ее недовольство к невестке, довольно открыто об этом распространяясь где только мог. То есть, не только среди членов Семейства, но и, скажем, в курительной Яхт-клуба, как теперь. Жестом предложив мне присесть рядом с ним, он, после обмена приветствиями, продолжил прерванную моим появлением мысль: – Образ мыслей Александры Федоровны принял угрожающий оборот не только для повседневных интересов страны, но и для интересов Ники и всей династии. С каждым годом она все больше проникается верой в Божественную миссию, ниспосланную ей Небесами, и в то, что она избрана Божьим Промыслом для свершения чуда и спасения России. Прошу заметить, это не только мое мнение, но и всех, кого она приглашает к себе, с кем беседует и кому отдает распоряжения. – Совершенно верно, – поддержал его брат Сергей Михайлович. – Почти все перемещения министров, даже губернаторов, словом, тех, кто облечен властью, совершаются под ее настойчивым влиянием. Не только герр фон Штюрмер, но и многие другие при каждом удобном случае вызываются в Царское Село, как, например, несколько дней назад граф Велепольский, человек из Спалы, бывший член Думы, а ныне помощник министра князь Волконский, Хвостов, Барк и так далее. – Ну, все ж-таки далеко не все идут на поводу у ее непомерных амбиций, – присоединился к разговору Сандро. – Да, некоторые из них, как Штюрмер, к примеру, беспрекословно исполняют все ее желания, однако же, другие, более независимые, пожимают плечами и приходят в крайнее изумление… – В изумление-то они приходят, но все же являются к ней, потому что куда же им деваться?! – возразил Сергей. – Скажем, после они судачат, удивляются и не знают, что делать, но в конечном итоге, как правило, исполняют ее волю. – И самый ужас положения состоит в том, что вся эта шайка, начиная с Аннеты Вырубовой и Григория и кончая Андрониковым, Булацели и прочим темным сбродом, совсем завладела ее личностью, и именно они вселили ей уверенность, что в ней находится Промысел Божий, – посетовал Бимбо. – Это ужасно, но это самая чистая и сущая правда, – вынужден был признать я. – Вообразите, я был у ней с визитом в начале июня, через пару дней после этой ужасной трагедии с крейсером «Hempshire» и гибели лорда Китченера, и, стоило мне затронуть эту тему, – а я полагал, что двух мнений в отношении этой катастрофы быть не может, – она резко оборвала меня, категорично заявив: мол, по мнению нашего Друга для нас хорошо, что британский военный министр погиб, так как позже он мог бы причинить вред России. И нет беды в том, что вместе с ним погибли его бумаги. Григория, мол, всегда страшит Англия, какой она будет по окончании войны, когда начнутся мирные переговоры. – Прелестно! – восхитился Бимбо. – Впрочем, это меня нисколько не удивляет, а только лишь подтверждает общее мнение. Поездка военного министра держалась в строжайшем секрете. Нет никаких сомнений в том, что за этой трагедией стоят происки прогерманских сил, и прежде всего Распутина. – Прости, я не вполне улавливаю твою мысль, – нахмурился Сандро. – А мысль моя проста, – вздохнул Бимбо. – Ничто не может быть военной тайной, если государь распространяется об этом в гостиной своей жены. Ники сказал Аликс, та – Гришке, и далее по цепочке. – Я в толк не возьму, к чему он вообще посвящает ее в государственные дела?! И тем более, в дела военные! – возмущенно воскликнул Сергей. – Она разве получила достойное образование и прошла нужную подготовку для управления величайшей из держав? Какой совет она может дать и о чем вообще может судить? – На днях граф Велепольский открыл мне душу и признался, что после часовой беседы с Аликс он выскочил от нее как ошпаренный, – с ехидной улыбкой изрек Бимбо, закуривая трубку. – Она с апломбом и без малейшего смущения судит обо всех вопросах, в которых ничего не понимает, и вмешивается буквально во все. К примеру, когда речь зашла о предстоящей автономии Польши, она заявила: «Но тогда мы должны будем сделать то же самое в Балтийских провинциях!» С невероятным трудом и как можно мягче Велепольский постарался ей объяснить различие условий той и другой провинций, но вскоре он увидел, что его аргументы ничуть ее не поколебали, смирился и больше не настаивал. – Потрясающе! – не выдержал я. – А мне недавно рассказали другой пример, в котором проявилось ее полное незнание повседневной жизни. Судя по всему, Аннета Вырубова путешествует. И вот цензура получает бумагу от Штюрмера, в которой говорится буквально следующее (я видал эту милую бумажку): «Всем газетам строго воспрещается писать о путешествии госпожи Вырубовой и тех лиц, которые ее сопровождают!» Все присутствующие невесело рассмеялись. – И что, скажите мне на милость, должны думать цензоры?! – вопросил Сандро с фирменной своею кривою усмешкой. – Впрочем, должно быть, среди этих дураков не осталось людей, еще способных к суждениям. – В этом новом поведении, в этой вере в саму себя и есть корень опасности, – резюмировал Бимбо. – Особенно когда она твердо убеждена, что ее ведет Промысел Божий и Святой Дух и все такое прочее. И это нужно объяснить Ники и предупредить об неминуемых последствиях. Но кто же может это сделать? Разве что Минни. Единодушную нашу беседу прервало появление моего родителя. Все знали его лояльное отношение к Аликс и продолжать не стали. Он же, едва войдя, нахмурился на бокал бредни, который заприметил в моей руке, и, воспользовавшись тем, что окружали нас исключительно великие князья, решил запросто по-семейному устроить мне выволочку. – Сдается мне, Дмитрий, ничего из того, что я тебе говорил на днях, не было тобою усвоено. Я полагаю, об эту пору тебе давно пора быть в постели. Разве доктора не предписали тебе покой и сон? А вместо этого ты шатаешься по городу и напиваешься при первой возможности. Придется мне написать твоему полковому начальству, чтобы тебя не отпускали так часто в город. Пьянство и женщины – яд для тебя! – Ты что же, предлагаешь ему перейти на кокаин и мужеложство? – насмешливо предположил Борис. – Я вижу, ты находишь это очень смешным, Борис, – презрительно бросил отец. – А ведь в этом разгульном образе жизни Дмитрия немалая доля и твоей вины. Кто, как не ты, наставлял его, как только у него пушок над губой появился? – Ну что с того, что молодой человек иногда выпьет лишнего и повеселится? – резонно заметил Борис. – На то она и молодость. Заметив, что отец собирается жестко отбрить Бориса, наверняка как следует пройдясь по его репутации, я поспешил замять конфликт: – Пожалуй, мне в самом деле лучше отправиться в постель, – бормотнул я, неохотно поднимаясь с места и морщась от боли в чертовой ноге. Впрочем, очень скоро я пожалел о том, что не ушел раньше. Дома меня ждала записка от заходившего и не заставшего меня Феликса. Он предлагал встретиться завтра. Намекал, что располагает какими-то новостями. А мне, как на грех, завтра нужно было быть на вечере у Михен, и отказаться уже никак было невозможно. Я попытался связаться с ним по телефону, но там не отвечали, тогда я попросил ему передать, что если и смогу, то не раньше десяти часов вечера. К моей досаде на вечере том было довольно скучно и сильно пустословно. Все время тянуло зевать, и я едва сдерживался, то и дело украдкой поглядывая на часы и думая, как бы поскорее сбежать. В довершение моих несчастий меня атаковал этот странный субъект, состоявший при Михен – Берти Стопфорт. Прилип, как пиявка, все поминая нашу с ним давнюю поездку на моторе и рассыпаясь в благодарностях за то, что я протащил тогда его в Федоровский собор. Наконец, после десятого заверения, что все это не стоило труда и да, конечно, прогулка была в высшей степени приятная, мне это все надоело, и я хотел было уже чуть не по-хамски от него отвязаться, когда он украдкой протянул мне записку «от моего друга из Военной Миссии». Освальд подтверждал общий сбор в десять «в том же месте».

Миттельшпиль

Когда я, наконец, вернулся домой после этой пытки социумом, Феликс уже поджидал меня там. На сей раз вместе с Сухотиным. Тот, кажется, чувствовал себя жутко не в своей тарелке и держался очень натянуто. Честно говоря, я и сам воспринимал его как некий посторонний предмет и никак не мог свыкнуться с мыслью, что приходится откровенничать при нем о вещах, грозящих всем нам судилищем. Я знать не знал этого Сухотина и в толк не мог взять, почему должен проникнуться к нему доверием. Феликс, собственно, так и не потрудился этого объяснить, и с его легкомысленной натуры сталось бы привлечь к делу человека просто по минутному капризу, только лишь потому, что тот в нужный момент выразил нужную меру неприятия пресловутому старцу. Я только подумал, что до момента, когда все будут в сборе, придется вести невыносимую светскую беседу, учитывая присутствие в наших рядах этого почти постороннего типа, но Рейнер явился через минуту после меня, и я, наконец, без обиняков задал Феликсу мучивший всех на вопрос: – Как продвигается наше дело? Удалось ли тебе снова повидать старца? – Удалось. Я заехал с визитом вежливости к Головиным. Времени, честно говоря, на это не было, учеба поглощает его почти полностью, но не явиться теперь значило бы дать о себе забыть и потерять отвоеванные позиции. Муня чуть не с порога начала меня стыдить, что я так и не отведал у Распутина чаю, хоть и обещал, а он, мол, обо мне спрашивает постоянно. Я решил, что откладывать дальше нельзя, а то рыбка и с крючка сорваться может, и, наплевав на свою занятость, сговорился с Муней завтра же вместе поехать к нему. Ехали мы на моторе, но у Фонтанки Муня попросила шофера остановиться и ждать нас там. – Это еще зачем? – не понял Сухотин. – Что за таинственность такая? Она, вроде бы, не скрывает своих визитов к нему. – Ну, видишь ли, Распутина, оказывается, нельзя посещать просто и открыто. Охрана записывает имена всех тех, кто к нему приезжает, и Муня, зная, до какой степени моя семья настроена против мужика, надеялась, что удастся сохранить мой визит к нему в тайне. Так что пришлось пешком дойти до самого его дома. – А где эта скотина поселилась? – поинтересовался я, сообразив вдруг, что понятия не имею, откуда нам придется его выкуривать. – На Гороховой 64. – На Гороховой? – ухмыльнулся Освальд. – Неплохо для крестьянина из глухомани. – Да уж, – согласился Феликс, и продолжил: – Мы прошли через двор и, чтобы не столкнуться в парадной с охраной, поднялись по черной лестнице. Бывал ли ты, друг мой, Митя, когда-нибудь на черной лестнице? – хохотнул вдруг он. – Интересно, что бы я там забыл? – удивился я. – Тискать похотливых кухарок – вроде не мой профиль. – Ну вот и я так думаю. В таком случае ты представления не имеешь, какой дивный аромат помоев там стоит. Между прочим, темень – хоть глаз выколи. Освещения никакого – только через маленькие окошки под потолком. Так эти самые помои можно еще и на себя опрокинуть, потому как обслуга их туда до поры выставляет. – Гадость какая, – поморщился я. – И что же, ты их опрокинул? – По счастью, нет. Не представляю, как в этой тьме египетской Муня вообще отыскала звонок. Распутин сам отпер нам дверь, которая была тщательно заперта на замки и цепи, и мы очутились в маленькой кухне, заставленной запасами провизии, корзинами и ящиками, как на складе, честное слово. Он повел нас в столовую, дорогой попрекая меня в том, что так долго не шел к нему. Нас, как видно, ожидали. Там кипел самовар, и стол был уставлен тарелками с печеньем, пирогами, сластями и орехами, стеклянными вазами с фруктами и вареньем, а по центру стояла корзина с цветами. Видно, старец намеревался меня удивить широтою размаха, – с издевательским смешком подытожил Феликс. – И как тебе показалось, роскошно он живет? – ухмыльнулся я. – Не знаю, на что он тратит свои несметные богатства, о которых все судачат, – развел руками Феликс. – Обыкновенная мещанская обстановка. Тяжелая громоздкая мебель, литографии и какая-то мазня на стенах, и над всем этим витает тяжелый запах кухни. Я потом до самого вечера ощущал на себе эту вонь. Что я отметил важного (если мы намерены все провернуть у него в квартире, это может пригодиться) столовая служит ему и главной приемной комнатой. – Стало быть, действовать придется там, – подчеркнул Освальд. – О чем вы говорили в этот раз? – напряженно спросил Сухотин. – Опять склонял тебя к цыганскому разврату? – присоединился я. – Разговор поначалу все как-то не клеился, – ответил Феликс. – Мне казалось, что Распутин все еще будто присматривается ко мне, не вполне доверяет и подозревает какую-то каверзу. К тому же, без умолку трещал телефон, все время прерывал нас и не давал настроиться на какой-либо тон или остановиться и развить какую-либо тему. Распутина несколько раз вызывали в соседнюю комнату, где его ожидали какие-то просители. Вся эта суета его раздражала, он нервничал и был не в духе. Честно говоря, мне тоже досаждало осознание того, что я как будто заполняю паузы между более важными событиями, что до моего присутствия будто бы снисходят, то и дело обо мне забывая вовсе. Наконец, он выслал Муню из комнаты, заявив, что хочет переговорить со мною с глазу на глаз. – Тааак, это уже интересней! – протянул я, отвалившись на спинку кресла. – Что за блудливый тон, Митя! – возмутился Феликс. – Ну, как тебе сказать, все мы слышали, что наедине со старцем происходят разные чудеса, – заметил я, посылая ему ехидный взгляд. Я все еще находился под действием выпитого за ужином, и мне, после несносной скуки там, хотелось теперь вволю ерничать и шутить, а не сидеть тут с похоронно серьезной физиономией, наблюдавшейся у Сухотина. – Между прочим, в самом деле было довольно мерзопакостно, – поморщился Феликс, отнюдь не разделяя моего веселья. – Он подсел ко мне, взял за руку и, наглаживая ее принялся расспрашивать елейным до тошноты голосом, как мне понравилось его жилище, и заверять, как славно мне будет почаще у него бывать, когда мы с ним поближе сойдемся, и когда я пойму, что он за человек. А потом, как бы предлагая плату за эти мои визиты, стал обещать рассказать о них в Царском, и принялся живописать, как меня там после этого полюбят. – Этого нам только не хватало! – нахмурился Освальд. – Мне кажется, я сумел убедить его, что идея это не очень хорошая, что если дойдут слухи до моих родных, мне несладко придется, а я терпеть не могу всяких семейных историй и неприятностей, – успокоил его Феликс. – Так. А дальше что? – коротко поинтересовался англичанин. – Да ничего, все, как мы и предполагали, – пожал плечами Феликс. – Хвастал, что Думу распустит в два счета, а депутатов на фронт отправит, всех до единого. Об императоре говорил, как о слабоумном, которому только с детьми играть, да цветочки выращивать, и он, мол, сам это про себя понимает, поэтому ничего не стоит им вертеть по своему усмотрению. – А он не уточнял, как именно ему это удается? Может быть, примеры приводил? – спросил Сухотин. – Только в общих чертах. Говорил, надо, к примеру, какого-то человека к месту пристроить, так, стоит Его Величеству возразить, Распутин только кулаком по столу стукнет и в Сибирь пригрозит уехать, как перед ним тут же лебезить начинают и умоляют не оставлять без советов своих и без своей целительной силы. – А что если попросту брешет да бахвалится, не зная, что ты его испытываешь, и что от правды его жизнь зависит? – засомневался я. – Ведь он же не понимает, что со смертью своей разговоры ведет. – Не похоже, что врет… – решительно помотал головой Феликс. – И что так уж мне доверяет – не похоже. Знаешь, был момент, он вдруг помрачнел, как туча, поднялся и начал нервно круги по комнате нарезать, а потом внезапно ко мне подошел. Близко-близко нагнулся к самому моему лицу, так, что я услышал, как у него тошнотворно чесноком изо рта несет, и долго пристально на меня пялился. До того жутко мне сделалось от этого взгляда. Я впервые ощутил, какая огромная в нем сила. Он будто всю душу мою переворачивал, все мысли перебирал, копался в них. Казалось, вот-вот поймет, что у меня на уме, и тогда уж мне живым оттуда не уйти. Но он вдруг так же, не отводя от меня глаз, хитро улыбнулся, погладил меня по одеревеневшей спине, и вкрадчиво поинтересовался, не хочу ли я вина. – И что потом? – поторопил Сухотин. – А потом вошла Муня и напомнила, что его в Царском ждут, – подытожил Феликс. – Так что мы распрощались. – А вина-то старец зажилил! – хохотнул я. – Да и слава богу! – поморщился Фликс. – Пить еще с ним! – и добавил: – А на прощанье он меня обнял и поцеловал. – В уста сахарные? – ехидно поинтересовался я. – И это ты еще, заметь, в даму не переоделся. То ли еще будет! – Вот тебе бы все шутки шутить, – обиделся Феликс. – А попробовал бы ты все это вынести. Посмотрел бы я на тебя. – Да я бы за такое морду ему набил! – возразил я. – Вот поэтому к нему не ты ходишь, а я, – урезонил меня Феликс и добавил. – Между прочим, я сделал еще один шаг вперед. Пробный, как мы и договаривались? – Шаг? О чем ты? – Помнишь, мы намеревались дать ему шанс. Вынудить уехать обратно в свою деревню, чтобы духу его здесь не было. Деньгами или угрозами… Так вот, когда мы с Муней вышли от него, дорогой я сказал ей, что мне доподлинно известно, что затевается убийство старца, и убийство изощренное, и ему бы следовало как можно скорее покинуть столицу. На что она стала нести сперва какие-то бредни о его богоизбранности и потому неуязвимости. Мол, Господь убережет его и не отнимет его у нас, потому что он единственная надежда России, мол, Ее Величество убеждена, что, пока этот поганец рядом, с наследником ничего не случится, мол, уж сколько раз бывало, что как только он уедет, то наследник непременно заболеет, и приходилось Распутину прямо с дороги возвращаться, и как только он вернется, мальчик сразу поправляется. Оказывается, паршивец сам внушил им всем эту ересь, заявив однажды: «Если меня убьют, то и наследнику не быть живому». Вот тебе и причина, почему Царское перед ним камаринскую отплясывает по щелчку его пальцев. Я промолчал, потому что и сам давно подозревал именно эту причину, а Феликс продолжил: – Так вот, покончив с заверениями о божественном заступничестве, Муня добавила, что на Распутина уже было несколько покушений, и теперь у него такая охрана, что за него нечего бояться. – Ну ты нам, конечно, облегчил задачу своими предсказаниями! – разозлился я. – Кто тебя за язык тянул?! Теперь к нему и вовсе будет не подобраться! – Не ты ли, Митя, говорил, что мы должны попытаться решить дело бескровно?! – несколько нервно напомнил мне Феликс. – Вот я и попытался. Зато теперь мне предельно ясно, что на разовую выплату, пусть и крупную, его не купить? Это было бы просто глупо. А он, пусть темен и сер, но отнюдь не глуп во всем, что касается его выгоды. – Да уж, кто в здравом уме откажется отойти от обильной долговременной кормушки, польстившись на разовый прикорм? – согласился я. – У Распутина и теперь достаточно источников для получения средств на кутежи и пьянство. Надо полагать, все его несложные потребности могут быть удовлетворены с избытком, а кроме того, быть может, у него есть способы для приобретения таких богатств, которых мы и не сможем ему предложить. – Если он действительно немецкий агент или нечто в этом роде, то Германия не пожалеет золота ради своей победы, – мрачно изрек Освальд. – Да, господа, как видно, добиться его отъезда из Петербурга навсегда решительно невозможно, – заключил Сухотин. – Он слишком твердо чувствует под собой почву, слишком дорожит своим положением и, вместе с тем, усиленная охрана внушает ему уверенность в собственной неуязвимости.

Рокировка

Алджернон. Ах, ну да! Конечно, я частенько поступал легкомысленно. Сесили. Рада это слышать. Алджернон. Раз уж вы заговорили об этом, придется сознаться, что я и в самом деле крайне беспутный человек, насколько мне это удается. Сесили. Не думаю, что вам следует уж очень гордиться этим, хотя уверена, что такой образ жизни доставляет вам удовольствие.

О.Уайльд «Как важно быть серьезным»

Феликс ушел раньше. У него была назначена еще какая-то встреча. Следом за ним, выждав минут двадцать ради конспирации, отчалил и Сухотин. Освальд, деловито распрощавшись, хотел ускользнуть тем же путем, каким явился – через неприметную дверь из передней, ведущую в узкие путанные коридоры для прислуги, но я вызвался проводить его, с удивлением обнаружив, что ориентируюсь в этой части собственного дома много хуже его. Едва поспевая за его скорым шагом, я перешел прямо к делу: – Послушайте, Освальд, я не хотел поднимать этот вопрос при Феликсе. Вы умеете стрелять? – Да, и довольно неплохо, – невозмутимо ответил он, не глянув в мою сторону. – Точно лучше, чем ездить верхом, не переживайте, – и тут он подмигнул мне, явно отсылая к нашему с ним далекому и довольно глупому конному состязанию. – А почему вы спрашиваете? – Я не очень-то верю в то, что нам удастся раздобыть яд, – пояснил я. – А если даже так, сотня случайностей может привести к тому, что эта затея провалится. Например, Распутин не станет есть или пить то, куда мы яд подсыплем, или заподозрит неладное, или яд не подействует. Что тогда? Мы должны иметь второй план. И лучше бы – стрелков побольше, чем одного. – Вы правильно рассуждаете, – суховато, без эмоций ответил он. – Я тоже так думаю. Впрочем, не сбрасывайте со счетов Сухотина. Он ведь фронтовик. – Я его не знаю и не доверяю ему, – признался я. – Почему? Потому что не знаете, что связывает его с Феликсом? – иронично уточнил Освальд. – И это тоже, – кивнул я, избегая его взгляда и досадуя, с какой легкостью он меня раскусил. – А мне почему доверяете? – спросил он, ухмыльнувшись. – У вас ведь личная заинтересованность, не так ли? – Личная? – он как будто бы удивился. – Ну, хорошо, карьерная, – поправился я. – Сомневаюсь, что вы стали бы тратить на это столько времени, и вообще решились бы ввязаться в эту авантюру, если бы ваше начальство не поставило перед вами какой-то задачи или, во всяком случае, не одобрило бы вашей инициативы этим заняться. Я не стану даже пробовать допытаться у вас, какая именно задача перед вами поставлена и какую цель преследует в этом деле Англия. Понимаю, честно вы все равно не ответите, потому что права не имеете. Да мне и не важно, если вы с нами заодно. – Ну, если вам так будет легче, то пусть будет «да», – с улыбкой ответил Рейнер, остановившись и предельно честно посмотрев мне в глаза. – А если без одолжений? – нахмурился я. Он выдержал паузу, продолжая улыбаться, как-то кривовато, наискосок, потом покачал головой, уставившись в пол, и тихо добавил: – Ну, пусть все равно будет «да». Без одолжений, – и снова двинул вперед по коридору. – Я вижу, вы неплохо осведомлены о плане моего дома, – заметил я, когда узкий коридор сделал очередной поворот. – Да, мне попался на глаза его чертеж, когда мы занимались подготовкой госпиталя, – пояснил Рейнер. – И вы так сходу все запомнили? – удивился я. – У меня хорошая память, – бросил он, пожав плечами, как бы не понимая, как можно не удержать в памяти какой-то там чертеж, если раз на него взглянул. – Настолько? – недоверчиво пробурчал я. – Например, этот коридор ведет прямиком к вашей спальне, – огорошил он вдруг меня. – Правда? – недоверчиво переспросил я. – Хотите проверить? – приподнял бровь Освальд, и мне показалось, что в его глазах промелькнуло что-то нечистое. Я рассмеялся, пытаясь скрыть неловкость, и отгоняя от себя эту, казавшуюся нелепой, мысль, и все же не удержался – спросил, робея от собственной дерзости: – Это вы тоже случайно запомнили? – Знаете, что, прекратили бы вы играть в эти игры с Феликсом, – выдал он вдруг, совершенно без всякой связи с предыдущим. – У вас ведь обоих уже только что пар из ушей не идет. Сколько можно держать марку? Хотите, чтобы все внутренности поплавились? И чего ради? Я замер, опешив от такого перехода. – А было время, когда вы советовали мне держаться от него подальше, – напомнил я ему. – Я был молод и глуп, и сам не понимал, что говорю, – повинился Освальд, прикладывая ладонь к сердцу и покаянно склоняя голову. – Разве? Ведь вы оказались правы в итоге, – с горечью признал я. – Как знать… – задумчиво проговорил он, окинув меня всего долгим изучающим взглядом. – Освальд, у вас ведь нет никого, так? – задал я давно свербевший во мне вопрос, решив для себя, что лучше шанса для этого не представится. – У меня есть подруга в Финляндии, – ответил он прямо, не виляя и очень серьезно. – Замужняя дама. А то, что вы имеете в виду, для меня теперь непозволительная роскошь. – В самом деле? – недоверчиво спросил я. – В самом деле, – подтвердил он, все разглядывая меня в странной своей, до глубины души прощупывающей, манере. – Но если… – начал было я, и сбился, смущенный этим его взглядом. – Дмитрий, я не смогу заменить вам его, – вкрадчиво, как будто имел дело с душевнобольным, проговорил он. – Я знаю, – кивнул я, и добавил с нелепым вызовом, так, чтобы он точно правильно меня понял. – Я этого и не жду. – Ну, если вы просто хотите снять напряжение, тогда идемте, – раздражающе деловитым тоном согласился он. – Куда? – не понял я. – Какой вы бестолковый, – с едва заметной досадой бросил Освальд. – Я же вам только что сказал – этот коридор ведет прямиком к вашей спальне. – А вы наглец! – невольно восхитившись его дерзостью, воскликнул я, и даже как-то развеселился. – Такие, как я, только так и выживают, – хищно осклабился Освальд, гипнотизируя меня тяжелым взглядом удава, заприметившего подходящую жертву. В ответ я нервно хмыкнул и поймал себя на том, что меня так и тянет разглядывать его губы. Освальд, видно, тоже заметил это. Он сделал шаг ко мне и, поколебавшись секунду-другую, быстро и цепко сжал пальцами мой подбородок и глубоко поцеловал меня в рот. Я почувствовал, что у меня глупо и унизительно ослабели колени, и что я буквально захлебываюсь этим поцелуем и тем смешением чувств, что он во мне всколыхнул. Это было не похоже ни на что из испытанного мною прежде. Нахальные вскальзывания его языка по моему языку, захваты губ губами и всего рта ртом – так, что становилось невозможно дышать, больше походили на изнасилование. Он вжался в меня, буквально втирая меня в стену спиной, втираясь в меня так, что у меня появился шанс через слои его и моей униформы ощутить, насколько хорошо он оснащен, и насколько эта щедрая оснастка готова к действию. От возбуждения у него даже чуть подрагивали руки, сжимавшие теперь мое лицо, но поцелуй, каким бы глубоким и несытым он не был, все же создавал впечатление выверенного до мельчайших деталей. – Идем! Не могу больше! – приказным тоном проговорил вдруг Рейнер, оторвавшись от меня, ощутимо сбившись с дыхания и потому дыша приоткрытым ртом. Светлые его глаза сделались пьяными, а раскрасневшиеся губы непристойно влажно блестели. Он схватил меня за руку и почти бегом двинул по тому самому коридору, таща меня за собой, то и дело оборачиваясь и диковато улыбаясь на ходу. Я же не мог удержаться от ответной улыбки. В этот момент я внезапно осознал, что старше меня он всего ничего – тоже совсем еще мальчишка. И почему это до сих пор казалось иначе? В душной, непроветренной спальне он творил какие-то дикие вещи – например, с жадностью вылизывал мои подмышки, ступни, сосал пальцы ног, когда лодыжки мои упирались в его плечи, тискал меня, как шальной, кусался не в шутку – до боли. Видно было, что он здорово изголодался по всему этому и теперь пытался разом наверстать упущенное за долгое время своего поста. И уж, конечно, речи не могло быть о том, чтобы не уступить ему играть первую скрипку в нашем спонтанном дуэте. Странно было ощущать себя почти совсем пассивным соучастником этого безумия, но я довольно быстро сдался и оставил попытки своевольничать и перехватывать лидерство, слишком явно проигрывая ему в решимости утвердить свои инстинкты. Впрочем, на этот раз я в кои-то веки не пожалел о таком решении. Этот тип знал свое дело, растравливая во мне такую чернющую похоть, о наличии которой в себе я и не подозревал. Мне казалось, от желания еще как-то усилить ощущения (хотя куда уж было сильнее и острее!) у меня плавятся кости, мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Но всяким бурным чувствам рано или поздно приходит неистовый конец. Вколотив меня последние два-три раза в постель, скалясь хищно и зло в потолок, Освальд устало от меня отвалился, весь мокрый (у него даже ресницы слиплись) и красный, выглядящий скорее измотанным и рассерженным, чем удовлетворенным. Он долго пытался совладать с дыханием, как, впрочем, и я. По телу моему пробегала то и дело легкая дрожь – отголосок пережитой встряски. – Все в порядке? – неожиданно заботливо спросил он, заметив это. – Да, я просто… Уфф! Черт! Ну вы даете! – тихо хохотнул я, тщетно пытаясь закамуфлировать испытываемую неловкость. – Разве можно так с живым человеком?! Выгибали меня, как… А если бы я переломился, как бы вы это потом своему начальству объясняли? Ведь это же международный скандал бы вышел! – Еще никто от этого не переломился, – заверил меня Освальд, улыбнувшись одними глазами. – Никто? А много у вас было? – полюбопытствовал я. – Не особо. Меньше, чем хотелось бы, – ответил Рейнер, приподнявшись, глянув на часы, кажется, поколебавшись, но решительно отвалившись обратно на подушку. Кажется, у него просто не было сил сейчас уйти. Я был совсем не против. – Не жалеете? – тихо спросил он после паузы. – Ничуть, – честно ответил я, и добавил: – Во всяком случае, пока. А вы? – Это может все усложнить, – нахмурился он и добавил с обескураживающей откровенностью: – Прямо не знаю, что на меня нашло. – Не переживайте, я не стану трепать языком, – заверил я, несколько задетый его ответом. – Да я не об этом, – неопределенно бросил он. – Мы могли бы это повторить до моего отъезда в полк, – с надеждой обронил я, уже понимая, что говорить этого не следует, – правда теперь уже скоро, наверное. – А вот это уже точно было бы лишнее, – категорично заявил Освальд. – Кто знает, вернусь ли я еще, – предпринял было я попытку шантажа жалостью. – Говорят, нас скоро выведут из резерва. – Вы, кажется, утратили интерес к войне? – хмыкнул он, сел на кровати, чуть пошатнувшись, прогнул спину, потянулся, а потом медленно, нехотя стал одеваться. Я с любопытством исподтишка наблюдал за ним. Странно было видеть его голым. Тело у него было красивое, сухопарое, но крепкое, как у гончей. Сейчас, как будто, очень ленивой гончей. Мне жаль было, что он так скоро скрывает его от меня одеждой. Я подумал, что таким его больше не увижу. – Знаете, после того, как я потерял на фронте двух лучших друзей, первого и потенциального любовника, война перестала казаться такой уж романтической штукой, – ответил я, закуривая. – Соболезную. Но, я думал, это Феликс был у вас первым, – он вдруг подошел ко мне. Мне показалось, он хочет меня поцеловать, и я весь подался к нему, но он лишь, не спросясь, отнял у меня папиросу, глубоко затянулся и вернул ее мне. Так что порыв мой вышел очень глупым. – Нет, это не так, – растерянно, несколько замешкавшись, ответил я и добавил, видя, что он направляется к двери: – Вас проводить? – Не нужно, – сказал он, обернувшись. – Поздно уже. Спите. – Уснешь теперь, – пробормотал я. – А вы постарайтесь, – внезапно он улыбнулся с необыкновенной теплотой, сощурившись, кивнул мне и тихо прикрыл за собой дверь. Вопреки ожиданиям, после его ухода я очень быстро заснул.

***

Следующая встреча состоялась в доме Сандро, куда Феликс переселился ввиду измучившего его ремонта в собственном дворце и пользуясь полу холостой своей жизнью (Ирина пребывала в Крыму). Я получил от него приглашение вполне в хозяйском тоне, будто бы Феликс звал меня к себе. Это было несколько странно. Еще более странным было, устремляясь на встречу заговорщиков, встретить там Николая Михайловича. Я даже замешкался в пороге от этакой неожиданности. Должно быть, визит старика Бимбо случайно совпал с нашим сбором. Не выставлять же его было за дверь. Присутствовали также к моему удивлению братья Ирины Андрей и Федор Александровичи, и к моему смущению – Освальд Рейнер. Отправляясь на встречу, я не был до конца уверен, что он приглашен, и нервничал, полагая, что скорее всего – да. Он был безупречно выбрит и причесан, идеально свеж, и вообще весь как будто отглажен и отшлифован, и, после обмена приветствиями, тут же отвернулся и стал что-то говорить Андрею, очевидно, вернувшись к беседе, которая велась до моего появления. ‒ Добрый вечер, Дмитрий Павлович! Чрезвычайно рад тебя видеть, ‒ поприветствовал меня Бимбо. ‒ Лечение явно идет тебе на пользу. Хромота, как я вижу, почти совсем прошла? Должно быть, скоро обратно в полк? ‒ Планирую отбыть в конце недели, ‒ кисло отозвался я. ‒ Очень жаль, очень жаль. Без тебя в столице будет не так шумно, ‒ в этом месте он хохотнул, и благостно мне улыбнулся. ‒ Хотя, я полагаю, шум этот страшно не нравится Павлу. Что ж, придется нам, грешным, довольствоваться шумом политическим. Кстати же, до твоего прихода мы тут обсуждали внезапную отставку Сазонова и назначение на его место Штюрмера, мольбами Александры Федоровны, ‒ сладким тоном лакомки-сплетника, откопавшего очередную гадость, пропел Николай Михайлович. История нового назначения Штюрмера была на тот момент притчей во языцех. В июне много было у нас разговоров о необходимости диктатуры в тылу как средства покончить со все возрастающим хаосом. Все эти разговоры прекратились после расширения некоторых прав Штюрмера, как премьера. Впрочем, никакой видимой пользы это не принесло. Большинство министров были настроены против Штюрмера, он же, одолеваемый старостью, из рук вон плохо справлялся с бременем лежавшей на нем власти. Кроме того, товарищ министра Внутренних дел Степанов и Директор Департамента полиции Климович интриговали против премьера. При этом, все стороны пытались привлечь на свою сторону Распутина, через него Вырубову и так заручиться поддержкой в лице Императрицы. Надо сказать, что к описываемому моменту положение Распутина было прочней, чем когда-либо. Говорили, что у него появилась новая поклонница, фрейлина Никитина, дочь генерала, коменданта Петропавловской крепости. Она была другом семьи Штюрмера, и в столице шутили, что она секретарь министра Внутренних дел при Распутине. Свидания Штюрмера с Распутиным стали происходить или в квартире коменданта крепости, или на квартире одного из чиновников Штюрмера. Обставлялось все это с особой конспирацией и потому сделалось, конечно, известно в высших кругах. Однако прежние дружеские отношения между премьером и старцем разладились. Распутин уже не доверял Штюрмеру, требовал особого внимания. Штюрмер же боялся огласки, хитрил и как будто пытался даже отделаться от управления министерством Внутренних дел, чего, собственно, и добивались Степанов с Климовичем. В начале июля Штюрмера вызвали в Ставку, и там он сумел получить от Государя назначение на пост министра Иностранных дел, вместо Сазонова. Ники отправил Сазонову письмо, которым освобождал его от должности. Сазонов получил письмо, живя на даче в Финляндии, и будто бы тотчас, ответным письмом поблагодарил Государя за оказанное доверие и пожелал ему долго и славно царствовать. Дело было, собственно, в том, что по мнению Ники министр Иностранных дел в России должен быть лишь исполнителем воли Государя. Так завещал ему отец. И недовольство его Сазоновым было давнее и укоренившееся. Уж слишком тот ухаживал за союзными державами и слишком любил угождать им. Ники не нравилось его угодничество, ронявшее, по его мнению, престиж державы, да и вообще он не допускал, чтобы его министр выступал впереди его. Для Ники тут двух мнений быть не могло: только Самодержец отвечает перед Россией и Историей и потому Иностранная политика – только его дело. Еще больше не нравилось то, что Сазонов слишком откровенно принимал сторону общественности и Прогрессивного блока. Июль и август пятнадцатого года забыть и простить ему не могли. Но последней каплей, переполнившей чашу долготерпения был вопрос о даровании Польше конституции. Сазонов имел смелость представить в июне проект этой конституции императору. Тот повелел обсудить вопрос в Совете министров, как бы снимая с себя ответственность. Совет, разумеется, нашел что момент для дарования конституции полякам чрезвычайно неудачный, что как будто и решило окончательно удаление Сазонова. Новое назначение Штюрмера произвело сенсацию и большой шум как в обществе, так и в мире дипломатов. Назначение это приписывали проискам немецкой партии при Дворе, Аликс и Распутину. Представители иностранных держав в России предприняли даже кое-какие шаги, чтобы отстоять Сазонова, чем еще больше повредили ему в глазах императора. Министр Иностранных дел, которого слишком любят иностранцы и их дипломаты, уже подозрителен для своего монарха. ‒ Я слышал, эти события вызвали общее замешательство среди послов Союзников, ‒ осторожно произнес я, косясь в сторону Рейнера, сохранявшего (надо отдать ему должное) полнейшую невозмутимость. ‒ Судя по письму короля Англии всем союзным монархам и президенту Республики, где он утверждает необходимость продолжения военных действий вплоть до разгрома Германии, я бы даже сказал больше. Это не замешательство, это переполох, ‒ усмехнулся Бимбо. ‒ Впрочем, я лично приписываю эту телеграмму влиянию моего друга сэра Бьюкенена, ‒ добавил он. ‒ Король Георг никогда бы не высказался подобным образом, ежели бы не имел опасения, что приход к управлению нашими иностранными делами герра фон Штюрмера являет собой угрозу, особенно в нынешний момент, когда почти по всем направлениям начали колотить бошей. А именно эту мысль я неоднократно слышал от британского посла, из чего делаю вывод, что она ‒ первейший предмет его беспокойства, не так ли, мой дорогой Рейнер? ‒ Эту угрозу равно сознает три четвертых всей России, ‒ заметил Освальд, деликатно увильнув от ответа, и наконец, удосужившись скользнуть по мне, вроде бы равнодушным взглядом, от которого я, тем не менее, весь подобрался, немедленно в деталях вспомнив, чем закончилась наша с ним последняя встреча. Черт! ‒ Отсюда восхваление маленького Сазонова, который, очевидно, никак не ожидал сделаться самым оплакиваемым и популярным человеком в стране, ‒ с усмешкою изрек Феликс. ‒ Ему придется привыкать. Теперь, надо думать, эта слава нескоро развеется ‒ криво улыбнулся Освальд, и я полыхнул от промелькнувшей вдруг в мозгу картинки-воспоминания о том, как эти самые губы ночью обхватывали мой член. Как будто почувствовав мое замешательство, Освальд вскинул на меня глаза и едва заметно сглотнул. В панике я забегал взглядом по всей комнате, и не нашел ничего лучше, как снова вернуться к нему. Он сдержанно вздохнул и отвернулся. ‒ Тебе ведь, Митя, представится случай увидеться с императором на пути в полк? ‒ невинно поинтересовался Феликс, и по тону его («Проснись! Вернись к реальности!) я тут же понял, что наша с Рейнером маленькая пантомима не ускользнула от его внимания. ‒ Да, я на это очень рассчитываю, ‒ пробормотал я, силясь овладеть собой. ‒ Давно не удавалось переговорить с ним с глазу на глаз. Когда он бывает в Царском, Аликс не оставляет на это шансов. Как будто боится, что я снова заведу с ним какой-нибудь бунтарский разговор. Можно подумать, что от предыдущих был толк, и ей стоит чего-то опасаться. ‒ Кстати сказать, недавно я провел в Ставке два дня, ‒ заметил Бимбо, не в силах вынести и минуты без того, чтобы беседа не крутилась вокруг его персоны. ‒ Ники был любезен и много говорил со мной обо всем с откровенностью, которую я сумел оценить и за которую я весьма ему признателен. Но, к моему великому сожалению, речь не коснулась ни Сазонова, ни внешней политики, иначе я бы его предупредил, как умею, о плачевных последствиях подобного назначения в нынешний момент. Через два дня после моего отъезда из Ставки туда прибыла Аликс. Так что... ‒ он пораженчески развел руками. ‒ Впрочем, я засиделся, молодые люди, а мне еще нужно попасть в сотню мест сегодня. Как ни жаль, но пора бы откланяться, ‒ промурлыкал он. После его отбытия мы смогли, наконец, перейти к делу и говорить откровенно о том, ради чего мы все здесь, собственно, собрались. – Ты неважно выглядишь, Феликс, – обеспокоенно заметил я. – В чем дело? Что-то стряслось? – Спасибо, Митя, ты всегда был непревзойденным мастером комплиментов, – огрызнулся он, недовольно нахмурившись. – Всего лишь пытался проявить заботу, – пожал я плечами. – Ах вот, что это было?! – скривился он и, выудив карманное зеркальце, принялся критически себя разглядывать. – Не придирайся к словам. Что с тобой? – повторил я свой вопрос на иной лад. – Это все занятия в Пажеском корпусе и строевые учения, – пожаловался он. – Я совершенно измотан всем этим. И, знаешь, я совсем потерял сон. Все крутятся в голове навязчивые мысли о нашем деле. Они точат меня, словно болезнь. Не могу выкинуть их из головы. Митя вообрази! Это же какой-то чудовищный заговор против России, и в центре его стоит эта паскуда, этот немыслимый выродок, волею какого-то… несчастного случая ставший орудием в руках наших врагов, – он говорил, как одержимый, и теперь я еще сильнее обеспокоился его состоянием. Казалось, мой друг находится на самой грани нервного истощения. – Скажи, как по-твоему, теперь, когда ты познакомился с ним лично, сознает ли он смысл всего того, что он делает? – поинтересовался Освальд, как бы намеренно игнорируя его состояние и пытаясь направить его бесноватую энергию в практическое русло. – Нет, конечно, не сознает, – помотал головой Феликс. – Он не может понять, насколько сложна та паутина, которой он опутан и какую тонкую игру ведут его кукловоды. – Пожалуй, ты прав… Темный, еле грамотный мужик. Во многом ли он мог разобраться, много ли может понимать? Но головокружительный успех, которого он достиг, неожиданно, наверное, для себя самого, выпестовал худшие его природные качества – беспринципность, цинизм, жадность… – заметил Андрей. – Прибавьте к этому неограниченное влияние в высших кругах, подобострастное поклонение психически расстроенных женщин, разгул без удержу. Все это погасило в нем последнюю искру совести, притупило всякую боязнь ответственности, – задумчиво добавил Освальд. – Впрочем, он определенно хитер и в высшей степени приметлив, и несомненно обладает колоссальной силой гипноза, – проговорил Феликс, покусывая губы. – Как иначе объяснить степень его влияния на Ее Императорское Величество и на недуг Наследника? Впрочем, знаете, порою мне казалось, когда я смотрел ему в глаза, что, помимо всех своих пороков, он одержим каким-то внутренним… беснованием, что ли, которому он подчиняется, и в силу этого многое делает без всякого участия мысли, а по какому-то наитию, похожему на припадочное состояние. И именно это сообщает особенную уверенность некоторым его словам и поступкам, а потому люди без твердых душевных и волевых устоев легко ему подчиняются. Он как бы всех вокруг затягивает в омут этого своего безумия, погружает в свою реальность, где всё, черт возьми, шиворот-навыворот. – Зазеркалье, – пробормотал Освальд. – Точно! – согласился Феликс. – Ну, может быть и так, но, по-моему, ничто так не помогает ему порабощать людей, как его положение первого советника и друга царской семьи, и особенно тех людей, которых ослепляет всякая власть вообще, – сказал я. – Помнишь, он ведь и к тебе пытался подобрать этот ключик, когда сулил, что расскажет в Царском о том, что ты с ним видишься, как будто рекомендацию тем самым даст? – Но кто же эти люди, что умело им пользуются? Кто руководит этой гадиной? Удалось тебе хоть что-нибудь об этом от него вызнать? – спросил Сухотин. – Едва ли он вообще достаточно осведомлен о настоящих намерениях и о том, кто они такие в действительности, – пожал плечами Феликс с видом апатичным и обессиленным. – По-моему, имен их он не знает, так как вообще не помнит, как кого зовут. – Это в каком, извини, смысле? – уточнил Сухотин. – У него в ходу клички, которые он навешивает всем, с кем общается, и только ими всех и именует, – пояснил Феликс. – И у тебя теперь кличка есть? – ухмыльнулся я. – Да, – нехотя сознался Феликс. – И как же он тебя зовет? – спросил я. – «Маленький», – выплюнул он и, как бы, желая поскорее замять эту тему, поспешно добавил: – Он раз или два мимолетом упоминал своих таинственных руководителей, называя их «зелеными». Насколько я понимаю, лично он их никогда не видел, а сносился с ними через третьих или даже четвертых лиц. В одном из разговоров заметил, что «зеленые» живут в Швеции, а когда я спросил, есть ли «зеленые» в России, ответил, что нет, в России только их друзья «зелененькие». Впрочем, может, он просто тень на плетень наводил, цену себе набивая. С ним никогда не поймешь. Или это был очередной бредовый припадок из тех, что с ним случаются. – Ерунда какая-то, – озабоченно проговорил я. – Уж не раскусил ли он тебя, и не играет ли с тобой в кошки-мышки, в глубине души потешаясь над тем, как ты проглатываешь все, что бы он тебе ни выдал? – Нет, не думаю, – возразил Феликс, впрочем, не слишком уверенно. – Но я, честно говоря, начинаю думать, что толку от моих визитов будет немного, и даже сомневаюсь, стоит ли их продолжать. Может, пора перейти к делу? От этого предложения всем нам стало не по себе, и в комнате воцарилось молчание. – Но, разве мы готовы? – неуверенно пробормотал я. – У нас все еще нет ни четкого плана, ни даже яду… – Да, это так. Просто все это так изводит, что хочется поскорее покончить разом, – посетовал Феликс. Впрочем, на днях я опять с ним встречаюсь. Это уже оговорено. ‒ Что ж, если больше на сегодня обсуждать нечего, то я, пожалуй, пойду, ‒ сказал Освальд. Мне уже полчаса как надо быть на службе. ‒ Мне тоже пора, ‒ бросил я, как мог, равнодушно, ‒ если хотите, могу вас подвезти? ‒ Благодарю вас, ваше императорское высочество. Это было бы очень кстати, ‒ кивнул он, суховато улыбнувшись. ‒ Подвези-подвези, Митя. Только не слишком далеко, ‒ произнес Феликс с недоброй ухмылкой. ‒ Что ты… ‒ начал было я. ‒ Не смею задерживать, ‒ холодно бросил он. ‒ Иди, догоняй, а-то не успеешь. Освальд уже спускался по лестнице, когда я нагнал его. Он молчал всю дорогу до самого мотора и не смотрел в мою сторону, и только, захлопнув дверь и усевшись на сиденье, повернулся, наконец, ко мне. Я глуповато, беспомощно улыбнулся, ощущая, как все во мне тает под его взглядом. ‒ Ну и к чему было так афишироваться? Я полагал, мне не было нужды специально вас просить о том, чтобы наше маленькое приключение осталось тайной, ‒ нервно заметил Освальд. ‒ Но я никому ни словом об этом… ‒ пробормотал я. ‒ Достаточно того, как красноречиво вы смотрите, черт возьми, ‒ выплюнул он. ‒ Не думаю, что кто-то, кроме вас, обратил на это внимание, – возразил я. ‒ А вот тут вы сильно заблуждаетесь, – почти рявкнул он, нервно и шумно дыша. Я ничего не мог с собой поделать, но его раздражение и злость не задевали, а скорее умиляли меня, и в ответ на этот выплеск агрессии, я лишь молча положил ладонь ему на бедро. – Вы с ума сошли? – поинтересовался он, глянув на меня с исследовательским каким-то интересом. – Очень может быть, – прошептал я и поспешно добавил: – Не переживайте, снаружи ничего не видно. – Ненормальный, – ухмыльнулся он, но, вместо того, чтобы помешать мне, принялся расстегивать пуговицы на своих брюках. Я последовал его примеру и, видя, как он пораженчески откинулся на сиденье, протянул руку и обхватил его полу возбуждённый уже член, в то время, как его теплая ладонь почти синхронно легла на мой. Мы оба сидели на своих местах, почти неподвижно, и напряженно смотрели перед собой в лобовое стекло. Улица жила своей обычной полуденной жизнью, редкие пешеходы не могли слышать нашего, все учащавшегося дыхания, или заметить, как оба мы все сильнее хмуримся и сжимаем губы в попытках удержать готовые сорваться с них звуки наслаждения. – Damn it! – злым и отчаянным шепотом выдал, наконец, Освальд и откинул голову назад, жадно глотнув воздуха и энергично двинув остро обозначившимся на выгнутой шее кадыком. Он, однако, не бросил меня, хоть и видно было, каких усилий ему теперь стоило довершить начатое. Рука его двигалась чуть медленнее, ленивее, но ладонь сделалась горячее и сжала меня сильней, отчего и я продержался недолго. Обмякнув в своем кресле, я повернулся, наконец, в его сторону, и обнаружил, что он шарит в кармане в поисках носового платка, которого там не обнаружил. – Проклятье, кажется, обронил где-то, – растерянно сказал он, – ну и как теперь быть? – Держите, – я протянул ему свой. – А вы? – Ничего, я как-нибудь, – легкомысленно бросил я, и принялся из-под отяжелевших, полуприкрытых век наблюдать за тем, как тщательно он приводит себя в порядок. Покончив с этим, он замешкался, вертя в руках платок и явно не понимая, что теперь с ним полагается делать по этикету. Вроде и грязный не вернешь, и себе чужой забирать как-то не пристало… – Оставьте себе, – пришел я ему на помощь. – Вдруг еще сегодня пригодится. День длинный, – добавил, подмигнув. – Очень смешно, – ухмыльнулся он. – Ну или можете выбросить. – Благодарю, – скомкав платок, он быстро сунул его в карман и хмуро заметил. – А вот теперь я действительно здорово опаздываю, – Не переживайте, я домчу вас в два счета, – заверил я, поспешно застегиваясь. – А вы в состоянии сейчас вести? – с сомнением поинтересовался он, наблюдая мои пьяно разморенные движения. – Еще как, – подмигнув, отозвался я. Ехали мы молча. Как будто в этом коротком акте уже сказали друг другу все, и лишь, когда я притормозил у дверей Главного штаба и увидел, что он собирается отчалить без дальнейших объяснений, я спросил его с затаенной надеждой, отчаянно делая вид, что равнодушен к ответу: ‒ Мы можем встретиться снова? Для вас ведь не проблема прийти незаметно ‒ вы знаете путь к моей спальне. ‒ Не думаю, что это было бы разумно, – серьезно и честно глянув мне в глаза, ответил Освальд. ‒ Боже мой! Вы можете хоть когда-то не *думать*, а просто жить?! – не выдержал я. ‒ Боюсь, что нет, – с тою же интонацией ответил он. – Чертов британский сухарь! – обозленно рявкнул я. – Разберитесь лучше с Феликсом, – настойчиво посоветовал он, не заражаясь моими эмоциями. – Это напряжение между вами может испортить все дело. Расставьте, наконец, точки над «i». Так или иначе. До скорого, Дмитрий. И спасибо, что подвезли, – с этими словами он захлопнул дверь мотора и быстрым шагом, не глянув больше в мою сторону, пошел к Главному Штабу. Я же смотрел ему вслед, надеясь, что взгляд мой прожжет его проклятую прямую спину, и думал о том, что он, кажется, впервые назвал меня просто по имени, а выйдя из этого сомнамбулического состояния, обнаружил, что пресловутый платок он все-таки выронил. Не найдя ничего лучше, я решил вернуться во дворец Сандро и, в самом деле, поговорить, наконец, с Феликсом. Как ни крути, ситуация между нами изводила и меня самого. Феликс вышел ко мне, одетым по-домашнему. Он был хмур и выглядел еще бледнее, чем прежде. Под глазами его залегли темные тени, и весь он был какой-то хрупкий и слабый. Я с беспокойством заметил, как сильно осунулось его лицо, и как он сильно похудел. – В чем дело, Митя? – спросил он, как будто без эмоций. – По-моему, нам следует объясниться, – пояснил я свое нелепое повторное появление. – Вот как? – удивленно приподнял брови он. – А я думал, мы никогда к этому не придем. Что ж, объясняйся, будь так добр. – Я?! – Ну ведь это ты меня избегаешь. Я хотел бы знать, почему, – сказал он. – Мне казалось, все недоразумения позади, и вдруг ты начал петлять как заяц. Улепетываешь при каждом моем появлении, наедине остаться боишься. Я, признаться, в недоумении. – В самом деле? – удивился я. – Разве так сложно уяснить, что, едва выкарабкавшись из той ямы, в которую ты меня столкнул, я не жажду оказаться в ней вновь. Я не переживу этого во второй раз, Фика. – Но, Митя, этого не будет больше, – серьезно заверил меня Феликс. – С чего бы это? – недоверчиво уточнил я. – Я больше никогда не сделаю тебе больно. Обещаю. Я и тогда не стал бы. Но от меня тогда так мало зависело. Ну разве это не ясно было?! Уж, кажется, ты-то должен был понимать всю деликатность положения! – Да, но теперь все еще хуже, – возразил я. – Теперь ты женат, и все это совсем невозможно. – Вот именно. Теперь я женат, и от меня, наконец, все отвязались, – сказал он со слабой улыбкой. – Ты, кажется, забываешь об Ирине, – напомнил ему я. – Я очень хорошо помню об Ирине. И потому именно обещаю тебе, что теперь все будет хорошо. С Ириной не будет проблем, – уверенно завил он. – Как же! – хмыкнул я. – Ты просто не знаешь ее. А она тебя. Вот, когда все это с Распутиным закончится, мне надобно будет получше вас познакомить, и, я уверен, вы вполне сойдетесь. – Ага, и она радостно благословит наш с тобою союз! – Не ерничай, Митя. Мы как-нибудь все уладим, вот увидишь. Лишь бы ты прекратил, наконец, ершиться, – он вдруг болезненно поморщился и схватился за живот. – В чем дело, Фика? – взволнованно воскликнул я, подскакивая с места и бросаясь к нему. – Признаться, у меня невыносимо болит желудок, – проговорил он, едва шевеля губами и прямо позеленев. – Бедный мой! – я опустился перед ним на колени, хватая его за руки, как если бы кто-то могущественный разом отменил все висевшее между нами отчуждение. – Что я могу для тебя сделать? Какие-то лекарства принести? Скажи, где? – Ничего не надо, Митя, я только что принял все порошки, и скоро должно помочь, – слабым голосом отозвался он. – Доктор говорит, это все от нервов и пройдет, когда я успокоюсь. А как тут успокоишься? Ну что ты так переполошился? Встань с пола. Сядь ко мне. Я присел на диван рядом с ним, необыкновенно взволнованный, и он тут же доверчиво привалился ко мне. Несколько поколебавшись, я осторожно обнял его, чувствуя себя довольно странно. Помимо неловкости всей этой сцены вообще, при учете всего того, что было между нами, и чего так давно не было, добавлял изрядного конфузу тот факт, что исподнее мое, орошенное недавно семенем, и теперь отчасти подсохшее, противно липло к коже там, под форменными галифе, кожа зудела, хотелось все время сменить позу, почесаться, но делать этого было нельзя. – Знаешь, просто как-то уже все это слишком, – заговорил он. – Слишком много всего навалилось. Ирина совсем больна, Ирина все время больна, и доктора теперь говорят, что ей вовсе не следовало иметь детей. Сказал бы нам кто это раньше, когда все изводили нас необходимостью поскорее обзавестись наследниками! А теперь все ее, все ваши смотрят на меня с упреком, что это я довел ее до такого состояния, что она едва может ходить. А моя маман недовольна тем, что родился не мальчик и требует поторопиться со второй попыткой. И беби совсем слаба и постоянно болеет. А матушка не в себе больше обыкновенного. Ко всему прочему, вообрази, я недавно узнал, что у отца есть вторая семья, и дети там, что это длится уже бог знает сколько времени, и мама давно все знала, а только скрывала от меня. Ты можешь себе представить, отец официально назначил меня выплачивать содержание этой его даме и ее отпрыскам в случае его смерти. Собственно, так я об их существовании и узнал. Ах, зачем Николай не с нами! Зачем я должен разбираться со всем этим в одиночку! – я вдруг почувствовал, что он плачет и крепче прижал его к себе, а он, ощутив во мне опору, совсем отпустил себя и разрыдался на полную. Я хотел было утереть ему слезы, но вовремя спохватился, что второй раз моим платком сегодня воспользоваться не получится, и принялся сцеловывать их. Он не сопротивлялся, он все плакал, все всхлипывал, но стоило мне проявить чуть больший напор, отстранился: – Не теперь, Митенька, прости меня, я нынче совсем ни на что не гожусь от боли. – Не буду, не буду, – заверил я. – Я только так… – я и в самом деле не чувствовал себя способным к свершениям, после того, что было совсем недавно в Освальдом, того, о чем напоминал заскорузлый платок в моем кармане. – Мне скоро выпускной экзамен держать в Пажеском, а меня после выпуска ни в один приличный полк взять не хотят. Даже в отцовском Кавалергардском заявку отклонили. Конечно, он теперь в опале, стервятники и накинулись. Можно вволю клевать. И еще вся эта история с Распутиным… – всхлипнул Феликс. – Митя, обещай, что ты не бросишь меня! Обещай, что не отступишься, что пойдешь с нами до конца! – Обещаю, – горячо заверил его я. – Даже если мне придется душить эту гадину голыми руками. – Надеюсь, до такого не дойдет, – слабо улыбнулся он. – Ты не возражаешь, если я прилягу теперь? Мне что-то совсем нехорошо. Я проводил его в спальню и уложил в постель, оставив засыпать в комнате с плотно зашторенными окнами. В моторе я вынул пресловутый платок и поднес его к лицу. Смятая тряпица источала резкий запах порока и соблазна, но все это теперь как будто не так уж сильно прельщало.

***

            Задерживаясь в столице, я ставил себя в необходимости нанесения визитов в Царское. Предчувствуя скорый отъезд (нога меня уже почти не беспокоила), я был понур, и как мог пытался это скрывать. Однако же, чуткая к настроениями Аликс заметила мою душевную хмарь и принялась допытываться до ее причин. Я, как бы нехотя, пояснил, что меня одолевают мрачные предчувствия быть скоро убитым, что все мне как будто говорит, что я последний раз вижу родные места и родные лица. Это неожиданно ее растрогало, и она даже как будто стала меня утешать и отговаривать так пессимистично смотреть на вещи.             Может быть, потому, она так разоткровенничалась со мною, когда я завел речь о пресловутом назначении Штюрмера на место Сазонова, желая, собственно, сделать ей приятное, и полагая, что это исключительно ее инициатива. Между прочим, Штюрмер добился в ту свою поездку в Ставку, и еще двух новых назначений. Министром Внутренних дел был назначен сенатор Александр Хвостов (занимавший пост министра юстиции), а министром юстиции – сенатор Макаров, с которым кое-кому из нас предстояло вскоре познакомиться поближе, в самой прямой связи с нашими нынешними замыслами. Так вот, оказалось, что, вопреки общему мнению назначения эти, и, особенно, назначение Штюрмера, мягко говоря, смутили Аликс. Она не одобряла их ничуть и была настолько удивлена ими, что решила немедленно ехать в Ставку, считая, что там кто-то стал нехорошо влиять на Ники. По ее мнению, Штюрмер совершенно не годился на новую роль. Макаров уже скомпрометировал себя на посту министра Внутренних дел, а Хвостов Александр, дядя Алексея Хвостова, запятнал себя тем, что несправедливо преследовал Сухомлинова и очень стоял за его арест. Говоря об этом, она пришла в такую ажитацию, что проговорилась о том, что «Старец», который «понимает и чувствует все правильно», узнав про назначение Штюрмера, был прямо-таки в ярости. Очевидно, это по его просьбе Аликс потащила с собою в Могилев еще и Вырубову. Ума не приложу, как она могла не улавливать ту антипатию, с которой ее встречали военные, и как могла не понимать, что визиты эти исключительно вредоносны, и уж тем более, как не была для нее очевидна вопиющая неуместность Вырубовой в Ставке?! Она вбила себе в голову, что долг жены повелевает ей приезжать время от времени и морально подкреплять императора. Впрочем, Ники ее приезд неизменно радовал, и, поскольку в лицо ему, конечно, никто ничего не высказывал, он оставался слеп к косым взглядам и глух к перешептываниям, неизменно сопровождавшим визиты императрицы, полагая, что и все окружающие рады им так же, как и он сам. В середине июля все армии Брусилова после небольшого затишья, связанного с перегруппировкой войск, снова перешли в наступление. На Ковельском направлении шли упорные бои. С большими потерями мы одерживали все новые и новые победы. Армии Юго-Западного фронта взяли на Севере часть нашей территории, а в центре и на левом фланге вновь завоевали часть Восточной Галиции и всю Буковину. Вся эта операция связана с именем Брусилова. Его имя и имена командовавших армиями: Лечицкого, Щербачева, Каледина, Сахарова, Леша передавались с гордостью. В то же время очень критиковали бездействие генерала Эверта, не поддержавшего наступление Брусилова. Это бездействие было настолько очевидно вредным, что даже проникло в сознание массы солдат, где понималось упрощенно. Молва называла Эверта изменником и считала, что он не наступал, чтобы помочь немцам. Следующие месяцы наступление Брусиловских армий продолжалось не менее интенсивно, но к концу октября приостановилось. К тому времени наши армии взяли в плен почти полмиллиона солдат и офицеров и вывели из строя у противника убитыми и ранеными до полутора миллиона человек.

***

            Впрочем, я отвлекся и сильно забежал вперед. Прошла еще неделя с момента моего визита в Царское, и эскулапы порешили, что я теперь совершенно здоров и могу возвращаться в полк. Новость эта меня отнюдь не радовала. Я рассчитывал до отъезда узнать, чем закончилась очередная встреча Феликса со старцем, – к тому же, не все меж нами еще было прояснено, – и потому как мог, мешкал с отъездом. Мне бы попросту явиться к нему без экивоков, но я малодушно медлил с этим, трусил откровенного разговора, отдалял неизбежное и желанное сближение и воссоединение, понимая, как сильно оно меня захватит. Я страшился снова сделаться рабом этих сумбурных и немыслимых чувств к эгоистичному, самовлюбленному и надменному, но такому желанному существу. Я говорил себе, что не сделаю первого шага, не стану искать встречи сам. Но я не обманывал себя по крайней мере в том, что жаждал этой встречи и ждал, когда он позовет меня. Наконец, Феликс объявил общий сбор, и не где-нибудь, а у себя на Мойке. К моему огорчению Освальд и Сухотин уже были там, когда я подъехал, так что побыть прежде наедине нам не удалось.             – Как ты себя чувствуешь, Феликс, – спросил я после обмена приветствиями.             – Благодарю, теперь уже совсем хорошо, – ответил он, и в подтверждение своих слов, налил себе вина, предложив и мне угощаться. Я не отказался. – Ну, что нового? Удалось тебе повидать своего духовного наставника? – поинтересовался Освальд, пить не пожелавший и с неодобрением следящий за нашими возлияниями. – Удалось, – ответил Фика. – На этот раз нам никто не мешал, и мы почти все время были с ним вдвоем. – Вот как! – воскликнул я, изрядно приложившись к бокалу. – Он опять называл тебя ласковыми прозвищами и гладил по коленке? – Митя, ну что ты городишь! Не гладил он меня ни по какой коленке, – возразил Феликс. – Я только хотел сказать, что, по-моему, это хороший знак. Он явно мне доверяет, раз не боится оставаться со мной с глазу на глаз. – Да, это может быть полезно для нашего дела, – согласился Освальд. – За чаем я напомнил ему о его обещании меня лечить, – продолжал Феликс. – Он решил приступить незамедлительно и провел меня в свой кабинет. Там он уложил меня на диван, стал передо мной и, пристально глядя мне в глаза, начал поглаживать меня по груди, шее и голове. Меня передернуло от гадливости, но я удержался на сей раз от комментариев. – Пакость какая! – поморщился Сухотин. – Потом он вдруг опустился на колени и, вроде бы, начал молиться, положив обе руки мне на лоб и низко наклонив голову, так, что не было видно лица, – говорил Феликс, цедя слова. Видно было, что ему не доставляет ни малейшего удовольствия выкладывать нам все это. – В такой позе он простоял довольно долго, затем быстрым движением вскочил на ноги и стал делать пассы. – По всей видимости, ему известны приемы, применяемые гипнотизерами, – прокомментировал Сухотин. – Я видел такое на гипнотическом сеансе. – И что, подействовал его гипноз на тебя? – спросил Рейнер. – Еще бы! Я на собственной шкуре убедился, что сила его гипноза огромна и, пожалуй, дважды подумаю теперь, прежде чем стану упрекать других в том, что идут у него на поводу, – признался Феликс. – Я чувствовал, как эта сила охватывает меня и разливается теплотой по всему моему телу. Вместе с тем я был точно в оцепенении. Тело просто онемело. Я хотел что-то сказать, но с ужасом осознал, что язык не слушается, и что я вот-вот засну. Глаза Распутина светились передо мной каким-то фосфорическим светом, увеличиваясь и сливаясь в один яркий круг. Этот круг то удалялся от меня, то приближался, и, когда он приближался, мне казалось, что я начинаю различать и видеть глаза Распутина. Но в эту самую минуту они снова исчезали в светящемся кругу, который постепенно отодвигался. Я слышал его голос, но слов я различить не мог – только неясное бормотание. – Может быть, он просто подсыпал тебе что-нибудь в чай? – предположил я. – Такая мысль не приходила мне в голову. Не знаю. Не думаю. – И что же было дальше? – В таком положении я лежал неподвижно, не имея возможности ни кричать, ни двигаться. Я с ужасом сознавал, что постепенно подчиняюсь власти этого страшного человека. – Страшного? – хмыкнул я. – Да, Митя, я теперь панически его боюсь, – признался Феликс, – теперь, когда я под его влиянием на собственной шкуре испытал почти полную потерю контроля над собой. – И как же тебе удалось с этим сладить? – Не знаю даже. Я как-то почувствовал, что во мне сама собой пробуждается моя собственная внутренняя сила, которая противодействует гипнозу. Она нарастала во мне, закрывая все мое существо невидимой броней. В сознании смутно всплывала мысль, что между нами происходит борьба и что в этой борьбе я могу оказать ему сопротивление, потому что моя душевная сила, сталкиваясь с силой Распутина, не дает ему возможности всецело овладеть мной. – Всецело овладеть! – весело хохотнул я, излишне расслабившись от выпитого. – Ваше императорское высочество, не могли бы вы прекратить свои неуместные ремарки! – не выдержал Освальд. – Феликс, пожалуйста, продолжай. – Спасибо, Оззи, – очень вежливо кивнул Фика. – Еще немного и я, пожалуй, пристрелю этого весельчака. – Пристрелишь? – с сомнением переспросил я, старательно скрывая, как сильно меня задел окрик Освальда, на который он, в сущности, не имел никакого права. – А ты умеешь? Кстати, недурно бы начать учиться. Вдруг жребий падет на тебя, и как же ты тогда старца укокошивать будешь? Весь план нам сорвешь. – Это не твоя забота, Митя, – заверил Феликс, метнув в меня злобный взгляд. – К твоему сведению, у нас в Пажеском есть и упражнения в стрельбе. – Да ну! – Ну да. Так вот, – продолжил он. – Я попытался сделать движение рукой – рука, к моей немалой радости, повиновалась. Но я все-таки оставался лежать в том же положении. Ждал, когда Распутин сам скажет мне подняться и встать. Теперь я уже ясно различал его фигуру, лицо, глаза. Он прекратил свои манипуляции, заявив, что на первый раз довольно. Он внимательно следил за мной, но, кажется, мое сопротивление гипнозу ускользнуло от него. – Почему ты так решил? – спросил Сухотин. – Да потому что он улыбался так самодовольно и говорил таким уверенным тоном, каким говорит только человек, сознающий полное господство над другим. Очевидно, он уже не сомневается теперь в том, что и я покорился его силе, и мысленно причислил меня к своим послушным приверженцам. – Что ж, если это так, то, во всяком случае, мучения твои были не напрасны, – заметил я, стараясь, чтобы голос мой звучал нейтрально, и чтобы настырное ехидство не просочилось бы в интонации. – Теперь он с большей вероятностью склонен будет потерять бдительность в твоем присутствии и не заметить, если твоя рука дрогнет над его чашкой чая, когда ты будешь тянуться за пирожным. – Не знаю, не знаю, – хмурясь, ответил Феликс. – Я думаю, надо все в деталях отрепетировать. Здесь важен каждый нюанс, и любая мелочь может испортить дело, а у меня нынче нервы совсем ни к черту, и я не представляю, что смог бы хладнокровно все это провернуть. – Во всяком случае, я прошу вас, господа, ничего решительного не предпринимать до моего возвращения, – заметил я. – Ты уезжаешь? Когда? – вскинулся Феликс. – Послезавтра. – Надолго? – спросил Освальд. Я пожал плечами. – Как получится. Я телеграфирую, если мне придется застрять в полку дольше обычного. Очень надеюсь, что нас, по крайней мере, не кинут в бой, пока дело не будет кончено. – Что ж. Я думаю, нам пора переходить в более практическую область в ожидании возвращения его императорского высочества, – решительно проговорил Освальд. – А именно? – уточнил Сухотин. – Настало время озаботиться поисками яда. Никто из нас даже не пытался пока узнать, насколько сложно будет его раздобыть. Я думаю, каждый со своей стороны, в меру сил и возможностей должен навести справки на этот счет, а также получить экспертное мнение касательно растворимости того или иного яда и возможности определить его наличие в напитке или еде на вкус. Хорошо ли будет, если мерзавец, ощутив странный привкус, заподозрит неладное и попросту выплюнет яд или просто поднимет шум? Все разошлись, а я остался. Официально – под предлогом помощи Феликсу с репетициями отравления. Склянку с ядом имитировала у нас изящная солонка, которую Феликс запрятал за манжету, и которая оттуда постоянно выскальзывала при попытке незаметно сыпануть «зелье» в мой бокал с вином. Мы страшно забавлялись этим, не прекращая пить, раскокав таким образом массу хрусталя и изрядно залив стол. Однако же, в ходе наших экспериментов, сделалось ясно, что Феликс не зря переживал, и что, казалось бы, такое простое действие отнюдь не просто. Даже, находясь в спокойной обстановке и с ненатянутыми, как канат, нервами, невозможно было провернуть его незаметно. Репетиции явно были не лишними, выставив перед нами еще один вопрос практического характера: куда прятать яд? – Я читал, Борджиа имели семейную традицию носить перстни с сюрпризом, решавшие множество проблем. Говорят, их и теперь сохранилось порядочно, – мечтательно вещал Феликс. – Будь у нас больше времени и не будь путешествие по Европе в наши дни сопряжено с такими сложностями, можно было бы озадачиться приобретением… Или, как считаешь, способны ли нынешние ювелиры изготовить нечто подобное? Может быть, стоит поговорить с Фаберже? – Знаешь, мне кажется, все это бессмысленно, – высказал я пришедшую мне вдруг в голову мысль. – Даже если у тебя получится всыпать яд, не привлекая внимания, он не успеет раствориться сразу, Распутин ощутит на языке крупицы и… Или еще хуже – увидит их, и пить не станет. К тому же, мы не знаем, каким будет процесс растворения. Что, если яд будет шипеть или изменит цвет напитка? – Понравилось тебе с Освальдом? – спросил вдруг Феликс, плотоядно улыбнувшись. – О боже, Феликс! Давай не будем об этом! – смешался я. – И вообще, не сбивай. О чем это я? Ах да! Я думаю, яд должен быть подсыпан заранее, а это значит, что либо нужно принести ему угощение в виде подарка (но тогда где гарантия, что он его употребит, и что им не полакомится кто-то другой?), либо… Либо надо зазвать его туда, где заранее будет подготовлена ядовитая трапеза. Как считаешь? – Не переживай. Я уже не злюсь, – заверил Феликс, будто и вовсе меня не слушая. – Я только хочу знать, понравилось ли? – голос его сделался при этом мурлыкающим и низким. – Ничего не говори. Сам все вижу. Боже, Дмитрий, поверить не могу, ты так боялся снова сойтись со мной, что даже решился подставить зад какому-то сомнительному англичанину! Впрочем, надо признать, он в этом хорош. А, хочешь, устроим как-нибудь на троих? – Не говори гадостей! – отмахнулся я, чувствуя, что краснею. – Это все так вульгарно. – Отчего же гадостей? Было у меня с ним как-то и такое. Весьма недурно, – поведал он, подавшись в мою сторону через стол. – Ты ведь врешь! – подозрительно сощурился я. – Вру, – легко согласился он, обойдя теперь стол и усевшись на него прямо передо мной. – А у тебя глаза загорелись. Для того и вру, чтобы увидеть, как у тебя снова горят глаза. Потухший взгляд совсем к тебе не идет, Дмитрий, – с этими словами он ухватился крепко за мой аксельбант и потянул меня к себе, заставляя встать напротив. Меня не пришлось долго уговаривать. Я и без того давно уж изнемогал, не понимая, как начать. И начал весьма бравурно. Все, что стояло на столе, было сметено на пол, и Феликс откинулся спиной назад, забыв о разлитом по столешнице вине. Было жутко неудобно. При каждом толчке, он скользил туда-сюда, прикусив губу, а я то и дело больно ударялся бедрами об острый край столешницы. И все же это было упоительно. На шее Феликса пунцово горел след чьей-то чувственной несдержанности, жутко меня раздражавший. Хотелось прикрыть его, чтобы не резал глаз, чтобы не думать о том, кто был автором этого надругательства (да пусть бы и Ирина!), и я положил ладонь ему на горло. Феликс подался навстречу моей руке, прижал ее сверху собственной ладонью, и я невольно сдавил чуть сильнее, слегка придушив его, а он выгнулся подо мною и заметался, как в горячечном бреду. Тогда, в поисках лучшей опоры, и не желая сбавлять темпа, я вслепую шлепнул ладонью по столу, и насадился на осколок разбитого бокала, вздрогнув не то от боли, не то от резко подступившей разрядки. Полулежа на Феликсе, еще выравнивая дыхание, я осторожно вытянул зазубренное стекло из кровоточащей плоти. Порез был не особо глубокий, но крови, почему-то сочилось очень много. Я попытался слизнуть ее, но она проступила снова. Феликс перехватил мою руку и, притянув к губам, поцеловал место пореза, потом лизнул – раз, другой, третий, глядя мне в глаза. Было что-то хищное, плотоядное, даже жутковатое в том, как его губы перепачкались в моей крови. – Как же я люблю твои руки, – хриплым голосом проговорил он. – Такие сильные, властные, знающие лучше тебя, как проявить свою волю. Только вот, чертов лошадник, мог бы и поумерить силу. Я все-таки не жеребец, чтобы меня так дергать. Вечно после тебя всё в синяках. – Просто у тебя слишком нежная кожа, – сонно проговорил я, поднимаясь на ноги. – У тебя, кажется, тоже. Смотри-ка, все еще кровит. Надо бы чем-то забинтовать… – Ерунда, – отмахнулся я. Но он уж и думать забыл о моей руке, обнаружив, что весь изгваздался в пролитом вине: – Боже мой, Митя, почему при каждой встрече с тобой страдает мой гардероб? – посетовал он, обреченно оглядывая свой, некогда небесно-голубой, жилет, почти сплошь перекрашенный теперь в нечто бордово-лиловое. – Впрочем, ты и сам выглядишь не лучше, – хохотнул он, глянув на меня. – Проклятье! Твой мундир! Как же ты теперь домой поедешь? – А я не поеду, – нагло заявил я, вовсе не уверенный в том, что мне это будет позволено. – В самом деле, и зачем тебе ехать? – тут же подхватил Феликс. – И без того скоро расставаться.

Наваждение

Прижимались, целовались,

Друг со дружкою сплетались,

Как с змеею паладин...

Уж в окно запахла мята,

И подушка вся измята,

И один я, всё один.

М.Кузмин

В назначенный день, поезд покатил меня все дальше от столицы, уезжать из которой не хотелось больше прежнего. Теперь мне было, кого здесь оставлять, и я досадовал, что именно нынче нужно ехать, когда только-только стало все налаживаться. Дорогой я изрядно томился, пробовал читать, брался за гитару, пил чай, пил вино, изводил Шагубатова пустопорожними разговорами. Наконец, услал его из купе и сказал, что буду спать, хотя спать не собирался, а только сидел, привалившись к стене, и уныло смотрел на пробегающие монотонные пейзажи за окном. Думал сперва о Феликсе. Гадал, вспоминает ли он еще обо мне, или для него наше воссоединение – ничего не значащая историйка? Вспоминал в деталях наш бурный эпизод на столе. Улыбался и вздыхал попеременно. Чертил и стирал его имя на запотевшем крае окна. Словом, прилежно проделывал все трюки, полагающиеся влюбленному олуху. Было тоскливо и одиноко в пустом, тряском, грохочущем вагоне. Угнетала долгая, лежащая впереди, безрадостная дорога. Угнетала мысль о полке, о моей никчемности там, об отсутствии дружеского слова и взгляда. Я сунул руку в карман, в поисках портсигара, и наткнулся на потерянный Освальдом платок. Он порядком измялся и уже сцепился жесткой коркой в тех местах, где на нем оставались улики освальдовой невоздержанности. Поколебавшись, стыдясь самого себя, как нежеланного свидетеля, я поднес платок к лицу. Запах уже несколько развеялся и сделался совсем не таким острым и резким, как прежде, и чтобы ощутить его в полной мере, чтобы волшебство начало работать, пришлось зарыться в него носом как следует. От первого же глубокого вдоха запустились в моем сознании какие-то тайные механизмы, движимые воспоминаниями, ассоциациями и тактильной памятью. Стал разгораться и разливаться по телу жар, дыхание разволновалось, а свободная рука, будто по собственной воле, поползла вниз. Я обреченно вздохнул и растянулся на купейном лежбище, готовый потворствовать своей постыдной слабости. Перед глазами был Освальд, в ушах звучал его голос, отрывисто говорящий со мной сперва по-русски, потом, когда в фантазии моей ему стало совсем сложно концентрироваться, – переходящий на английский или мешающий оба языка вместе. И вот уж будто бы не я сам, а его рука ласкала меня, а после почти терзала до самой разрядки, бурной и сладостной. Кажется, я даже не сдержал стона или вскрика, потому что скоро в дверь постучали, и обеспокоенный голос Шагубатова поинтересовался, не нужно ли мне чего – ему, мол, показалось, что я его звал. С трудом совладав с дыханием и голосом, я заверил, что ему померещилось, и распластался на постели, ощущая нелепое, подступающее чувство вины перед Феликсом за эту, будто бы, измену. Я брезгливо отер руку об одеяло и вынул его фотокарточку, подаренную им мне на прощание, долго с умилением любовался его нежными чертами, а потом мысленно попросил прощения и пообещал, что это было в последний раз. Обещания я, разумеется, не сдержал.

***

Как я уже говорил, возвращаться в полк у меня не было ни малейшего желания, поэтому я решил ехать как можно медленнее и непременно воспользоваться шансом сделать остановку в Ставке. Мы прибыли туда затемно, и я был благодарен расторопному Шагубатову за то, что тот заблаговременно позаботился о месте для ночлега. С тех пор, как в Ставке заправлял Ники, здесь сделалось очень многолюдно, и найти кров для постоя удавалось далеко не всегда. Бывали даже случаи, что мне на таких вот остановках по пути в полк приходилось делить комнату с кем-то из родичей, соглашавшихся меня приютить. Не сказать, чтобы такое соседство было желанным, но выбирать не приходилось. Так что нынче я был счастлив, заполучив собственную комнату в местной убогой гостиничке, с затхлым запахом, витающим повсюду, скрипучими половицами и отсыревшим постельным бельем. Хорошо, хоть клопов здесь не водилось. Время было слишком позднее, чтобы напрашиваться на визит к Ники, и я счел за лучшее лечь пораньше и продрыхнуть до утра. По крайней мере, буду иметь свежий вид при встрече с ним, и он не станет мне пенять за круги под глазами, в коих видел почему-то ничто иное, как признак беспробудного пьянства. За завтраком в императорском поезде Ники принял меня неожиданно тепло, усадил за свой стол, много расспрашивал о столице, интересовался моим самочувствием после плачевного моего падения, и вообще был весьма в духе. Его благодушие было мне даже как-то подозрительно. Не иначе как я чем-то сильно угодил Аликс в последнее свое посещение, и она выслала муженьку срочные инструкции обойтись со мною помягче. В первый же вечер моего пребывания он пригласил меня к себе. Это тоже можно было счесть за хороший знак. – Я получил письмо от дяди Павла, – сказал он, ухмыляясь в усы и наливая мне водки. – Он тобой здорово недоволен. Просил даже, чтобы я не позволял тебе здесь задерживаться, – Ники хитро подмигнул, – и просил не говорить тебе о его просьбе. – У отца странное представление о родительских чувствах, – проворчал я в ответ, принимая протянутую рюмку. – Кажется, он предпочел бы получить известие о моей гибели на фронте, чем очередную сплетню о моем дурном поведении в столице. – Ну, не преувеличивай. – Уверяю тебя, что это так, – возразил я. – Он буквально пинками гнал меня из города, невзирая даже на мою очевидную травму. Наконец, мне до того надоело выслушивать его реприманды и отбиваться от слышимых со всех сторон упреков в том, как я не берегу нервы своего старого больного родителя, что я стал умолять врачей отпустить меня в полк. Скоропадский сказал, нас со дня на день должны вывести из резерва, так что, думаю, скоро у отца, наконец, будет повод для радости. Скажи, правда ли это, что мой полк снова пошлют на передовую? – В самом деле, нам сейчас нужно бросить все силы для решающего перелома в войне, – задумчиво и мрачно проговорил Ники. – Но твоя поспешность мне не нравится. Я заметил, ты все еще хромаешь, да и с таким настроем… Рановато тебе в седло, как я полагаю. Знаешь, что, задержись-ка, пожалуй, здесь на неделю-другую, а там видно будет. У меня теперь маловато адъютантов, им приходится слишком часто сменять друг друга, и почти нет возможности отлучиться в отпуск. Будет лучше, если добавить твою смену. Я не мог поверить своим ушам, и сам не свой от радости нарезался в тот вечер вхлам. Впрочем, страшного в этом ничего не было, потому как Ники сам же мне подливал и активно в моем пьянстве соучаствовал. Мы прогоготали полночи и разошлись страшно довольные друг другом. Кажется, ему давно не доводилось так весело провести время, и он напутствовал меня на прощание не слишком застревать в столице. Теперь нужно было, ввиду изменившихся планов, вернуться ненадолго в Петроград за необходимыми вещами, поскольку служба эта требовала иной экипировки, нежели полковая полу-походная жизнь. Все-таки, здесь был почти что Двор. Разумеется, поворот этот меня исключительно радовал, и я немедленно отбил Феликсу телеграмму о своем скором возвращении. Я отбыл из Ставки назавтра же в полдень, несмотря на довольно поганое от выпитого накануне состояние. Боялся, как бы Ники не опомнился и не отозвал свое решение.             Прознала о моем возвращении, однако, каким-то образом Марианна, которая, встретив меня на вокзале, немедля увлекла в райские кущи, так что дома я оказался лишь ближе к ночи, испитый до капли. Ноги меня еле держали, и я даже от позднего ужина отказался – взял прямой курс на спальню. Я совсем уже собирался ложиться, когда в дверь постучал Шагубатов. – Прошу прощения, что беспокою, но там к вам какой-то англичанин сверху. У него к вам письмо. Отказывается через меня передать. Говорит, лично в руки, – с явным недовольством проговорил он. – Сверху? – не понял я. – Из Британского госпиталя, – пояснил Александр. – Примете? – Интересно, что там за важность такая? – пробормотал я, на самом деле, ожидая увидеть вполне понятно, какого англичанина, и от того с трудом подавляя улыбку. «Чертов Оззи! Опять наводит тень на плетень и в шпионские игры играет! Ну что за идиотство?!» Пришлось снова одеваться, и, мысленно чертыхаясь, я осознал, что любого другого послал бы с его поздним визитом в самые дальние дали, и невольно задумался о странности этой моей неуместной слабости к едва знакомому типу, которого и вовсе ненавидел всего несколько лет назад. Однако, в приемной дожидался меня какой-то вовсе неизвестный мне субъект. Кажется, и впрямь санитар, во всяком случае, если судить по костюму. Он вручил мне тоненький конверт и остался выжидать, пока я его распечатаю, со значением посмотрев мне в глаза. В конверте было не письмо вовсе, а коротенькая записка, набросанная рукой Рейнера: “If it's not too much trouble, this young man will show you the way”. [7] Незнакомец отконвоировал меня в кабинет главного врача госпиталя, располагавшегося на верхнем этаже моего дворца, то есть, собственно, в прежнюю малую гостиную тети Эллы, и сразу испарился. В кабинете, кроме Рейнера, не было никого. – Простите, я, кажется, разбудил вас, – извинился он, бегло оглядев мой полу домашний костюм. – Ну и к чему было человеку, досконально знающему все коридоры этого здания, вот так вот все усложнять, чтобы со мной увидеться? – с ухмылкой поинтересовался я вместо ответа, с интересом рассматривая изменившуюся обстановку помещения: исчезнувшие неведомо куда знакомую пухлую софу и кресла на гнутых ножках, и сменившие их узкую кушетку на колесиках, несколько совсем простых стульев, громоздкий дубовый стол, заваленный бумагами и папками, и неуместную здесь госпитальную белую ширму. Вместо фиалковых духов, остро пахло карболкой и спиртом, а на стенах взамен картин развешаны были пугающие схемы частей человеческого тела в разрезе. Брр! – В прошлый раз, когда я от вас уходил, столкнулся в коридоре с вашим адъютантом, – очень серьезно пояснил Освальд. – Пришлось соврать, что я заблудился, покидая госпиталь. – Он вам поверил? – равнодушно спросил я, вертя в руках тяжелое пресс-папье, которое цапнул со стола, просто чтобы руки занять. – По-моему, нет. Так что я решил не рисковать второй раз. – Никакого риска, Освальд. Я доверяю ему, как себе, – успокоил его я, откладывая пресс-папье и усаживаясь на жутко неудобный стул, на котором тут же начал раскачиваться. – Ну а у меня вот пока что нет к тому причин, – парировал он. – Вы с новостями? – спросил я, поскучнев, что он отказывается подхватить мой легкомысленным тон. – Да. Простите, что потревожил, но боялся потом вас не застать, – нахмурился он. – Я буду страшно занят всю эту неделю, и совершенно не располагаю своим временем, а вы ведь ненадолго вернулись? – На два дня. – Я так и думал. Феликс теперь в отъезде, в Крыму. Сразу после вас уехал. В общем, было бы жаль, если бы вы не узнали последних вестей. Во-первых, нам удалось раздобыть цианид. – Вот как? И где же? – Вы будете удивлены, но с этим помог Маклаков. – Маклаков? Который отказался участвовать?! – изумился я. – Представьте себе! Как я понимаю, Николай Михайлович упрекнул его в нерешительности, и того заели муки совести. Ну или что-то в этом роде. – Как интересно. Что-нибудь еще? Вы сказали «во-первых». – Да. Во-вторых, Феликс рассказал мне о ваших репетициях «отравления» и ваших опасениях, касательно растворимости и незаметности яда. Очень здравая мысль. Мы поэкспериментировали. Растворяется яд и впрямь довольно медленно, если всыпать его в виде порошка. А если попытаться подлить в бокал уже разбавленным, то выходит уже не так беззвучно. В общем, мы пришли к выводу, что лучше и в самом деле было бы зазвать мерзавца на заранее подготовленную трапезу. Мы не решили пока только, куда. Феликс предлагал к цыганам. Но это, по-моему, хуже некуда. Такая толпа свидетелей. И потом, чем больше действующих лиц, тем выше риск, что что-то пойдет не так. – Можно ко мне, – предложил я. – Плохая идея. У вас здесь из-за госпиталя проходимость выше, чем в «Пассаже». Притом и в позднее время из-за круглосуточных дежурств всегда кто-нибудь будет начеку. Любые подозрительные телодвижения немедленно вызовут толки. Феликс согласился устроить все у себя на Мойке. Но это пока неточно. – Но это же хуже нет, – возразил я. – Там полицейский участок как раз напротив, а со стороны сада – еще один. Если придется стрелять, то непременно услышат. – Значит придется постараться, чтобы стрелять не пришлось, – задумчиво проговорил Освальд и быстро прибавил. – А вы это точно знаете? Насчет участка? – Уж поверьте мне, – хмыкнул я, вспоминая, как вызволял подгулявшего без меня Самойлова из этого самого чистилища. – Нда… – лицо его сделалось озабоченным. – Ну, впрочем, подумаем. Есть еще много над чем подумать. Да, вот еще что, – вдруг замялся он. – Тот ваш платок, – он на мгновение совсем смешался, и даже взгляд отвел, мой же, напротив, разгорелся от этого неожиданного перехода. – Я, знаете, кажется, обронил его где-то, – добавил Освальд, явно недовольный собой, но уже собою овладевший. – Ничего, я не обеднею, – поспешил заверить его я. – Скажите, – нервно спросил он. – На нем были ваши инициалы, герб, вензель, что-нибудь, по чему его можно было бы идентифицировать, как принадлежащий вам? – Ну, разумеется, – заверил его я. – На нем была вышита вся моя родословная, а мое имя обведено овалом для верности идентификации. Таким образом помечены все мои платки, сорочки, а также подштанники. Хотите, покажу? – я подмигнул, и он закатил глаза. – Но вам не о чем беспокоиться, – заверил я. – Платок по-прежнему со мной, и обронили вы его там же, в моем моторе, – с этими словами я выудил пресловутый платок из кармана и демонстративно поднес к лицу. – Увы, запах почти развеялся, – посетовал я. – Но я бы не отказался, если бы вы оставили мне еще один подобный сувенир. Клянусь вам, щеки Освальда полыхнули, а губы тронула смущенная улыбка. Стало быть, я добился невозможного. – А я не отказался бы, если бы вы, Дмитрий, повзрослели. Хотя бы, до момента, пока не закончится наша авантюра, – сказал он, вставая. – Еще раз извините, что побеспокоил в столь поздний час. Мне пора, – он поклонился и направился к двери. Уже в пороге обернулся и бросил на прощанье: – И, знаете, некоторые блюда хороши только один раз. Уж поверьте скромному моему опыту. Он был неправ. Ох, как же он был неправ. Потому что, вернувшись к себе, я немедленно отведал почти то же блюдо из своих фантазий, что смаковал в поезде, с тою лишь разницей, что втиснул на этот раз туда еще и Феликса. В воображении моем я лежал в постели между ними, и пока я любил Феликса, Освальд своевольничал с моим тылом, задавая мне жесткого шенкеля. Я плавился от нежности к Феликсу, который, кажется, был недоволен недостаточной моей напористостью, то и дело оборачивался ко мне, капризно хмурясь, и сам толкался мне навстречу сильней и резче, в то время, как Освальд подстегивал меня сзади, навязывая почти безжалостный темп, который не мог не передаться в нашу с Феликсом сцепку к немалому восторгу последнего. Излился я бурно и обильно, хрипя и почти захлебываясь собственными стонами, весь взмокший и дрожащий на развороченной кровати. Немедленно сделалось тоскливо и одиноко, и, кутаясь в липнувшее ко мне одеяло, я проклинал свое невезение, увлекшее Феликса так внезапно в Крым. Зачем, ну зачем его не было в Петрограде сейчас! Ведь мог он задержаться еще совсем ненадолго! А Рейнер! Какого черта он отчалил в ночь, сверкая пятками, будто я предлагал ему сунуть голову в пекло?!

***

Нужно было, однако, навестить и родителя, и поэтому на другой же день я отправился в Царское. Отцу новость о том, что меня снова оставляют в Ставке, не понравилась страшно, «мама-Лёля» ехидно сокрушалась, как мне, должно быть, обидно, что у меня так мало настоящего боевого опыта за всю войну, Бодя кичился своим приобщением к артистическим кругам и одновременно успехами по военной части, напускал на себя загадочный и таинственный вид, воображая себя, очевидно, каким-то Мефистофелем. Выходило, правда сходство весьма посредственное, как если бы какому-то чудаку взбрело бы в голову поместить Мефистофеля на конфетную обертку. Я слушал его внимательно, в душе умиляясь воспоминаниям о том, каким робким щеночком он приехал некогда в нашу северную столицу из Франции. И что же теперь, поглядите? Смотрит на меня прямо свысока, со скепсисом. Это когда же он так подрос?! Едва отец с супругой оставили нас наедине, Бодя отчего-то вдруг принялся забрасывать меня вопросами про Феликса. Я уж хотел было поинтересоваться, не влюбился ли он, но тут явилась с визитом к матушке Марианна, и все в моей голове встало на свои места. Кажется, чертовка проболталась братцу обо всем, что я ей рассказал про наш заговор. Вот же язык без костей! Уезжали мы с нею вместе, и на обратном пути я попытался устроить ей разнос за болтливость. – Ты что же, выболтала Бодьке о Распутине? – без обиняков поинтересовался я, злобно на нее зыркнув и надеясь, что выгляжу достаточно устрашающе. – Ведь я же просил тебя! И ты поклялась! – Вот еще. С чего ты это взял? – невозмутимо поинтересовалась она. – Он весь вечер ко мне приставал с расспросами о Феликсе. – Ах, это! Это у него просто новая мания. Он где-то услышал старую сплетню про то, что Феликс твой – бугор и переодевался в женское платье, и бедный ребенок теперь сам не свой от того, что такое на свете бывает, и не знает, куда ему с этими новостями кинуться. При этом страшно хочет выглядеть искушенным и равнодушным. Взрывоопасная смесь, как видишь. От сердца у меня несколько отлегло, хоть я и не верил ей в полной мере. Однако же, невзирая на эти подозрения, доставив Марианну домой, я, конечно, по-привычке надолго у нее задержался, весьма приятно проведя время. Нужно было как-то изгнать Освальда из головы. Освальд не изгонялся. [7]       “If it's not too much trouble, this young man will show you the way” – (англ.) «Если вас не затруднит, этот молодой человек вас проводит».

Снова в Ставке

По возвращении в Ставку в начале августа шестнадцатого года мне довилось повстречаться там с новым министром внутренних дел Протопоповым. В ответ на мое осторожное удивление по поводу назначения такого человека на столь ответственный пост, я получил от Ники такое разъяснение сделанного им выбора. Во-первых, председатель Государственной думы Родзянко трижды лично просил об этом назначении; во-вторых, король английский после поездки Протопопова с визитом к союзникам во главе делегации членов законодательных палат написал Ники письмо с самой горячей рекомендацией Протопопову, как человеку, обладающему большой государственной мудростью; в-третьих – хвалебные отзывы о нем Сазонова, который просил Ники ближе познакомиться и довериться Протопопову как человеку, весьма подходящему для занятия ответственной государственной должности. Невзирая на все эти весомые аргументы, позволю себе заметить, что деятельность Протопопова с момента назначения его министром внутренних дел, как бы это помягче выразиться? Часто удивляла. Непонятным был, кроме того, его стремительный выход из лагеря левой общественности, возбудивший к нему ненависть его сотоварищей по работе в Думе, вылившуюся в итоге в настоящую травлю. На фигуре Протоповова надо бы остановиться подробней, поскольку именно его имя связывалось со сплетнями о сепаратном мире, к которому якобы готовилась Россия. Летом шестнадцатого года наша парламентская группа совершала визиты в союзнические страны. В состав группы входил член Государственной Думы Протопопов и член Государственного Совета граф Олсуфьев. От этого последнего я и узнал подробности наделавшего столько шума свидания в Стокгольме с немецким агентом Варбургом, на каковое угораздило Протопопова уже на обратном пути в Россию, и каковое воспринято было как шаг к заключению сепаратного мира, делавшийся от имени государя. Протопопов председательствовал группой визитеров и будто бы произвел заграницей чарующее впечатление. Комплименты сыпались на него со всех сторон, как из рога изобилия, и это, видимо, вскружило Александру Дмитриевичу голову. Протопопов и Олсуфьев оба были изрядные болтуны, а тут еще – надо же, какая удача – попутчики веселые попались, когда обратно в Россию ехали. Один из них, совершенно случайно оказавшийся известным русским журналистом Колышко, угостил их в Стокгольме хорошим завтраком, после чего Олсуфьев (очевидно, не без провокационного влияния писаки) высказал желание побеседовать с кем-нибудь из интересных немцев. Через три часа Колышко устроил все в лучшем виде. И вот уже Олсуфьев, Протопопов, Стокгольмский банкир Ашберг и немец Варбург, прикомандированный к Германскому посольству, как консультант по продовольственным делам, а также его брат, гамбургский банкир распивают совместные чаи. Ну или чего покрепче. Про это история умалчивает. Между прочим, Протопопов лично был убежден, что Россия войну продолжать не в состоянии, что страна истощена материально, и стоит на пороге революции, которая неминуемо примет форму дикого бунта и полнейшей анархии, поскольку народ наш в значительной степени невежественен. Исходя из этого он почитал необходимым нащупать почву, узнать, на каких условиях немцы теоретически согласны будут заключить мир со всеми союзниками. О сепаратном мире между Россией и Германией у него, как будто, и мыслей не было. Встреча продлилась что-то около полутора часов, в течение которых упомянутый Варбург высказал мысль, что Германия ничего против России не имеет, что дальнейшее продолжение войны бесцельно, что войну вызвала Англия и она одна извлечет из нее пользу, что она хочет мирового господства и что дружба с Германией дала бы России гораздо больше, чем союз с Англией, что, наконец, именно Англия не позволяет Государю заключить сепаратный мир. Все развивалось красиво, логично, кое-кто противоречил и, наконец, разошлись так же просто, как сошлись, как будто бы не отдавая себе отчета в несусветной глупости таких спонтанных свиданий с представителями враждующей державы. Мало того, у Протопопова достало ума, по приезде в Петроград рассказывать каждому, кто готов был его слушать, о Стокгольмской беседе, причем с каждым новым повторением, он придавал ей все более серьезное значение (которого она, очевидно, не имела), чувствуя, что это интригует собеседников. Когда подобный разговор состоялся у него, наконец, с министром Сазоновым, тот доложил о нем государю, и Ники, по совету министра, вызвал и Протопопова и Олсуфьева. Протопопов подробно доложил обо всей поездке группы и передал с точностью разговор с немцами. Он произвел на Государя самое хорошее впечатление. Затем в высочайшему столу был приглашен граф Олсуфьев. Дмитрий Адамович был камергером, членом Государственного Совета по выборам от Саратовского земства, одним из инициаторов Прогрессивного блока. Очень состоятельный, либерал и отличный рассказчик, он был лично известен Ники и Аликс, и водил, наконец, знакомство со всей свитой. Его родственница состояла при тете Элле. Свита хотела, чтобы и он тоже рассказал Государю о поездке парламентской группы и, когда Ники стал расспрашивать его, тот доложил свои впечатления. Олсуфьев восхищался поразившей его национальной силой англичан, героизмом французов, и передал просьбу Пуанкаре к Его Величеству, премьеру и министру путей сообщения Трепову, чтобы Мурманская дорога была закончена к осени. Весь разговор продолжался каких-то 25 минут. Граф Олсуфьев был очень доволен беседой. Про встречу с немцами в Стокгольме Олсуфьев не говорил. Потом граф был принят лично Аликс, которая показалась ему сухой, холодной, не знающей о чем говорить, что, впрочем, не удивительно, учитывая, что она считала графа москвичом, то есть близким к оппозиционному окружению тети Эллы. У вдовствующей императрицы прием графа напротив был теплый, симпатичный обаятельный. Что тоже было ожидаемо. Вот, собственно, и вся история «переговоров о сепаратном мире».

***

Я понемногу обживался в Ставке, стараясь держаться теперь, особенно первое время, тише воды, ниже травы. Мне нужно было во что бы то ни стало упрочить свои позиции здесь, а, стало быть, укоротить свой нрав и засунуть собственный язык в одно интересное место, дабы он не помешал моим планам. Надо было как следует присмотреться, кто есть кто, уяснить расклад сил и разобраться, при ком о чем можно говорить. Вскоре составился у меня доверенный круг. Вошли в него прежде всего находившиеся постоянно при ставке Георгий и Сергей Михайловичи, потом, как это ни странно, протопресвитер русской армии и флота отец Георгий Шавельский, стоявший на здравых позициях и водивший дружбу с бывшим Верховным Николаем Николаевичем. Прежде мы с ним слишком близко не сходились (религиозен я не был и притворяться не хотел), но теперь мало оставалось людей из прежней Ставки, а тех, в ком можно было быть уверенным – и того меньше. Смутно ощущая «родство» по лагерю дяди Николаши, мы потихоньку пригляделись друг к другу. С дежурившим посменно со мною Игорем Константиновичем я особо не откровенничал, не слишком-то доверяя ему. Можно было переброситься с ним парой слов, но компанией он был, в общем, довольно скучной, и говорить нам с ним было не о чем. К тому же, он, как почти все Константиновичи, жутко чурался любого намека на крамолу, и ни за что не поддержал бы моих идей, имей я легкомыслие высказать их при нем. Разумеется, я старался держаться подальше и от Саблина, которого, кажется, снова приставили за мною шпионить по наущению Аликс. Нужно было сделать так, чтобы этой змее попросту нечего было обо мне докладывать. Притом воздержаться и от ссор с ним, что было непросто. Особа его, – учитывая роль Саблина в моей недавней опале и его торжествующе-покровительственное отношение ко мне во время этой опалы, – порядком раздражала. «Николай Павлович, доброе утро. Как спалось?» – любезно раскланивался я с ним при встрече, и меня мутило от собственной приторной вежливости. От откровенных разговоров я уклонялся и все больше отшучивался, но когда не получалось, скрепя сердце выслушивал его душеспасительные лекции. Пусть передаст в Царское, какой я нынче паинька – будет и от него польза. Ту же самую политику, хоть и с меньшей долей почтительности, я повел и в отношении Воейкова. Как там говорила королева Виктория? Закрой глаза и думая об Англии. Вот я и думал – то есть, о России, конечно, в моем случае. Судя по быстрому укреплению моих позиций, план мой сработал феноменально успешно.

***

В начале августа, после долгого колебания и бесконечных переговоров, Румыния присоединилась, наконец, к союзникам. Вскоре в Ставке появилась Румынская военная миссия. То были блестящие, элегантные, в красивых формах, офицеры. Штюрмер, понятно, кичился своим дипломатическим успехом, но всякий, кто хоть немного понимал ситуацию, только потешался над его напыщенностью, ведь он лишь пожинал плоды предыдущей упорной работы Сазонова. Дипломатическим успехом тут можно было назвать лишь тот факт, как ловко он подсидел своего предшественника. У генерала Алексеева присоединение к нам Румынии и вовсе оптимизма не вызывало. По его мнению, румынская армия была необучена и скверно снабжена. В конечном итоге, присоединение Румынии стало для нас тяжелой обузой, только лишь увеличив длину нашего фронта и возложив на Россию новую тяжелую обязанность по охранению Румынской территории и по помощи Румынской армии. Военные, понимавшие дело и знавшие истинное плачевное состояние Румынии, только бранились. Дальнейшее показало, насколько эти пессимисты были правы. 18 августа Юго-Западный фронт перешел в наступление всеми своими армиями. Снова стали приходить хорошие вести об успехах. В тот день Государь принимал генерала Безобразова. В прошлое наступление фронта Брусилова, Безобразов, как начальник гвардейского отряда на Стоходе, со своим начальником штаба, графом Игнатьевым, как утверждали тогда военные того фронта, были виновниками больших потерь гвардии. Из-за никудышной предварительной рекогносцировки, проведенной двумя офицерами Генерального штаба, часть гвардии была заведена при наступлении в болото и подверглась жесточайшему артиллерийскому, пулеметному и авиационному огню неприятеля. Ответственность пала, прежде всего, на высшее гвардейское начальство. Как утверждал Брусилов, начальство это, а именно Безобразов, мой отец, занимавший пост командира 1-го корпуса, командир 2-го корпуса генерал Раух и Начальник штаба граф Игнатьев – не отвечало своему назначению, и я, честно говоря, был полностью с ним согласен. Блестящая гвардия находилась в прекрасных руках для мирного парадного времени, но не для войны. Отовсюду шел ропот, становившийся все более гневным. Родзянко, у которого сын был в Преображенском полку, а три племянника в Кавалергардском, после боев на Стоходе, посетил некоторые места того фронта, беседовал с Брусиловым и наслушался много жалоб, как от Брусилова, так и от молодежи. Все возмущались и просили доложить Царю. По уговору с Брусиловым, Родзянко написал ему письмо, а тот, при своем уже письме, сообщил все Алексееву, прося доложить Государю о необходимости смены высшего начальства. Аналогичного мнения была и Аликс. В результате Ники сместил Безобразова, моего отца, Рауха, Игнатьева и еще несколько более мелких начальников. Начальником Гвардейского отряда, который стали называть Особой армией, был назначен генерал Гурко. Безобразов же получил отпуск для лечения на Кавказ и просил императора, если поправится, дать ему соответствующее назначение на фронте, что ему и было обещано.

***

Вскоре после моего в Могилеве укоренения нагрянула к нам с визитом Аликс, которая привезла с собою всех четырех княжон и опять зачем-то Вырубову впридачу. Понимая, что она не особенно одобряет то, что я здесь так задержался, я из кожи вон лез, был страшно «мил» и вообще строил из себя шута. В итоге мне удалось переплюнуть самого себя: обаял я не только Аликс, но даже и Вырубову, на дух меня не переносившую. Притом, у меня и намерения-то такого не было, а просто, видно, на нее излишки попали. Вечером в день их приезда мы доверенным кругом собрались у отца Шавельского, и Сергей Михайлович, расхаживая по комнате, как раненный лев, брызгал слюной по адресу Вырубовой. Она буквально только что вернулась из Тобольска, куда сопровождала Гришку вместе с Ден, другой его горячей обожательницей, поклониться каким-то там особо мощным святым мощам. – Мне доподлинно известно, – гневно вещал Сергей, – что перед отъездом Распутин имел длинный разговор со Штюрмером и рекомендовал ему видеть почаще Царицу и советоваться с ней по всем государственным делам. Надо сказать, наставление это Штюрмер выполнял так усердно, что теперь по Петрограду пошла сплетня, что Аликс хочет быть регентшей, дабы облегчить уставшего Государя. Говорят, что слух этот распространила одна дама, близкая к Штюрмеру, и потому его считают верным. Мне уж Бимбо на днях отписал, а он, как вы знаете, на короткой ноге со всеми послами, что слух дошел и до иностранных посольств, которые ему поверили, потому что слишком полагаются на своих светских информаторов обоего пола. Впрочем, не думаю, что Бимбо пытался кого-то переубедить. Он, кажется, сам того же мнения… И вот теперь эта гадина Распутин, едва вернувшись из Сибири, уже успел передать через Вырубову, что на фронте не надо очень упорно наступать. Что все равно победа будет на нашей стороне. Не надо лишь торопиться. Это, мол, только увеличивает потери. Великий стратег, мать его так! – он осекся и, обернувшись в сторону отца Шавельского, повинился, – Простите, Ваше Высокопреподобие, не сдержался, – а потом закончил, несколько лишь пригасив свою горячность. – Мне про это только что рассказал Алексеев, которому этот совет Ее Величество самолично передала, вручив в довесок образок от «Старца». Тфу! Так летом 1916 года проявилось самое прямое влияние «старца» на ход военных действий. С конца июля Аликс бомбардировала мужа, находившегося в могилевской ставке, телеграммами, апеллировавшими к мнению «Друга», как высшей инстанции: «Наш Друг находит, что не стоило бы так упорно наступать, поскольку потери слишком велики» (наступать надо потихоньку, умеренно, а то враг и опомниться не успевает); «Наш Друг надеется, что мы не перейдем Карпаты, он все время повторяет, что потери будут чрезмерными»; «Дай приказ Брусилову прекратить эту бесполезную бойню, наши генералы не останавливаются перед ужасным кровопролитием, это грешно» (хотел бы я знать, бывали ли на свете бескровные и безгрешные войны?..); «Не слушай Алексеева, ведь ты главнокомандующий» (слушай меня – ты ведь главнокомандующий). В самом деле, «Брусиловский прорыв», считающийся самой успешной наступательной операцией Первой мировой войны, обошелся России в 1 миллион 200 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. Но Брусилов, еще на этапе обсуждения операции, честно заявлял, что наступление без жертв возможно только на маневрах, что потери будут значительными, и что они совершенно неизбежны. И, невзирая на это, получил тогда на нее одобрение. Теперь же необходимость и неизбежность жертв ставилась под сомнение. Наконец, – капля камень точит, – в конце сентября Ники сдался, направив Брусилову указания остановить наступление. Гришка победил.

***

– Между прочим, мне тут роскошную новость одна птичка из Штаба Петроградского округа на хвосте принесла, – заговорил только нынче вернувшийся из столицы Георгий Михайлович. – Известно ли вам, что до недавних пор датская кабельная компания «Большое северное телеграфное агентство», предоставляющая услуги телеграфной связи в округе, обслуживалась исключительно иностранными сотрудниками? – Как так? – удивился я. – Официальным поводом к тому было то, что мол, на телеграфной линии слишком сложное оборудование, и датчане не хотят терять время на обучение русских специалистов, и не дают гарантии, что те смогут его освоить. Однако же в июне председатель Петроградской военно-цензурной комиссии приказал отстранить иностранцев от обслуживания кабеля на русской территории. Как следствие, в ходе изучения этой слишком сложной для их неокрепших умов системы, русские телеграфисты с оторопью обнаружили, что к аппаратам станции в Александровском подключена германская телеграфная сеть. В тот же день из Берлина и Шецина было получено четырнадцать шифрованных немецких телеграмм. Проведено, конечно, расследование, результаты которого однозначно говорят о том, что сложные британские аппараты Уитсона, усовершенствованные датчанами, равно как и прочие технические особенности решительно исключают возможность случайного подключения немецкого кабеля. Вопрос о том, кто посылал и кто получал телеграммы остается, конечно, открытым, но выводы можете сделать сами.

Ball Play

Ты не жалуешь темные дебри фантазий,

веришь в то, до чего дотянулся рукою.

И стерильное сердце слагая на мрамор,

наизусть повторяешь сонеты прибоя.

Ф.Г.Лорка

– А еще называете себя английским джентльменом, – бросила она злобно. – Вот уж в чем неповинен. Никогда себя так не называл. – Убирайтесь отсюда ко всем чертям. Видеть вас не могу. – Это жаль. А мне видеть вас всегда доставляет удовольствие.

У.С.Моэм «Острие бритвы»

В другой мой приезд, надеясь застать Феликса в столице, я телефонировал к нему во дворец и с разочарованием услышал, что он все еще не вернулся. Зато оказалось, что дома была Зинаида Николаевна, тоже последнее время охваченная непоседливостью, и редко появлявшаяся в Петрограде. К моему удивлению, я получил приглашение навестить ее. Кажется, опала моя была отменена. На другой день я был у нее к чаю и, рассчитывая уныло и напряженно провести время (Бог знает, с какими настроениями меня все-таки встретят впервые после той несчастной истории сватовства к Ирине). Княгиня, вопреки опасениям, была страшно мила со мной, несчетное количество раз повторила, как рада она, что наша с Феликсом дружба возобновилась, и все сетовала, как долго я у них не бывал, будто это не она практически отказала мне от дома из-за моих попыток перебежать дорогу Феликсу. Я, меж тем, про себя злорадствовал, что она, должно быть, теперь не так уж довольна победоносным завершением своей махинации с женитьбой сына. Нужен ведь был во что бы то ни стало наследник мужского пола, а Ирина, как поведал мне Феликс, оказалась так слаба здоровьем, что эскулапы, все, как один, сходились во мнении: после рождения дочери о планах на еще хоть одного ребенка и думать не стоит. Не выгорела и другая брезжившая выгода от этого брака: установив родство с царской семьей, Юсуповы не избежали опалы. Впрочем, несмотря на теплый прием, визит мой проходил довольно уныло, и я уже задумывался, как бы мне половчее откланяться, когда был обрадован совсем другой встречей. Чаепитие мое у Юсуповых удачно совпало по времени с визитом двоюродного брата Феликса Михаила Сумарокова-Эльстона. С этим молодым графом мы были примерно одного возраста и состояли в довольно близком приятельстве. Нрав он имел легкий, был смешлив, ребячлив и отзывчив на любую авантюру, легок на подъем и вообще душа компании. Между прочим, Миша был одним из сильнейших и известнейших теннисистов в России и вместе со мной ездил в двенадцатом году на Стокгольмскую Олимпиаду. Собственно, там мы с ним по-настоящему и познакомились и сошлись. С началом войны он добровольцем ушел на фронт, и я не видел его очень давно. Теперь он был, как и я, в отпуску. Посидев еще немного у Зинаиды Николаевны, мы потом решили вместе поужинать. Уже у Contan’а, в ожидании сделанного заказа, когда он поинтересовался моими планами на отпускное время, а я посетовал, что рассчитывал увидеть Феликса, а вот теперь у меня и компании никакой нет – все на фронте или убиты, – Миша предложил мне присоединиться к нему завтра на корте Санкт-Петербургского кружка спортсменов, располагавшегося в Таврическом саду. – Я встречаюсь там с приятелем. Хочу тряхнуть стариной. Посмотреть, на что еще способен, не растерял ли форму, – поведал он, потягивая минеральную воду. – Ты-то форму не растерял, а у меня даже теннисной формы нет, не говоря уж о ракетке и прочем. Да я и играть-то почти не умею, и не играл почти никогда, – принялся отпираться я. – Ну что я там делать буду? Мячики тебе подносить? – со смехом предположил я. Но Миша был настойчив, пообещал одолжить мне все, что нужно, сулил заряд отличного настроения после игры, который точно разгонит мою проклятую меланхолию, и настаивал, чтобы я поменьше налегал нынче на вино, дабы завтра иметь шанс получить настоящее удовольствие от игры. Доводы ли его были сильны или я был так апатично безволен, не зная, куда себя деть, и готовый поддаться любым уговорам, лишь бы кто-то решил за меня, как убить время, но я дал согласие. Так, на другой день, переодевшись в специальной комнате теннисного клуба в чужую, довольно скверно сидевшую форму, с чужой ракеткой в руках и даже в чужой обуви, чувствуя себя преглупо, но странно забавляясь этой глупостью, я, с любопытством вертя башкой, прошествовать вслед за Мишей на корт. Здесь царила атмосфера легкого безумия. Разбившись на отделенные сетками и перегородками участки, взрослые почтенные люди бегали и подпрыгивали или пригибались, вытягивая неестественно руки и ноги, силясь отбить подачу. Звуки от ударов гуттаперчевых мячиков создавали особую не вполне ритмичную мелодию, задававшую звуковое сопровождение этому всеобщему веселому умопомрачению, дополнявшуюся вскриками, междометьями, а то и крепкими словечками, срывавшимися с уст игроков при удачном или, напротив, провальном ударе. Странно было оказаться в Петрограде в штатском, хоть, впрочем, день был жаркий и оказалось приятно сменить плотную ткань мундира на легкое светлое одеяние, в котором тело дышало. Однако же, видеть в сердце столицы столько людей, нарядившихся так, будто все они собрались пожить на даче, пить там теплые лимонады на веранде и кататься на лодке средь запаха тины, было занятно. При том, все напускали на себя страшно серьезный вид, будто бог весть чем важным намерены были здесь заниматься, а не носиться за мячиком, как какой-нибудь шальной пес. Выйдя к кортам, Миша огляделся и быстро высмотрел того, кого искал. – Вон они, – жестом указал он на двух игроков, метавшихся, как полоумные, по разные стороны сетки. – Идем, – позвал он меня, а когда мы подошли ближе, оказалось, к моему немалому удивлению, что одним из теннисистов был не кто иной, как Освальд Рейнер, а другим – его коллега Стивен Эйли (так мне представили этого незнакомца). Англичане милостиво уступили нам корт и, как я не сопротивлялся, пришлось немедленно опозориться, изображая жалкое подобие игры в паре с прославленным чемпионом. Быстро разбив меня в пух и прах, Миша подозвал следующую жертву. Я понуро уселся на скамейку для зрителей, пристыженный, потирая нывшее с непривычки запястье, и стал смотреть, как Рейнер отчаянно продувает кузену Феликса. Выглядел он, конечно, не так жалко, как я, но, в общем, это тоже весьма походило на избиение младенца. Как ни странно, англичанина это вовсе не расстроило. Весело посмеиваясь, весь взмокший, Освальд довольно скоро присоединился ко мне, и на корте его сменил Эйли. – Есть новости? – спросил Освальд, подчеркнуто не глядя в мою сторону и как бы исключительно следя за ходом матча. – Да не особо, но кое-что, – отозвался я, вторя ему в манере поведения. – А у вас? – в отличие от него, я не мог не разглядывать его в этом необычном амплуа. Теннисная форма будто надела на него совершенно другую личность. После игры он тяжело дышал, лицо его раскраснелось, а взгляд от спортивной усталости был чуть мутный, будто пьяный. Все это направляло мысли в ненужное русло, слишком напоминало ту нашу внезапную постельную историю. – Тоже. Кое-что. У вас вечер свободен? Можно было бы обсудить все за ужином. Здесь не слишком удобно. – Можно, – согласился я. Коллега Рейнера играл, кажется, совсем недурно, и даже на фоне Миши выглядел вполне прилично, но, конечно, тоже продул ему всухую. Миша же при этом даже не вспотел. Что бы он там ни говорил про опасность длительного перерыва для своей спортивной формы, оказавшись в родной стихии, он будто парил в воздухе. Видно было только, как сильно ему не хватает настоящего соперника. Ну тут уж помочь ему было некому. Решили играть двое на двое, а потом и вовсе по двое против одного Миши. Но и это шансы не уравняло. Зато я, кажется, вошел, наконец, во вкус, несмотря на бесчисленное количество падений и отбитую при этом задницу. Мне в какой-то момент стало вдруг нравиться и лупить по мячу со всей дури, и носиться, как оголтелый вправо-влево, забыв обо всем на свете. В итоге, когда Миша объявил, что ему уже пора отчаливать, я, удивляясь сам себе, решил остаться и поиграть еще. Задержались, впрочем, только мы с Освальдом. Его коллега Эйли, сославшись на то, что уже выдохся, удалился вслед за Мишей. Проходя мимо Освальда он задержался и вкрадчиво поинтересовался, скоро ли того ждать. Вопрос показался мне довольно странным, но еще сильнее резануло, почему-то, глаз то, что он положил при этом руку Рейнеру на плечо в манере, не то покровительственной, не то хозяйской. Освальд в этот момент сделался как будто меньше и как-то уязвимей. Он пожал плечами, и что-то тихое ответил – слов я не разобрал. Эйли сказал ему еще что-то на пониженных тонах, а Освальд вдруг глянул в мою сторону, и мне неловко сделалось, что он заметил, как я на них пялюсь. Когда Эйли, наконец, ушел, Освальд с недоброй ухмылкой быстрым шагом направился ко мне. – Вы что-то хотите мне сказать? – прямо спросил он, как будто даже нервничая. – Я? Почему? – смешался я, не ожидая, что он пойдет в лобовую атаку. – Очень выразительно смотрите. – Разве? Он держал паузу и ел меня глазами. – Этот Эйли, он вам кто? – спросил я, желая, чтобы это звучало как можно более небрежно, и сам не понимая, какое мне, собственно, дело. – Коллега, я же говорил, – ответил Рейнер, вертя в руках ракетку. – Тогда что значит его вопрос «Когда тебя ждать»? – Боже мой, вы что, допрашиваете меня?! – усмехнулся он, пристроил теннисный мячик на сетку ракетки и принялся его подбрасывать, как будто отстраненно. – Вовсе нет, вы же сами напросились. – Мы со Стивеном живем вместе, – небрежно бросил он. – В каком, извините, смысле? – оторопел я. – В прямом, – Освальд внимательно следил за мячиком, как бы пританцовывая на месте, чтобы поспеть за его движениями. – Но вы же говорили, что у вас нет никого… – пробормотал я. – Нет. Живем не в этом смысле. Все рядовые сотрудники Миссии и Посольства живут по двое. Издержки профессии. Никто не в восторге, но выбирать не приходится. – Что за ерунда?! Зачем? – недоумевал я. – Снижает вероятность перевербовки, – пояснил Рейнер и добавил несколько нервно. – Мы играть еще будем или продолжим тянуть этот нелепый разговор? Я молча направился на свою половину корта, и уже оттуда, из-за сетки, крикнул ему: – Вы же в союзном государстве. Какая перевербовка? – Немецкие агенты повсюду, наивное вы дитя, – отозвался Освальд, и шибанул по мячу, хищно как-то оскалившись. Мы сыграли еще сет. Потом он показал мне кое-какие приемы, и я попробовал их отработать в следующей игре. Меня разбирал азарт, хоть я и пропотел до нитки, и порядком измотался. Хотелось хоть раз его сделать. – Не знаю, как вам, а с меня на сегодня довольно, – признался, наконец, Рейнер, когда я в очередной раз пропустил подачу. – С ног валюсь. – Слабак! – осклабился я, в глубине души подозревая, что он просто щадит мое самолюбие. – Ну, знаете ли, я тут за пару часов до вас уже бился, а Эйли никогда не дает спуску игрокам похуже его, – пожал плечами он, не покупаясь на мою подначку, и мы вместе направились к зданию клуба. – Ваша комната для переодевания которая? – спросил Освальд. – Что значит «которая»? Ее что же, нужно было арендовать? – нахмурился я. – Ну, вообще-то да. – Так я ведь с Михаилом приехал, и мы с ним вместе переодевались, я и не помню, где. Надо это теперь где-то узнать… И где же теперь мои вещи? – залепетал я, ощутив вдруг жуткую неуверенность от того, что нахожусь на какой-то чужой территории и не понимаю правил, по которым здесь все устроено. – Да не паникуйте вы так, никто ваш драгоценный виц-мундир не стащил, – заверил Меня Рейнер со снисходительным смехом. – Они уносят вещи в гардеробную. И, если вас не смущает, можете переодеться в моей, чтобы не тратить время. Есть-то как хочется, а! – Благодарю. Признаться, мечтаю поскорее избавиться от этого потного тряпья. – Эй, любезный, – обратился Освальд к какому-то типу (смесь лакея и метрдотеля), – Будьте добры подать костюм великого князя в восьмую комнату. Паренек из обслуги принес мою форму и костюм Освальда, отпер для нас дверь комнаты и отдал ключ Рейнеру. Я вошел первый. Освальд запер дверь и обернулся со странной улыбкой. Я непонимающе, потерянно улыбнулся в ответ. Он медленно подошел ко мне, все время глядя мне в глаза. – Что? Что такое? – спросил я. – Why don't you, Your Royal Highness, take off your clothes? You were so eager to get rid of these rags. [8]– проговорил он голосом мягким, как поступь большого кота, а взгляд его был тяжелым, как гиря.             Помешкав, я стал стягивать с себя мокрую спортивную форму. Медленно. Пальцы плохо слушались. Он смотрел неотрывно, оценивающе, обшаривал меня взглядом. Это будоражило. Покончив с раздеванием, я потянулся, было, к нему, но он жестом остановил меня и проговорил очень спокойно: – Turn around.[9] – Что? – Turn your back on me, Your Royal Highness,[10] – раздельно, как бы взвешивая каждое слово, проговорил он. Я возмущенно вздернул подбородок от такой наглости, но тем не менее выполнил указание, ощущая, как по телу прошла дрожь нетерпения. Но он по-прежнему не спешил что-либо предпринять. Я только слушал, как он быстро избавляется от одежды, но не решался даже обернуться. – Наклонитесь, – почти скомандовал он и, не дождавшись, пока я сделаю то, что велено, руку ладонь мне между лопаток, заставляя склониться, упершись ладонями в стену. Освальд тут же развел мне ягодицы, и я почувствовал, как он торопливо размазывает что-то холодное и скользкое между ними. Я сглотнул и напрягся в ожидании болезненного вторжения, но это был всего лишь палец, осторожно, парламентером вошедший в меня, ощупью подготавливая дорогу для другого орудия. Я тихонько всхлипнул и прогнулся сильнее в пояснице, подставляясь под нужным углом. – Good job, – пробормотал он и погладил меня по спине свободной рукой. –That's it. There you go, – палец при этом продолжал скользить внутрь-наружу, пробуждая уже во мне смутное волнение и нетерпение. – Good for you. [11] Я не оборачивался. Смотрел в оштукатуренную стену, изучая неровности и тонкие зигзагообразные трещины. Так было легче, проще снести такое обращение, не особо показывая, насколько сильно оно меня взвинчивает. Палец выскользнул из меня, тут же сменившись более ощутимым давлением члена. Я тихонько подскульнул, когда он, преодолев сопротивление плоти, втолкнулся в меня, должно быть, всего лишь на какой-нибудь дюйм. – Easy, easy, my good boy. It's all right, [12]– ласково прошептал Освальд у меня за спиной и, прихватив меня жестко за плечи, настойчиво подался вперед, входя до упора.             Я сжал зубы и зажмурился, часто и шумно дыша через нос. Он наклонился ко мне и в самое ухо шепнул: – Just relax, come on,[13] – вслед за чем прихватил губами мочку уха и ласково ее пососал, поигрывая с нею кончиком языка. От этой безыскусной ласки возбуждение мое вздыбилось во весь рост, и я в голос застонал. Освальд тихо усмехнулся, будто именно этого и ждал, и принялся за дело всерьез. Все было быстро и технично, прямо, как его действия недавно на корте. Я задыхался от взятого им темпа, но старался не отставать, подаваясь ему навстречу и как-то особенно дурея от громких шлепков его влажного тела о мое. Ему приходилось придерживать меня за бедра, чтобы движения наши были синхронны, обуздывая мою бестолковую пылкость, которая стоила мне же временами всполохов боли. – Hushh, hushh, you silly little thing! You're hurting yourself,[14] – урезонивал он меня хриплым задыхающимся шепотом. Когда все закончилось, он осторожно выскользнул из меня, и я какое-то время оставался стоять все так же, упираясь руками в стену, с поникшей безвольно головой, выравнивая дыхание. Наконец, у меня достало сил разогнуться и встать во весь рост. На белой штукатурке осталось два мокрых отпечатка ладоней с растопыренными пальцами, которые от жары тут же начали подсыхать, сужаясь и уменьшаясь. Я сонно провел ладонью по лицу, стирая испарину и набрался, наконец, смелости посмотреть на Освальда. Он тихо рассмеялся. – В чем дело? – не понял я, готовый обидеться. – Вы испачкали нос в известке, – пояснил он добродушно. – Идите сюда, – он жестом поманил меня. Я послушно шагнул к нему, и он почти ласково коснулся моего носа, потом щеки, скулы, затылка, заглянул мне в глаза улыбающимися глазами, притянул к себе и тягуче, влажно поцеловал в губы. Я благодарно ответил ему движением губ, языка, обнял за плечи, растворяясь в этом моменте. Кто-то прошел по коридору мимо нашей комнаты, и мы отпрянули друг от друга, забыв, что дверь заперта. Осознав бессмысленность этого испуга, неловко оба рассмеялись, то воровато поглядывая друг на друга, то поспешно пряча взгляд. – Нам обоим нужно срочно освежиться, – изрек, наконец, Освальд. – Мы смердим, как падаль. Еще немного, и сюда начнут слетаться стервятники. Идите первым. Вам нужней. Вот за этой дверью вы найдете горячую воду, мыло, полотенца и все прочее. Тщательно смыв с себя все следы прегрешений, я обмотал полотенце вокруг бедер, прежде чем выйти в комнату, где ждал меня Освальд. Это маленькое ухищрение не укрылось от его внимания. И он смерил меня ироничным взглядом, а потом поднялся со скамьи, на которой сидел, привалившись к стене, и неспеша прошествовал в душ, совершенно не смущаясь собственной наготы. Я следил за тем, как перекатываются при ходьбе его ягодицы. Я лениво взвешивал вероятность когда-нибудь оказаться меж них. Вышел он тоже голый, в клубах пара и удивленно приподнял брови. – А я думал, вы не будете расположены меня дождаться. Что ж, рад ошибиться в вас, – заявил он и, не глядя больше в мою сторону, принялся одеваться. Я следил за его движениями с нарастающим раздражением, сам не понимая, чем именно оно вызвано. Впрочем… Ему было настолько все равно, при том, что я чувствовал себя так, будто побывал в самом сердце торнадо. – Жарко сегодня для конца лета, правда? – бросил он, ныряя стопой в ботинок. – Необычно для Петрограда. – В самом деле, – сухо поддакнул я. – Мне говорили, в прошлом году ничего подобного не было, – продолжил он, одернув жилет, поправил воротничок. – Вы правда хотите поговорить о погоде? – процедил я. – Не понимаю вас? – нахмурился он. – Вам что, совсем все равно? – беспомощно выдал я, презирая самого себя за этот лепет. – Простите, ваше императорское высочество, у вас какие-то ко мне претензии? – он вскинул голову прекратив завязывать галстук-бабочку, и с веселым задором посмотрел на меня, будто я тут с ним шутки шутить собрался. – Ну что вы! Обожаю, когда мною воспользуются, а потом делают вид, что ровным счетом ничего не было! – огрызнулся я. – И так из раза в раз. – Ну, вы-то, кажется, в накладе не остались, – заметил он, кивнув в сторону скамейки, на которой еще подыхало мое семя. – Шли бы вы к дьяволу с ехидством вашим! – выплюнул я. – Погодите. Вы разве не за этим сюда пришли? – спросил он, кажется, искренне удивленный. – Вы что же думаете, я по всему городу рыскал в поисках вашей особы, чтобы только поскорее позволить вам удовлетворить об меня свои инстинкты?! Да я понятия не имел, что вас здесь встречу! – почти проорал я. – Михаил меня уговорил с ним поиграть пойти. Я про клуб этот до вчерашнего дня слыхом не слыхивал, не говоря уж о том, что вы в нем состоите. На пару мгновений Освальд замешкался и, кажется стушевался, но быстро овладел собой. – Что-то я не заметил, чтобы вы бурно сопротивлялись моим действиям, – справедливо заметил он. Я промолчал. Тут возразить мне было нечего. – Послушайте, – продолжил он. – Я все понимаю, нам всем время от времени нужно снять напряжение, и вам просто не с кем больше было это сделать, и тут я с вами солидарен. Но ничего другого я вам предложить не могу, уж извините. К чему все усложнять? Вы путаете меня с Феликсом. Определенно. Я не люблю таких замысловатых комбинаций, что у вас с ним в ходу, ну или были в ходу. Попробуй разбери. Впрочем, он скоро вернется в столицу, и все встанет на свои места. Я молчал, насупившись, и чувствуя себя страшно глупо. – Или, погодите, я, кажется, понял, – добавил он после паузы. – Вы просто боитесь, что он снова разобьет вам сердце и вознамерились в моей лице отыскать противоядие. Но, знаете, все это довольно бессмысленно. Вряд ли у него получится сделать это второй раз. Разве только каким-нибудь другим способом… Впрочем, фантазия у него богатая, так что полностью уверенным быть нельзя. Я понимал, что он, должно быть, прав. К слову сказать, я и сам не знал, чего от него хочу и чего добиваюсь. Ясно было только, что точно не вот этого вот. Его поведение казалось мне просто оскорбительным. Я даже с дамами полусвета себе такого хамского равнодушия не позволял. Во всяком случае, сразу после соития. Но мне не хотелось представать перед самим собой такой глупой и примитивной фигурой, так что я пытался взять себя в руки. – Ну хватит дуться, – проговорил Рейнер, и, хоть я не смотрел на него, по голосу чувствовал, что он миролюбиво, и без всякого двойного смысла, улыбается. – Идемте скорее ужинать. У меня уже в животе урчит от голода. И жутко хочется услышать новости из Ставки. Идем? Я кивнул. Уже почти на выходе из клуба мы столкнулись с моим родичем Кириллом Владимировичем. – Добрый вечер, Рейнер. Дмитрий Павлович, ты-то здесь каким образом?! – выпалил он, пожимая нам по очереди руки. – Решил вот в теннис поиграть, – ответил я. – Вижу. Раскраснелся-то как! Да, это тебе не шары в бильярдной гонять! – хохотнул Кирилл. – Стало быть, сегодня не пьешь, или еще не вечер? – Сегодня не пью, – вежливо улыбнулся я, делая вид, что меня вовсе не покоробило от этого панибратского комментария на людях. – Вот Павел Александрович обрадуется! Надо ему рассказать! А ты, я вижу, с Рейнером знаком уж. Это каким образом? – Нас Феликс представил, – буркнул я. – Стало быть, правду говорят, что вы с молодым Юсуповым снова не разлей вода! – А что, об этом уж и говорят? – нахмурился я. – Говорят. Я думал, брешут. А вы, Рейнер, кажется, уж в обеих столицах больше знакомств, чем мы с Дмитрием оба вместе взятые завели, – переключился он на Освальда. – Издержки службы, – с легким, полукомическим поклоном ответил Рейнер. Кирилл хохотнул. – Ну-ну! Ничего себе, издержки! – Вы-то здесь каким образом, Кирилл Владимирович? – спросил я. – Я, молодой человек, имею честь председательствовать в этом почтенном заведении, – сообщил мне мой родич. – В самом деле? А я и не знал. – Ну, так это ведь не твой профиль. Помню-помню, как ты в Ливадии тогда отбивался от Ники и девочек, ни за что не хотел в лаун-теннис играть, и как все августейшее семейство за тобою носилось. Там кажется, еще Эрни Гессенский был… И когда мы теперь с Эрни еще увидимся? Эх, было время, было и прошло, никогда не вернется, – вздохнул он. – А мы сейчас ужинать едем, – прервал я его ностальгические сетования. – Может, с нами? – Нет уж, увольте. Я теперь ужинать бросил, а вместо ужина каждый вечер с ракеткой упражняюсь. Жирок что-то поднакопил, пытаюсь избавиться. Так что приятного вам вечера, господа, но не слишком увлекайтесь, а то сами не заметите, как окажитесь на моем месте, и тоже ужинать перестанете, – напутствовал он нас, и двинул в сторону переодевальных комнат.

***

– Феликса обуяла идея привлечь к заговору представителей всех сословий, – говорил Освальд за ужином, смакуя ледяное белое вино из запотевшего бокала, а я все смотрел, как стекают по дутому прозрачному бочку и тонкой ножке проворные капли. – Вообразите, он даже из своего поместья какого-то крестьянина хотел притащить. Вроде бы, мне удалось убедить его, что можно ограничиться народными представителями, так что он подыскивает теперь кандидатов из числа думских. На столе перед Освальдом стояла изрядная тарелка, полная пустых устричных раковин и тех, к которым он еще не успел притронуться. – Не нравится мне все это, – признался я. – Ежели мы так и будем тянуть с исполнением замысла, дополняя его все новыми подробностями, то с делом никогда и не покончим. Честно говоря, у меня от вынужденного ожидания уже нервы на пределе. – Абсолютно с вами согласен. Но вы же знаете Феликса, он редко кого слушает, а уж в этой истории, коей он считает себя ни много, ни мало, Маэстро, на него и вовсе повлиять невозможно. Да и его постоянные отъезды из столицы не идут на пользу делу. Он поставил бокал на стол и быстро побарабанил по нему ногтями, добившись мелодичного перезвона. Я глянул на его пальцы и неуместно подумал, что совсем недавно они были во мне. Эта мысль меня смутила, и одновременно я вдруг ощутил, как сильно устал. Весь долгий день с ранним подъемом, разъездами, увенчавшийся сомнительными, но утомительными подвигами на корте и после корта, будто навалился на меня разом. Я отпил вина и подумал как-то наотмашь: «Ну и к черту!» Освальд что-то говорил еще про Феликса и про планы. Я сообразил, что потерял нить его рассуждений. Мой взгляд снова упал на устриц в его тарелке. Почти не отдавая себе отчета в том, что делаю, я потянулся через стол и выудил устрицу пожирнее, алчно поднес ее к губам и с наслаждением всосал солоноватую мякоть, отдававшую орехом. Освальд замолчал и взирал на меня теперь с веселым изумлением. – Вы, однако, не перестаете удивлять, Ваше Императорское Высочество, – бросил он со смешком. – Впрочем, если вы все еще голодны, угощайтесь, – и он придвинул тарелку ближе ко мне. – Говорят, они благотворно сказываются на мужской силе. – Спасибо, не нужно, – ответил я, промакивая губы салфеткой. – Как вы там говорили? Некоторые блюда хороши только один раз. Да и устриц я, в общем-то, не люблю. [8]       Why don't you, Your Royal Highness, take off your clothes? You were so eager to get rid of these rags – (англ.) Что же это вы, Ваше Императорское Высочество, не раздеваетесь? Ведь так хотели избавиться от этого тряпья. [9]       Turn around – (англ) Развернитесь. [10]     Turn your back on me, Your Royal Highness – (англ.) Спиной ко мне повернитесь, Ваше Императорское Высочество. [11]     Good job. That's it. There you go. Good for you. – (англ.) Молодец. Вот так. Таак. Молодец. [12]     Easy, easy, my good boy. It's all right. – (англ.) Тише, тише, мой хороший. Все хорошо. [13]     Just relax, come on. – (англ.) Расслабься, ну же. [14]     Hushh, hushh, you silly little thing! You're hurting yourself. – (англ.) Тишше, тишше, глупыш! Вы же сами себе вредите.

Табия

Автор выражает благодарность tostermeister за содействие в написании этой главы

С Дживсом иногда так бывает, и я, случалось, ставил ему это на вид: услышав, что вселенная молодого хозяина закачалась, он произносит только: «Весьма неприятно, сэр». Но в данном случае он не мог не признать, что такое важное событие заслуживает большего.

П.Г.Вудхаус

После нескольких моих наездов в столицу, когда Феликса мне никак не удавалось там застать, я, наконец, был уверен, что пути наши пересеклись в Петрограде. Я знал это точно. Фика сам подтвердил телеграммой, и я несся в родное болото на всех парусах. Мне не терпелось страшно. Мне казалось, поезд еле-еле тащится, и я все метался по вагону, выбегал постоять в тамбуре, привязывался к попутчикам с пустопорожними лихорадочными разговорами, словом – изнывал. Накануне вечером, сразу по приезде, я телефонировал во дворец Юсуповых, но Феликса не оказалось дома. Я просил передать о своем звонке, но мне так и не перезвонили. Вместо этого, уже ближе к ночи пришло приглашение от Зинаиды Николаевны – официальное и обязывающее. И никаких вестей от самого Фики. До сих пор. Это начинало злить. Я делал вид, что читаю газету, но взгляд лишь безучастно бегал по странице. Я мысленно прикидывал, как мне себя повести, и как воспринимать этот Феликсов демарш. Не встретиться мы теперь не можем – встреча неизбежна хотя бы потому, что мы повязаны общим делом. Но какого дьявола он меня избегает? Может, узнал мое теннисное приключение, и вопреки прежним заигрываниям с темой Освальда, злится и, чем черт не шутит – ревнует? Может, его милой женушке не понравилось наше новое сближение? Может, Зинаида Николаевна опять плетет против меня интриги? Так ведь нет же, сама пригласила! Отказать что ли? Проявить характер? Шагубатов был здесь же – наигрывал неуверенно на гитаре популярную мелодию, которую он все силился заучить, и начинал уже несколько раздражать бесконечными запинающимися рефренами. – Послушайте, Александр, – заговорил я с ним подчеркнуто официальным тоном, – Вы уверены, что мне не было никаких писем со вчерашнего вечера? – Так точно! – ответил он мне в тон официально, не сумев, или не посчитав нужным скрыть обиду в голосе. Он-то понимал, каких писем я жду и чье невнимание особенно сказывается на моем настроении. И я понимал, что он понимает и пытался скрыть это, досадуя на то, что должен скрывать. Впрямую, конечно, не было произнесено ни слова, но я знал, как горячо он не одобряет мое стремление воссоединиться с Феликсом. Чуял по интонациям его, когда речь заходила о Феликсе, по взглядам, которые бросал он на фотокарточку в серебряной рамке, сопровождавшую меня во всех перемещениях фронта, а потом прочно утвердившуюся в моей гостиничной комнате в Могилеве, по брезгливости, с которой Шагубатов вручал мне редкие телеграммы Феликса. Я знал, но предпочитал делать вид, что все это мне мерещится. – Вот что… ты доставь-ка в Юсуповский мою записку, – пробормотал я, не глядя на него и уже набрасывая на листе бумаги текст. – Никак нет! – все так же твердо отчеканил Александр, отложив вдруг решительно гитару, встав и одернув мундир. Я поднял на него глаза в изумлении, полагая, что ослышался. – То есть как это «нет»? – уточнил я, опешив от такой наглости. – Вы, верно, забыли, Ваше Императорское Высочество, что вчера приказали мне заняться поиском квартиры для госпожи Каралли. – Неожиданно ядовито процедил Александр. У меня встреча с хозяином назначена – отменить теперь уж не получится. И потерять такую квартиру жалко будет – уж больно хороша. Он не сказал ничего особенного, но в каждом его слове, а, главным образом, в интонации, с коей оно не произносилось, а выплевывалось, чувствовался скрытый вызов, который следовало немедленно подавить. Но как? Меня учили командовать группой людей, я знал, как управиться со своим эскадроном, но что делать с одним единственным подчиненным, с глазу на глаз, да еще после всего, что было, – такого в Офицерской кавалерийской школе не преподавали. Да, положим, давно было, в сумеречную эпоху, но, как ни хоронил я это, подбрасывая новые комья земли на старый могильный холмик, забыть о том, что именно под ним покоится, не получалось никак. – Ничего, – делая вид, что не заметил этого выпада, проговорил я, стараясь быть твердым. – Много времени это не займет. Успеете и к Юсуповым заехать, и с хозяином встретиться. А если надо, то и подождет ваш квартирный хозяин. Невелика птица. Или Вера подождет. Там все равно все кончено, а это лишь помощь по старой дружбе. Я не хотел на него смотреть. Знал, что добра от этого не будет. А все-таки не устоял, прожигаемый его злыми черными глазами, уже не таящими гнева. – Это Вы так теперь меня унизить хотите, после того, как?.. Считаете, что право имеете?! Наказать меня хотите?! Так знайте, что поступаете просто недостойно офицера! Недостойно мужчины! – выкрикнул он, и как всегда в минуты ажитации у него пробился легкий кавказский акцент, совершенно не слышимый в обычное время. Тут я уже прямо остолбенел. Но, как нельзя кстати пришлась школа дяди Сержа, вернее все то, что само собой отложилось во мне в далеком детстве, когда я наблюдал, как ловко тому удается роль тирана и деспота, при всей голубиной нежности его души, знакомой лишь посвященным, самым близким. – Разрешите мне, Александр, самому решать, что достойно офицера и мужчины, а что нет, – проговорил я, сам дивясь тому, откуда это в голосе моем взялись такие убедительные стальные ноты. – И впредь прошу Вас держать свои мысли о наказании при себе. Что за ГЛУПОСТИ вы говорите?! Какое может быть наказание? И при чем здесь оно? И, знаете, я полагал, что это очевидно, что не стоит вспоминать об этом при каждом удобном случае. Вернее, неудобном. Вернее... И в чем, собственно, тут унижение?! Я даю вам поручение. Вы ОБЯЗАНЫ его выполнять. Без разговоров. Без обсуждений. Чеканя все это, я, меж тем, с досадою ощущал, что меня начинают подрагивать руки и крепко сжал их в кулаки, чтобы это не сделалось очевидно. Он вперил в меня свои отчаянные черные глазищи, того гляди, выхватит шашку и рубанет поперек тела. И тут я увидел, что на глазах этих выступают слезы, и все лицо его заливает багровым – сперва пятнами расползается краснота по щекам, а потом уже весь он становится таким, что глядеть страшно. – Прошу о переводе на фронт! Рядовым! Кем угодно! – огорошил он меня. – Пусть вам тогда ничто не напоминает, что для кого-то быть с вами – не просто механический блуд, как для вашего дорогого князя Юсупова! Что для кого-то важнее этого, может быть никогда в жизни ничего не было и не будет, что кому-то это, может быть, жизнь переломило, – и, с этими словами, резко козырнув и щелкнув каблуками, он развернулся и направился к выходу. На меня накатила такая ярость, что я, неожиданно для себя самого, даже ладонью по столу хлопнул, да так, что зазвенела вся стоявшая на нем канцелярская дребедень, и завалился на бок подаренный Феликсом в незапамятные времена ониксовый слон пресс-папье. – Я, кажется, не давал Вам разрешения идти! – выкрикнул я, как можно более грозно, и добавил тихо, почти вкрадчиво, не имея стержня выдержать тон. – Александр, что это за цирк? Я просто не понимаю. Хотите объясниться – объяснитесь. Только, умоляю, без этих женских истерик, без намеков и полутонов. Говорите прямо. Раз уж вы сами вспомнили, как должен вести себя мужчина. С какой стати Вы принимаете за оскорбление простое поручение по доставке записки моему другу? В конце концов, это ваша прямая обязанность. Разве нет? И при чем тут князь Юсупов? – закончил я, предпочитая верить в то, что никто из слуг и моих людей вообще и не подозревает о наших с Феликсом особых отношениях. – Хотя бы при том, что ни для кого в этом доме не секрет, что князь Юсупов – ваш… ваша любовница, – выпалил он, видимо, решив теперь уж идти до конца в этом своем отчаянном желании рубить сплеча. – И посылать меня к нему после того, что было, просто жестоко. Думаете, я деревянный? Думаете, у меня души нет? Я на какой-то момент замечтался, вообразил себе, что все это было не случайно, что вы одумались, что у вас может появиться привязанность... Но теперь вижу, что я просто подвернулся под руку, а стоило ему опять поманить вас, как вы немедленно забыли обо всем и обо всех. И даже не видите, что он смеется над вами! И это всегда так было. Да разве вам не известно, как он хвастался в обществе, что подчинил вас своим капризам?! Так знайте же, я собирался даже стреляться с ним, если он ещё раз осмелится это публично заявить. Какое-то время я смотрел на него в немом отупении, как замороженный. Я и вообще-то не особенно шустро реагировал после вчерашних возлияний в поезде, прямо скажем, самую малость чрезмерных. И вот теперь, после всего, что Шагубатов на меня вывалил – эти сплетни, эта его давняя оказывается осведомленность – первой реакцией, как ни странно, и как ни досадно, стал жгучий стыд, который краской злил лицо и ошпарил щеки. – Я… Я не… Ссс… Саша, я никогда не думал, что об этом могут говорить, что в моем доме… У меня за спиной. Господи, какая гадость, – потерянно пробормотал я, – И что ты обо мне думаешь. Если уж ты, будучи совсем недавно... Это просто противно. И гадко, что ты наговариваешь на Феликса. Ничуть не менее гадко, – я тяжело вздохнул и попытался отвернуться в сторону, но и так чувствовал взгляд адъютанта на себе. Пришлось уж посмотреть ему в глаза. – Я, должно быть, виноват перед тобой, Саша, – тут же опустив глаза проговорил я. – Поверь, это не со зла. Я в самом деле не думал, что для тебя это… Тем более теперь, когда столько времени прошло, – я тяжко вздохнул, путаясь в мыслях и словах, захлебываясь смущением. – Там, на фронте все казалось иначе. Ты ведь сам должен понимать, что теперь это не может продолжаться. По крайней мере, так же. Здесь и в Ставке у меня есть обязательства перед обществом, перед семьей. Я только хотел бы, чтобы ты знал, что это и для меня много значило. И я к тебе очень был привязан. Но ведь все это прошло. По крайней мере, мне так казалось, и ты никак этого не опровергал. Что ж, я буду впредь принимать в расчет твои чувства. Но кто-то же должен передать ответ Зинаиде Николаевне. Я приглашен к ним на ужин, ответа ждут… – я уже начинал на себя злиться, что так жалко оправдывался перед подчиненным. Но теперь, кажется, ему самому сделалось неловко видеть меня таким раздавленным и быть причиной этого моего почти униженного лепета. Полагаю, оброненное мной «значило» утвердило его окончательно в том, что для меня вся эта история уже закончена, что я, пожалуй, предпочел бы ее не начинать вовсе. Тогда, на фронте, потом в Ставке и в поездах между Ставкой и Петроградом, и даже раз после, в полку, было какое-то сумасшествие. Казалось, прошлой, мирной петербургской жизни нет и не было никогда, и уж верно никогда ее не будет, и потом оно повторялось – нет, совсем нечасто, ночами ли, иногда под утро, спьяну, после гулянки в офицерском клубе, иногда, трезво, стыдливо и с неумелой ласковостью. Он приходил ко мне уже сам, без зова, запирал за собой дверь, зная уже, что я жду его, что теперь без него мне не уснуть. Он сам стал звать меня Митей и по собственному почину распределил между нами роли. И там, в комнате за закрытыми дверьми не было уже ничего, ни общества, ни семьи, ни званий, ни чинов, ни Феликса, которого он смахнул с тумбочки у кровати в первый же день, расколотив стекло на рамке. Извинялся, конечно. И, конечно, говорил, что случайность. Следовало бы еще тогда насторожиться. – Я передам, я все сделаю, если вы так прикажете, – перебил он меня вдруг, очевидно, не в силах длить это томительное для нас обоих объяснение. – Только умоляю вас, прошу вас... Оставьте этого дурного человека, не верьте ему. Не позволяйте ему делать вас посмешищем, ведь эти слухи попадают на язык всем вашим врагам и используются для того, чтобы очернить вас перед Его Императорским Величеством. Вы ведь лучше его, он вашего мизинца не стоит! Я молча выставил вперед раскрытую ладонь, как бы отгораживаясь от последних слов Александра и заставляя его замолчать. – Позволь-ка, я сам разберусь, – с нарастающим раздражением, прервал я его. – Как будет угодно, – сухо уже бросил он. – Так, стало быть, ни писем не звонков мне не поступало, – снова спросил я, пытаясь вернуться к отправной точке этой безобразной сцены – Боюсь, что нет, – ответил Шагубатов, глядя мне в глаза так честно и чисто, что я немедленно понял – врет. И оказался прав, черт возьми, как выяснилось пару часов спустя! Были и записки, и звонки, до которых Александр из самых лучших, как ему казалось, побуждений, решил меня, во что бы то ни стало, не допустить, с самого утра заняв глухую оборону. Как позже не без гнева сообщил мне Феликс, он со вчерашнего вечера просто оборвал аппарат, пытаясь до меня добраться, но мой «разлюбезный цербер» отвечал все какой-то ерундой: «- Его императорское высочество с визитом в Царском»; «- Его императорское высочество уехали в клуб». «- В какой?» Конечно, Александр не знал. Вечером я оказался занят общением с приехавшей из Пскова Мари. Сестра моя, как выяснилось, была с мерзавцем в сговоре, и даже возглавила этот заговор, взяв с Шагубатова честное слово, что тот не подпустит ко мне «этого самовлюбленного эгоиста». Поскольку в оценке моральных качеств Феликса Александр был с ней более чем солидарен, то поручение ее выполнял весьма рьяно и с исключительным рвением, будто важнее у него и дел не было. Обо всем этом – о не доложенных звонках, о сожженных записках он рассказал мне лишь после того, как, сопоставив слова Феликса с собственными наблюдениями за бегающими глазами сестры и слишком уж четким тоном адъютанта, я буквально припер его к стене, потребовав правды. Сейчас же он был само оскорбленное достоинство, сама исполнительность и преданность: – Прикажете доставить ваш ответ немедленно? – выразил он готовность послужить, уже официальным тоном, но не скрывая обиды в голосе. – Нет, Саша, постой, – ответил я, помрачнев и задумавшись еще больше, уже подозревая, что записку мою постигнет участь остаться без ответа, а уж по вине ли моего преданного адъютанта или по вине безразличного адресата – бог весть. Следовало раз и навсегда самому выяснить, откуда ветер дует, и не теряться больше в догадках – Я хотел бы сперва поговорить с Феликсом. Думаю, все же получится до него дозвониться. Ты, знаешь что, распорядись, чтобы мне принесли чего-нибудь выпить. – От меня не укрылся быстрый взгляд адъютанта на часы. Да, еще только без четверти одиннадцать, ну и что? Почему бы не выпить водки, в самом деле. Водка придаст храбрости. А там, может, достанет решимости взять мотор и самому махнуть на Мойку. Явиться без предупреждения, застать его врасплох. – А не дозвонюсь, так сам потом поеду и лично ответ отвезу. Да, пусть водки принесут. А у тебя и так дел хватает. Разберись лучше с квартирой. История эта с квартирой для Веры была тоже досадная, как заноза. Связь наша, как будто, давно прекратилась, но я не мог отмахнуться от ее просьбы о помощи после всего, что между нами было. Вера пожаловалась мне, что устала в свои визиты в столицу из Москвы, где она все еще жила, останавливаться в отелях, что там неприятно, нет уюта домашнего и одни сплетни. При этом, сколько она ни пыталась найти приличное жилье, все ей предлагали какую-то дрянь, с дурными соседями и вульгарно обставленную. Я и брякнул тогда, что помогу, просто чтобы унять поток ее жалоб. Александр вздохнул и позвонил с таким видом, будто я ему пощечину отвесил. Горничная пришла нескоро, неопрятная и праздная. Я и сам это видел, но мне недосуг было разбираться, лезть в такие пошлые мелочи. Шагубатову же до всего было дело. Тут же указал мне на нерадивость прислуги, предлагая, очевидно, свою помощь в подборе новой, хотя в его обязанности это и не входило. – Удивительно, как все это допускает управляющий, – покачал он головой, и тут уж мне захотелось треснуть его по затылку. – Такой скверный штат прислуги и такой ужасный повар! Это у вас, с вашим больным желудком! Дмитрий Павлович, нужно что-то делать с этим распустяйством. Это так нельзя оставлять! На кофейном столике, кое-как застеленном салфеткой, расставлены были графинчик водки, какие-то немудреные закуски и пара рюмок. Я вопросительно глянул на Шагубатова, а тот аж голову вскинул – выдержал взгляд: – Если вы себя губить решили, так и я с вами. На фронте я с вами вместе под пулю шел, значит и здесь буду с вами здоровье тратить, – с каким-то даже излишним пафосом выдал он. Я пожал плечами – как угодно. Следовало бы, конечно, его приструнить за такую резвость. Собственно, он находился при исполнении, и водки ему никто не предлагал, но пить в одиночку я никогда не любил. Лучше уж такая компания, чем никакой. – Ну хорошо. Только немного, – уступил я. – Помни, у тебя еще дела, Саша. Разговор сразу, как появилась водка, пошел как-то иначе, проще. И сразу, как на фронте, явилось желание излить душу, пожаловаться о наболевшем. Но теперь этого никак нельзя было делать. Я, как хозяин, быстро разлил зелье по рюмкам и поспешно опрокинул свою. Тепло заструилось по душе. Шагубатов еще медлил. Для водки ему надо было решиться – все не привыкнет. – Сааш... не хочешь ведь, – лукаво заметил я, зная его, как облупленного. – Не хочу, но буду, – упрямо сказал Шагубатов и выпил, скривившись до смешного. Я знал, что водка ему отвратительна. По душе ему было легкое вино, и ничего крепче он не признавал, сколько его ни учи. А ведь была и у них на родине, кажется, какая-то жуткая виноградная самогонка, но и ее, говорил, даже нюхать не может. Хотя при чем тут родина, когда он с малолетства, кажется, жил здесь, в Питере? Александр помотал головой, старательно захрустел огурцом. Зубы у него были белые, крепкие, на смуглую кожу щек опустился теплый румянец, глаза под пушистыми ресницами сразу немного поплыли, взгляд сделался влажный, с поволокой, по-девичьи манкий. Впрочем, сравнение было неуместным – Саша был мужчиной в полном смысле этого слова. По-кавказски статный, яркий, мужественный, выглядел он старше своих двадцати четырех, и на девицу не походил совершенно. Ничем, кроме глаз. Эти глаза меня, должно быть, в свое время и подвели. – Вы бы со мной съездили, я после квартиры поеду к ветеринару, который Резеду пользует. Она скучает без вас, давно ее не навещаете, – выдал он. И уже ясно было, к чему клонит – только б не допустить меня на Мойку. И чует ведь, чем взять – лошадью любимой шантажирует. Тоже знает уже, как облупленного. Вот ведь что самое паршивое. – Резеда скучает, говоришь? – задумчиво произнес я. – Вот только она по мне, кажется, и скучает. – Не только она, – отозвался Шагубатов хриплым от водки голосом. – Не только. Я сделал вид, что пропустил это тихое замечание мимо ушей. Не нравилась мне мысль, что он скучает по тому немыслимому, что было между нами, когда я, не помня себя от пережитого ужаса, жался к нему, теплому, родному, из одной только жажды ощутить себя живым, пусть так, гадко, непотребно, пошло (связь с адъютантом, что может быть пошлее!), зато с этим чистым, ошеломительным осознанием – я здесь, я уцелел, я дышу, я чувствую! Сперва были только руки и губы. Поцелуи неловкие, столкновения лбами, бодание и стыдливые смешки. Его ладонь, неуверенная, но сильная. Потом уж я научил его остальному. На свою голову. – Знаешь, я даже думаю теперь, что и вовсе приезжать не стоило, – угрюмо проговорил я. – Дел у меня, как будто, никаких здесь нет. Только нервы себе мотаю. И снова все так сложно, путано и муторно. Просто тоска. Еще в Царское теперь с визитом тащиться придется… А это целый день. Притом настроения, веришь ли, никакого нету на этот монастырь пополам с лазаретом. – Тогда, может, ну его, этот Петроград треклятый? – предложил он с каким-то излишним энтузиазмом. – Едемте в Москву, Дмитрий Павлович! Вот сразу же после Царского! Или вовсе в Усово?! Какая там теперь охота! – Не могу, Саша, не могу, – помотал я головой. – Если бы не обязательства, махнул бы сей же час. «Какие еще обязательства?» – сказал за него взгляд то, что немыслимо было бы ни по этикету, ни по протоколу. Он глядел на меня пытливо, но молчал. И я глядел на него тоже. В упор, через небольшой столик, нас отделявший. Захотелось вдруг выболтать ему мрачную тайну, что носил в душе все эти месяцы, да и, вроде бы, оправдаться перед ним за свои участившиеся визиты на Мойку и за возобновившуюся тягу, которую от него было не скрыть. Пусть думает, что все его намеки в адрес Феликса – пустая клевета. Его собственная неприязнь к Распутину была мне хорошо известна. В этом отношении мы друг от друга не таились давно. – Скажите мне, Александр, могу ли я вам доверять? – спросил я, не отпуская взглядом его взгляда. – Вы могли бы, кажется, и не спрашивать. После стольких лет, – глухим, но твердым голосом заметил он, несколько даже оскорбившись. – И все же я прошу тебя поклясться, что все, что я тебе сейчас расскажу, останется строго между нами. Он поклялся, конечно, и я тут же, не раздумывая, в общих чертах изложил ему весь наш, еще неоперившийся, план. Пока я говорил, он все больше хмурился, все больше серьезнел и мрачнел. – Ну и опасную игру вы затеяли, – изрек он, когда я замолчал. – Если мне будет позволено высказать свое мнение, то, по-моему, это безумие. Но может сработать. Именно поэтому может. В любом случае, знайте, я всецело на вашей стороне, и если вам в чем-то понадобится моя помощь, вы можете на меня рассчитывать абсолютно, как на себя самого. – Спасибо, Саша. Я знаю, ты слов на ветер не бросаешь, – с мягкой улыбкой поблагодарил я. – Надеюсь, к твоим услугам прибегнуть не придется. Не хотелось бы подвергать тебя опасности. Мы стараемся обойтись как можно меньшим числом участников. Но я буду иметь в виду твои слова, в случае крайней необходимости. Он кивнул, задумался, как бы прокручивая что-то в голове, а после пробормотал отрешенно и словно бы с облегчением: – А я-то голову ломаю, к чему вам этот Рейнер. Ведь совсем не вашего круга человек. Я отвернулся, чтобы скрыть краску, бросившуюся в лицо при мысли о его вероятных предположениях. И, чтобы отвлечь внимание от проклятого смущения, потянулся к графину с водкой. – Знаете, а ведь вам там не рады будут, если вы сейчас упьетесь до последней крайности, – осторожно заметил Шагубатов. – В особенности, княгиня, – добавил он для верности. Сообразив, что это чистая правда, я отставил водку в сторону и попросил подать полный кофейник, да чтоб покрепче. Времени до вечера оставалось еще порядком, и к тому моменту, когда я засветился на пороге Юсуповского дворца, кофе, водные процедуры, и долгая прогулка вдоль Фонтанки да Мойки под традиционным там пронизывающим ветром сделали свое дело – я был свеж и совершенно трезв, разве что излишне задумчив. Приглашенных на ужин, помимо меня, было немного. С началом войны вообще редко устраивали полноценные званые вечера. Прочие гости разошлись быстро, а я, чувствуя вернувшуюся благосклонность к себе хозяйки (Зинаиды Николаевны, разумеется, не Ирины – та осталась в Крыму с больной дочерью), задержался. – Кажется, ваша встреча с Мишей Сумароковым у нас в прошлое ваше посещение оказалась весьма удачной, – с ласковой улыбкой заметила княгиня. – Кирилл Владимирович уже по всем гостиным разнес, какие успехи вы делаете на корте в этом его знаменитом теннисном клубе в Таврическом саду. – В самом деле, – кивнул я, украдкой покосившись на Феликса в попытке понять, как много ему известно о моих успехах в упомянутом виде спорта, и с какими именно balls я там упражнялся. Легкое облачко жара обдало все мое тело при воспоминании о клубной комнате для переодевания, да тут же сгинуло. Ведь все это теперь было, как будто, совсем неважно. Дело прошлое. – Вы ведь понимаете, как страшно всех изумили? Всему свету известна ваша нелюбовь к лаун-теннису, – продолжала Зинаида Николаевна, явно не заметив моих внутренних метаний. – Имейте в виду, если это вышло случайно, вам придется восстанавливать эту вашу утраченную репутацию, когда война закончится, потому что много желающих найдется с вами сразиться. – Кажется, мне в самом деле грозит такая опасность, – усмехнулся я. – В особенности, если Кириллу не надоест эта тема. Феликс, кажется, никаких иных подробностей о моем приключении в Таврическом не слышал, и бросил лишь какое-то замечание в том смысле, что кузен его, конечно, не лучший партнер для новичка, и что, видимо, он был страшно милостив к моей косорукости и из кожи вон лез, играя со мной в поддавки, раз у меня не возникло желания сбежать с корта уже после пары минут схватки с ним (что, по его собственному признанию, происходило с самим Феликсом всякий чертов раз, хоть в Оксфордские годы у него, вроде бы, неплохо получалось с игроками средней руки, до вот хоть бы с тем же Рейнером). При упоминании этой фамилии я вдруг почувствовал, что поперхнулся и все никак не мог прокашляться. Зинаида Николаевна даже стакан воды мне подала и с материнской нежностью поглаживала между лопаток, пока я давился водой в попытках избавиться от першения. Перешли в малую личную гостиную княгини, – не такую помпезную, как приемные залы дворца, но куда как более уютную. После сытного ужина, где я разве что пару раз пригубил вина, я был благостен и держал себя паинькой, изо всех сил стараясь не разрушить восстановленное реноме. Феликс, рассказывал о своих злоключениях в Красносельском лагере, явившихся для него, конечно, несносным испытанием: полевые учения при скверной погоде, когда часами приходилось мерзнуть и мокнуть под проливным дождем, а на другой день – ночные маневры, 13 часов на лошади; половина пажей по возвращении слегла в постель. А вообще лагерь – скука смертная, дела очень мало, расписания никакого нет, прямо стыдно, что никто ничего не знает заранее, какие будут учения. Часами бродят все по лагерю и от безделья маются. Я тихонько поддакивал ему, удерживая себя от ехидных ремарок и ироничных усмешек. Он был так искренне раздосадован, что, пожалуй, не оценил бы моего «солдатского» юмора касательно его «шпакской» изнеженности. А мне, что поделаешь, чертовски трудно было разом изгнать из себя влияние офицерской среды с ее насмешливой неприязнью штатской половины рода человеческого, со всеми его привычками и укладом. За рассказом об летних лагерях, последовало описание унылой растительной жизни в каком-то захолустье, в степи, куда он сопровождал сосланную врачами Ирину пить кумыс: много сна (а чем там еще заняться?), долгие прогулки на свежем воздухе и неизбежная кумысная диета, которой перепало, как оказалось, и самому Феликсу (он хотел поддержать изнемогающую от врачебного насилия супругу, да так увлекся, что уж смотреть не мог на этот самый кумыс, но продолжал его пить, потому что ее курс лечения еще не вышел). Впрочем, все это, кажется, только пошло ему на пользу. Выглядел Феликс здорово посвежевшим, ушла болезненная худоба и нервическая хрупкость, замеченная мной при нашей последней встрече, а цвет лица сделался здоровый, порозовели щеки, взгляд блестел. Я глядел на него и не мог наглядеться, так он был хорош. Приходилось одергивать себя, чтобы не слишком пялиться и не вызвать ненужных подозрений в Зинаиде Николаевне этим моим чрезмерным любованием. – Ну вы, мои дорогие, как хотите, можете и дальше полуночничать, а я прошу меня простить, годы мои уже не те, мне за вами не угнаться, – поднялась, наконец она. – Вы, Дмитрий Павлович, надеюсь, теперь чаще станете у нас бывать, когда все недоразумения разрешились, – ласково добавила она. Я поспешил заверить, что конечно же и всенепременнейше, и все такое прочее. Хоть бы только она скорее оставила нас одних. – Ну, хорошего вам вечера и доброй ночи, – сказала княгиня, протягивая мне руку на прощание. – И вам доброй ночи, Зинаида Николаевна, – улыбнулся я, склоняясь к этой руке. Уходя, она задержалась рядом с Феликсом и нежно поцеловала его в лоб. Тот кротко улыбнулся, с приторным лицом пая и пожелал ей хороших снов. – Как же я соскучился по тебе! – выпалил я, едва закрылась за нею дверь, и сделал, было, движение в сторону Феликса, но он жестом остановил меня, выразительно глянув вслед удаляющимся звукам шагов матери. Я с досадой вздохнул и вернулся на место. – Это прямо невыносимо! Едем ко мне, если здесь нельзя ничего! – с горячностью выпалил я. – Не будь ослом, Митя. Никуда не надо ехать. Идем, я лучше тебе свою половину покажу. Ты ведь не видел еще, а там уже кое-что начинает вырисовываться, – позвал Феликс, и повел меня смотреть помещения дворца, отделываемые для них с Ириной. Признаться, все это мало меня занимало, и я досадовал, что вынужден тратить время на осмотр, вместо того, чтобы заняться кое-чем более интересным. Но я видел, как важно это для Феликса, страстного, до одержимости, проектировщика интерьеров, поэтому покорно следовал за ним из одной комнаты в другую и старался отпускать приличествующие случаю ремарки. После просторных и пышных основных залов дворца, все здесь казалось мелкотравчатым и тесным, будто сплющенным. Комнаты по размеру не отличались от любых комнат в каком-нибудь доходном доме, потолки были низки, коридоры узки. Интерьеры создавались, конечно, по последним модным образцам и выглядели современно, что приличествовало Феликсу гораздо больше, нежели тяжелая, вычурная лепнина и резьба родительской половины дома, и все же странно было предположить, что ему в самом деле будет комфортно разместиться в этих кельях. – А почему вы решили жить здесь, под боком у родителей? – задал я все же мучавший меня вопрос. – У вас столько других домов в столице, наконец, можно было приобрести что-то… – Да, Ирина тоже не слишком довольна этой идеей. Они с матушкой не очень-то ладят, – поморщился Феликс. – Но все сошлись на том, что так будет лучше. Откровенно говоря, мне, кажется, все еще не вполне доверяют. В том смысле, что я буду «хорошо себя вести», – лукаво улыбнулся он. – Они думают, что под присмотром маман меня будет проще держать в узде. Видишь, когда я приезжаю в город один, приходится даже селиться с семейством Ирины, чтобы всем было спокойнее. А я уж устал бороться и рукой махнул. – Боооже мой! В самом деле? – посочувствовал я. – А я-то думал, тебе просто скучно одному в пустом доме, и ты так дружен с братьями Ирины, что только рад их компании. Но почему же, в таком случае, Зинаида Николаевна, как будто, снова не против нашей дружбы? И даже позволила нам теперь остаться одним? – Хороший вопрос, Митя! Видишь ли, с тех пор, как она узнала, что ты согласен мне помогать, как сказал бы какой-нибудь делец, твои акции на ее бирже стремительно подскочили вверх. – Ты что же, разболтал обо всем матери! – воскликнул я, пораженный. – Ну естественно, – ответил он. – Ты же не думал, что я мог предложить совершить убийство в ее доме, даже не предупредив ее об этом?! Смотри, вот здесь будет мой кабинет, – представил он мне очередное помещение, уже полностью отделанное, но пока что не меблированное. – Неплохо, – бормотнул я, не зная, что еще сказать, и все еще пораженный новым открытием о разговорчивости моего друга. – Идем дальше, – жестом поманил Феликс, и покинув будущий кабинет, мы оказались в небольшом помещении-шестиграннике, грани которого, как оказалось, представляли из себя вовсе не стены, а зеркальные двери, ведущие в разные другие помещения. Любопытно, кому в голову пришла такая дурацкая идея? Тут и трезвым-то не сообразишь, в какую тебе сторону, а уж если вернешься домой навеселе – точно заночуешь прямо в этой ловушке, отчаявшись определить направление. Когда Феликс прикрыл за нами дверь, ощущение бесконечности отражений сделалось даже жутковатым. – Феерично, правда? – улыбался удовлетворенно Феликс, вертя головой, и явно все еще сам не привыкший к сбивающему с толку эффекту зеркал, в котором наши с ним фигуры перемещались под разными углами, будто бы независимо от нас, и бесконечно множились, дробились, кривились и ломались. – У меня даже голова закружилась, – признался я, испытывая довольно неприятное ощущение от попадания в это Зазеркалье, и, желая это скрыть, прибавил, – а все от того, что ты так близко. Боже мой, до чего же ты красив! – я поймал его заинтересованный взгляд на вмиг сделавшемся заносчивым лице и шагнул к Феликсу. На этот раз он не оттолкнул меня, позволил себя обнять и даже разомкнул губы для поцелуя. Я с глухим стоном прильнул к его рту, порывисто подаваясь вперед, и накрепко втерся в него всем телом, сдавливая его собственнически и, должно быть, довольно грубо. Он был податлив и этим попустительством как бы завлекал меня дальше в дебри чувственного сумасбродства. Не разрывая поцелуя, я принялся нетерпеливо сдергивать с него визитку. Его руки шарили по моей спине, потом опустились ниже, стиснули мои ягодицы, и когда я рефлекторно дернулся от этого сжатия, то увидел, что он жадно разглядывает в одном из зеркал собственное отражение, любуется им. – Идем-ка лучше в спальню, – промурлыкал Феликс, заметив, что от меня не укрылся его маленький акт самолюбования. – Не станем же мы заниматься этим в коридоре, – и потащил меня за руку через какие-то полутемные пустые помещения, пахнущие еще краской, лаком и штукатуркой, и новыми тканями, словом, чем-то необжитым и как бы музейным и оттого странно будоражащим. Оказавшись на пороге спальни, я оглядел ее мутным от возбуждения взглядом. Кажется, здесь уже жили. Во всяком случае, здесь все было полностью обставлено и оснащено разными безделушками и мелочами, свидетельствующими о проникшем сюда быте. – Феликс, я не хочу осквернять твою супружескую постель, – уперся я, когда он, увлекая меня за собой, захлопнул за нами дверь. – Надо же, какая деликатность! – хмыкнул он. – Впрочем, не думаю, что Ирина бы ее оценила, а потому, кому она нужна? – Фика, но это как-то неправильно, – с сомнением проговорил я, неотрывно следя за тем, как он, избавившись уже от жилета и быстро отстегнув и бросив на комод запонки, расстегивает сорочку и нетерпеливо вытягивает ее край из-под брюк. – Да оставь ты эту щепетильность! Не о чем беспокоиться! Спальня это моя. Ты совсем меня не слушал, кажется. Иринину я ведь тебе уже показал, ну, помнишь, там рядом еще серебряный будуар? – Ну, конечно, помню, – бессмысленно соврал я, путаясь уже пальцами в пуговицах кителя. Я так и не разделся тогда полностью – завалился в постель в наполовину стянутых штанах, застрявших в районе неснятых сапог, стреноженный ими и чертыхающийся, но во что бы то ни стало желающий получить свое сию минуту. Феликс, впрочем, не возражал. Кажется, он тоже здорово изголодался, и потому попустительствовал всяким моим зверствам и грубостям. Мы, в общем, оба походили на двух сорвавшихся с цепи животных: мычали и рычали, кусались и лизались, бессистемно, неуклюже, жадно, хватаясь, вцепляясь друг в друга, причиняя боль и наслаждение – все разом. Такой выплеск агрессивной похоти не мог, конечно, длиться долго. Вскоре мы уже лежали распластанные на смятых простынях в полном, казалось бы, изнеможении, тяжело дыша, ошарашенные собственной дурью и уже внутренне досадуя на то, что не дали себе посмаковать долгожданное наше воссоединение. Шевелиться не хотелось. Тело сделалось тяжелым и чужим. И липким, и потным и смердящим, и отвратительным. К счастью, выяснилось, что в этой половине дома функционирует уже не только спальня, но и ванная комната. Раздевшись, наконец, догола и с наслаждением основательно освежившись, я ощутил, что готов пойти на второй заезд. Теперь мне хотелось, чтобы все было идеально, и после тягучих и сладких поцелуев я долго-долго вылизывал Феликса (придерживавшего, между прочим, при этом собственные ягодицы разведенными, чтобы мне было удобней) пока он не сделался мягким и податливым настолько, что готов был меня впустить. Теперь я был осторожен и нежен, а он весь прямо трепетал подо мной, прогибаясь и выворачиваясь, чтобы видеть мое лицо, лепеча тихим жалким шепотом безостановочно что-то неразборчивое, что-то нежное и ужасно похабное. Я нагибался к нему, прихватывал за подбородок, целовал глубоко, снова поднимался над ним, и снова вдавливал и вдавливал его в матрас. Мои руки на его запястьях – удержать, утвердить власть над ним. Мои пальцы в его волосах, у него во рту – позволить ему обсасывать их, сводя меня с ума от ассоциаций, и прикусывать, и даже вгрызаться в них, когда уж очень припекало. Мои руки у него на бедрах – притянуть, натянуть его на себя сильней и глубже. Мои руки у него на плечах – не дать отстраниться, когда его уже бьет дрожь наслаждения, и он пытается соскочить с меня, сам не понимая, чего хочет.

***

– Тебе пора, – лениво, но грустно проговорил он. – Черта с два! Никуда я отсюда до утра не уйду! – упрямо заявил я. – Митя, но так ведь нельзя. Будут вопросы. Если б я был один… Но матушка. Пойми ты, я очень, очень хочу, чтобы ты пробыл до утра… Правда! – Ну так я и пробуду. – Но если ты явишься к завтраку… – К завтраку я не явлюсь, не переживай. С первыми лучами солнца я испарюсь, как туман. А туманы не завтракают. Феликс помедлил с вердиктом, что-то мысленно прикинул, и кивнул: – Ладно. Но тогда я не дам тебе сомкнуть глаз до утра, так что ты еще пожалеешь о своем решении. – Отлично, – плотоядно осклабился я, и повалил его на подушки.

***

– Феликс, – позвал я, перекатываясь на живот, чтобы лучше его видеть. – Феликс, вернись в постель. Он вертелся перед зеркалом, накинув на плечи мой китель и сверкая своим ослепительным голым задом, который так и примагничивал мой взгляд. – Почему моя форма такая уродливая, что на нее страшно смотреть? – капризно вопрошал он. – Вот если бы я мог носить что-нибудь подобное, жизнь в Пажеском была бы не столь отвратительна. – Фееееликс, – снова настойчиво позвал я. – Ну погоди! – отмахнулся он. – Феликс, иди сюда, у меня что-то для тебя есть, – сообщил я, снова перекатившись по кровати и откинув одеяло. – В самом деле? – он быстро обернулся и взгляд его, немедленно засекший именно то, что было нужно, сделался лукаво заинтересованным. – Надо же! Так скоро?! – благосклонно заметил он, нарочито медленно, почему-то, на цыпочках, приближаясь. – Ну, твоя демонстрация не осталась незамеченной, – хрипло прошептал я, цапнул его за руку и дернул на себя, заставляя упасть в мои объятья. Он вырвался почти сразу, проворно сполз вниз и жадно заглотил мой член, словно какой-нибудь сладкий леденец. Я всхлипнул, втянул воздух сквозь стиснутые зубы и вслепую нашарил пальцами его затылок, надавил. Его язык и губы вместе творили чудеса. Жаль, что недолго. Потом он оседлал меня, бесстыже разведя широко в стороны бедра и все время глядя мне прямо в глаза шальным каким-то, пьяным взглядом. Его гибкое тело извивалось надо мной, пока я дурея то ловил беспомощно его талию, то жестко надавливал на плечи, заставляя опуститься до предела, принять меня в себя до конца. Он морщился, вскрикивал, но позволял мне это до тех пор, пока не залил мне живот и грудь белыми пахучими брызгами. Он сжал меня там внутри при этом до того сильно, что мне ничего уж иного не оставалось, кроме как беспомощно задрожать и забиться в последней любовной агонии. Могло ли хоть что-нибудь с этим сравниться? Конечно, нет. И всё прочее, и все прочие были отныне забыты. Это я знал наверняка. Осознал в тот самый момент, когда гладил его по мокрым от пота волосам, бормоча кукую-то утешительную ерунду, потому что у него от избытка удовольствия случилось что-то вроде нервного припадка, и он все всхлипывал и подрагивал, трогательно жался ко мне, потихоньку затихая.

***

Уже под утро Феликс провел меня через тот самый зеркальный шестигранник на очень узкую деревянную лесенку и, к моему удивлению, распахнул неприметную маленькую дверцу в стене, отделанную в цвет этой самой стены. Я думал, что, подобно той девочке из английской книжки, окажусь сейчас в какой-то кроличьей норе или в саду карточной королевы, или еще где, но дверь вела всего лишь в боковой дворик, примыкавший к дворцу с торцевой его части, перейдя через который можно было оказаться на набережной Мойки. Бегло глянув Феликсу в глаза на прощание, и не решившись его поцеловать, – хотя и дворик, и набережная были безлюдны в этот ранний час, – я с силой сжал его ладонь в своей, улыбнулся шальною, сытой от счастья улыбкой, и быстрым шагом пошел прочь.

Продовольственный вопрос

Со второй половины 16-го года кризис во всех сферах общества только нарастал. Ни наступление, успешно развивавшееся на Юго-Западном фронте под командованием Брусилова, ни вступление в войну Румынии на стороне Антанты, ни улучшение снабжения армии вооружениями, боеприпасами и амуницией не стали помехой множащимся неурядицам в тылу. Взрывоопасная смесь инфляции и проблем с поставками продуктов и топлива в крупные города спровоцировали недовольство рабочих. Все это вылилось в сериях октябрьских забастовок в Петрограде, пугающе напомнивших о кошмарах пятого года. Политика властей возмущение лишь усугубляла. К тому же, крайне непопулярными оказались новые назначения Раева на должность обер-прокурора Синода и Протопопова на пост министра внутренних дел. Молва справедливо приписывала их влиянию Распутина. Новый министр внутренних дел Протопопов (в девичестве ‒ член Прогрессивного блока и товарищ председателя Государственной думы) считался человеком по натуре мягким и чрезвычайно подверженным чужим влияниям. Назначение это своей неожиданностью поразило депутатов Думы, испытывавших к Протопопову недоверие. Надо сказать, что Протопопов и сам немало способствовал росту недоверия к своей персоне, заявив, что не имеет даже собственной программы. Такое признание в его положении было равносильно похоронам самого себя по первому разряду. Впрочем, первоначально он, вроде как, собирался сконцентрироваться на выработке законов об обществах и собраниях, о печати, о городовом положении, о реформировании земского положения и о волостном земстве. Однако же, после встреч с Аликс (и только потом с императором!), в министерстве стали разрабатываться совсем другие законопроекты. И это тоже было замечено и осмеяно. На первый план выдвинулся, к примеру, проект реорганизации полиции, сводившийся преимущественно к увеличению штатов, повышению жалованья и пенсий полицейским. Благо, нашлось у министерства время и для решения продовольственного вопроса. В результате ввели запрет на вывоз зерна из губерний, где оно было выращено и установили твердые цены на муку и сахар. Меры эти ожидаемо вызвали перебои с поставкой продовольствия в крупные российские города, рост его дороговизны, появление в Петрограде «хвостов» и, как следствие ‒ стихийные выступления рабочих. До сих пор руководство продовольственным вопросом находилось в руках Министерства земледелия и Особого совещания по продовольствию, но с приходом Протопопова на эту роль стало претендовать и министерство внутренних дел. Недовольная правительством Ставка не оставляла надежд решить проблему, что казалось невозможным без привлечения общественных организаций и земств. Но те, в свою очередь, недвусмысленно высказывались в пользу четвертого, варианта – создания министерства общественного доверия из числа собственных членов и депутатов Государственной думы. На этом фоне заявление Протопопова о намерении перевести все продовольственное дело из ведения Министерства земледелия в ведение Министерства внутренних дел совершенно не устраивало лидеров Прогрессивного блока. Они имели все основания опасаться, что ситуация только усугубится вследствие неминуемой бюрократической чехарды. Грызня между двумя министерствами касательно полномочий приняла затяжной характер. При этом каждое пыталось привлечь на свою сторону общественные организации, прежде всего, земства. Между тем, кризис, почему-то, никуда не исчезал. В результате в середине октября Протопопов обратился к военному ведомству с беспомощной просьбой о выдаче продовольствия с военных складов для нужд населения Москвы и Петрограда. Тогда же, в середине октября Алексеев доложил императору о полном недоверии, которое оказывает народ правительству, прямо заявив, что народное негодование обращено на правительство и темные элементы, с которыми оно в глазах и сознании народа тесно связано, и что народная молва не отделяет имени Его Императорского Величества от деятельности правительства. Наконец, 22 октября министр внутренних дел потерпел, как казалось, окончательное поражение и в Совете министров, который семью голосами против шести высказался за сохранение продовольственного вопроса в ведении Министерства земледелия. На фоне начавшейся в Петрограде чуть раньше волны забастовок экономический и ведомственный вопросы приобрели яркую политическую окраску, а в печати продовольственные трудности стали связываться с именем Председателя Совета Министров Штюрмера. В конце октября прошла конференция кадетской партии, на которой требование «правительства общественного доверия» заменили формулой «пожелания создания правительства из лиц, объединенных общностью близких неотложных задач, опирающихся в своей деятельности на большинство Государственной думы и проводящих ее программу». Тогда же были персонифицированы и «темные силы» в лице Штюрмера и Протопопова. Имена Распутина и Александры Федоровны называть пока не решались. На следующий день после окончания конференции на торжественное заседание Общества английского флага его председатели Родзянко и посол Великобритании Бьюкенен пригласили многих депутатов Государственной думы, включая лидера кадетов Милюкова. Причем в Петрограде считали, что Милюков заранее обсудил свое выступление в Думе с английским послом. Бюро Прогрессивного блока в конце октября также провело пять заседаний, составляя и редактируя свою Декларацию, решив не приступать к работе над бюджетом, пока на первом заседании не будут выслушаны по политическому вопросу все фракции Думы. В ходе этих выступлений планировали потребовать создания министерства доверия и устранения влияния «темных сил» на императора. В то же время резолюция с требованием министерства общественного доверия была принята в Москве, на съезде председателей губернских и земских управ. Текст будущей Декларации Прогрессивного блока попал в Совет министров, и думских деятелей, в лице Родзянко, уведомили, что если из Декларации не будет вычеркнуто слово «измена», то Дума будет распущена. Родзянко наотрез отказался что-либо менять в Декларации. В подтверждение собственной правоты он предъявил Председателю Совета Министров созвучную с Декларацией блока резолюцию съезда председателей земских губернских управ, и предложил Штюрмеру уйти в отставку. 30 октября по настоянию Распутина, приняв у себя в Царскосельском дворце Штюрмера, а затем Протопопова, Аликс направила Ники в Ставку письмо с требованием передачи продовольственного вопроса в руки Министерства внутренних дел. Вечером 31 октября, то есть меньше чем за сутки до открытия Думы, он подписал соответствующее распоряжение. Однако же, на следующий день начальник Петроградского гарнизона предупредил Протопопова, что если Дума будет распущена в ответ на протесты против такого решения, то последующие за этим беспорядки вряд ли удастся подавить. Протопопов спешно бросился в Царское и заставил Аликс отложить объявление уже принятого решения и известить об этом императора! И самая дикость ситуации состояла в том, что она, добившись от Ники одобренного Гришкой решения, потом собственной волей не дала ему ход! Это было уже нечто прямо неслыханное! А хлеще всего было то, что вся эта дичь происходила теперь будто на ярко освещенной сцене, за которой с алчным изумлением наблюдала общественность. Все, что было раньше известно более или менее тесному кругу посвященных, сделалось теперь достоянием широких кругов публики и рядового обывателя. Соответственно поднимался и барометр внутреннего настроения. Оставалось возлагать надежды на то, что недовольство не дойдет до крайних форм проявления, и слово по-прежнему будет принадлежать Государственной Думе и общественным организациям. От них-то и ждали ответа. Дума должна была собраться и заговорить 1 ноября. Было a priori ясно, что тон разговора станет теперь иной, нежели в летней сессии мая-июня. В этой обстановке началась массированная атака на раздираемое противоречиями правительство, исходившая из думских кругов, из Ставки, имевшей контакты с общественными организациями, и, как это ни кажется теперь странным, из двора вдовствующей императрицы в Киеве.

Семейная фронда

В Семействе нашем имелось четыре центра концентрации недовольства и оппозиционности… даже не Ники, а царской чете (читай ‒ Аликс и Распутину): сосланный на Кавказ бывший Верховный ‒ дядя Николаша, Николай Михайлович Бимбо, уязвленный тем, что не играет сколько-нибудь значимой роли в управлении страной, разумеется, Михен, всегда мечтавшая занять место Аликс (не в смысле – в браке с Ники, а в смысле, как-нибудь на троне), которое к той, по ее мнению, никак не шло, и тетя Минни ‒ вдовствующая императрица, никогда не питавшая любви к невестке. При этом, популярный в войсках и от этой популярности пострадавший Николай Николаевич, может, никогда и не перешел бы в оппозицию, но удаление на Кавказский фронт и подозрения в измене и желании настроить армию против августейшего племянника буквально вынудили его к этому, а жена его Стана радостно раздувала огонь. В то же время, Бимбо, при всей своей нарочитой самостоятельности суждений, никогда не скрывавший либеральных взглядов и всегда отличавшийся несдержанностью в политических оценках, больше лаял, чем кусал. Привыкший к кабинетной работе, он не шел дальше теоретизирования и болтовни в Яхт-клубе. Он вел переписку с правыми думцами и членами Прогрессивного блока, к примеру, с Шульгиным и Львовым, а осенью 16-го познакомился с Пуришкевичем ‒ еще одним правым думским деятелем. Бимбо, в меру сил и возможностей, явно старался быть проводником думских идей в голову императора. Но готов ли он был пойти хоть сколько-нибудь дальше? Нет, нет, и еще раз нет. Во всяком случае, не своими ногами. Что до Михен, то место третьей дамы империи (после Аликс и вдовствующей императрицы) было ей попросту тесноватым. Ее салон на Дворцовой набережной был центром объединения различных ветвей императорской фамилии и центром аристократической жизни Петербурга. Казалось бы, таковым центром должен был быть императорский дворец, но Александра Федоровна, довольно скверно справлявшаяся со своими светскими обязанностями и, сама ощущая, что не имеет к этому таланта, и нисколько не пытавшаяся его в себе развить, при любом удобном случае уклонявшаяся от публичного присутствия где бы то ни было, не умевшая быть ласковою и улыбчивою, когда оно того требовало, и остроумною и обаятельной, когда это было необходимо, своими руками создала вокруг себя вакуум. К ней не тянулись, ее сторонились, ее не любили. И, как говорится, свято место пусто не бывает. Мария Павловна старшая, не скрывавшая презрительного отношения к социальной калеке на троне, с наслаждением на это пустое место водрузилась. Светская жизнь требовала выполнения этикета и строгих правил, и тут Михен не было равных. Ее салон – самый блестящий и влиятельный салон Петрограда был тем местом, где билась и пульсировала главная кровеносная жила высшего света. Сюда стекались все слухи и сплетни, циркулировавшие в великокняжеском обществе, и в особенности те, что касались до императорской четы. Здесь они смаковались, обсасывались по косточкам и с наслаждением переваривались, сопровождаемые букетами тончайших вин и изысканнейших гарниров (невзирая на голодную военную пору). И царила над всем этим грандиозная матриарх клана Владимировичей. Разумеется, самой сделаться императрицей Марии Павловне никак бы не удалось, но вот императрицей-матерью… По всей видимости, в ней теплилась такая надежда. Ее старший сын Кирилл Владимирович был третьим на очереди к трону, а поскольку малолетний наследник вряд ли прожил бы долго, а следовавший за ним брат Ники Михаил своим морганатическим браком отрезал себе законный путь к престолу, оставалось только немного подождать. И в ожидании События, Михен вдохновенно репетировала роль, которая, казалось бы, неминуемо должна была ей достаться. Она даже навела справки, не может ли возникнуть каких-то препятствий на пути к ее мечте, и, когда выяснила, что мать русского императора непременно должна быть православной, то, спустя тридцать четыре года после заключения брака в течение которых счастливо пребывала в лютеранской вере, скоропостижно перешла в православие. Имелось, правда, еще одно досадное обстоятельство, которое могло бы помешать Кириллу занять трон – его супруга Даки являлась его двоюродной сестрой, к тому же, лютеранкой. Не знаю, каким уж образом Михен собиралась это недоразумение устранить, но я бы на месте Даки опасался крутых лестниц и строптивых лошадей. Чем черт не шутит! Целенаправленное воздействие на Ники исходило из киевского «штаба» вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Именно через Киев, где она постоянно проживала с 15-го года, в знак протеста против распоясавшейся невестки, и где обосновался также тесть Феликса Сандро, осуществлялась связь между оппозиционно настроенной родней. Тетя Минни спала и видела, как ей устранить от решения политических вопросов Александру Федоровну и тем избавить Ники от распутинского влияния. К сожалению, до сих пор любые ее попытки серьезного обсуждения чего бы то ни было с сыном перерастали в то, что она начинала журить его, будто неразумное дитя, раздражаться, и, наконец, выпаливать прямо противоположное тому, что ему следовало бы сказать. Он оскорблялся, вставал на дыбы, напоминал матери, что он, собственно говоря, Царь Земли Русской, и они расставались в ссоре. Так что теперь, зная собственный вспыльчивый характер и опасаясь излишней откровенности, которая могла бы довести до полного и окончательного разрыва отношений, она долгое время избегала личного прямого разговора на эту тему, и предпринимала неоднократные попытки достичь цели через посредников, призывая то одного, то другого из нас искать подходов к непреклонному Ники. В тот момент еще витали иллюзии, будто положение могло быть спасено, если только все Семейство “in corpore” заявит ему об опасности, о необходимости уступить общественному мнению. В октябре 16-го года тетя Минни подсылала к Ники с этим одного из ближайших своих друзей, престарелого принца Ольденбургского (который будто бы даже расплакался и заставил прослезиться самого Ники), потом в ноябре – Бимбо, в начале декабря, когда миссия его провалилась – моего отца, и, наконец, в конце декабря ‒ Сандро. Толку от этого, впрочем, не было ровным счетом никакого. В качестве вспомогательной силы использовали даже некоего Клопова. То был мелкий чиновник, получивший давно еще от самого Ники поручение писать императору письма, выступая как бы его личным информатором о настроениях в стране. Так вот тетя Минни переманила этого Клопова в свой лагерь, и перед очередной поездкой в Ставку Клопов специально побывал в Крыму, где встретился с многими из великих князей. Заехал он и к Киев к вдовствующей императрице. Совместными усилиями составили от имени Клопова рескрипт, с уговорами согласиться на создание министерства из лиц, пользующихся доверием Думы и возглавляемых князем Львовым. Редактором послания был, как мне известно, старик Бимбо. Когда в конце октября Ники приехал в Киев, чтобы встретиться с матерью, Клопов тщетно добивался у него аудиенции, а, получив отказ, вернулся в Петроград, откуда отправил письмо Александре Федоровне в Царское с просьбой принять. В аудиенции ему было отказано. Во время того же визита в Киев Ники передали письмо от Николая Михайловича, который просил принять его в Ставке 1 ноября. 30 октября, когда Ники вернулся из Киева в Могилев, я был в Ставке и получил приглашение на обед. Сколь я помню, ничто в тот вечер не напоминало о предстоящем открытии Думы и нараставшем политическом кризисе, и даже речи о политике не заходило, хотя, как минимум, четверо из присутствовавших (ваш покорный слуга, Георгий и Сергей Михайловичи и протопресвитер русской армии и флота отец Георгий Шавельский) знали о недавних увещеваниях принца Ольденбургского и предстоящем визите Бимбо с аналогичными воззваниями. Все затаились, не желая излишне нервировать императора, который недавно пережил уже эмоциональную сцену, и которому предстояло вот-вот услышать все те же аргументы, но уже из других уст. Признаться, лично меня так и подзуживало полезть на рожон, но строгие взгляды старших родственников и отца Георгия, знавших о моей взбалмошности, охлаждали мой пыл. Протопресвитер Шавельский как раз в этот день вернулся в наши ряды из поездки по Кавказу. В Тифлисе он встретился с опальным Николаем Николаевичем, с которым состоял в давних дружеских отношениях. И вот теперь мы все собрались у Георгия Михайловича, где протопресвитер весьма подробно поведал нам о мрачных настроениях бывшего Верховного и о том, как часами беседовал с ним, отвечая на его расспросы о Ставке и Царском Селе, о все усиливающемся вмешательстве императрицы в государственные дела, о продолжающейся распутинщине и о становящихся все более грозными всеобщем возбуждении и недовольстве. ‒ И что же он думает на сей счет? Что предлагает? ‒ нетерпеливо вопросил я, перебив его в конце концов на полуслове, на что отец Георгий лишь понуро пожал плечами: ‒ Его императорское высочество, собственно, как и мы с вами, предвидит возможные последствия комбинации таких неурядиц, но плана предупреждения надвигающегося несчастья у него нет. Однако же, мы с ним пришли к заключению, что надо, по крайней мере, предпринять попытку открыть императору глаза, и я намерен это сделать в ближайшее время. Мне, правда, предстоит нелегкая поездка в Петроград на заседания новой сессии Священного Синода, и мне хочется сперва покончить с этим, чтобы ничто не отвлекало меня во время столь важного разговора. Имейте в виду, господа, что Николай Николаевич просил государя принять его 7 ноября, и ему не было отказано. Остается лишь надеяться, что наши слова будут услышаны. Будем молиться и уповать на Господа. ‒ Что нам еще остается, ‒ горько заметил я, боюсь, не без иронии. ‒ А вам известно, что Алексеев намерен уйти со службы? ‒ огорошил вдруг Шавельский, скользнув по мне лишь бегло неодобрительным взглядом, как будто бы отлично осознавая всю степень моего неверия в силу молитв. ‒ Что?! ‒ хором воскликнули мы все. ‒ Я говорил нынче с ним. Он, знаете ли, настроен весьма решительно. ‒ Да? Насколько решительно? ‒ мрачно поинтересовался Сергей Михайлович. ‒ Настолько, что прямо мне заявил, что государством правит безумная женщина, а около нее клубок грязных червей: Распутин, Вырубова, Раев, Питирим, а дряхлое, дряблое, неразумное и нечестное правительство ведет Россию к погибели. Собственные его слова, ‒ разведя руки, ответил Шавельский. На это я прямо присвистнул в восхищении, заработав суровое осуждение в глазах старших родственников. ‒ Если ему верить, ‒ продолжил протопресвитер, ‒ то все это он высказал императору еще в середине октября. ‒ Ума не приложу, почему его до сих пор не сняли, если это правда, ‒ задумчиво произнес Георгий Михайлович. ‒ Очевидно, Его Императорское Величество настолько ценит Алексеева, что не допустил, чтобы его мысли стали известны государыне. ‒ Да уж, в наше время, кажется, каждая собака знает, кто правит страной на самом деле! ‒ выплюнул я. ‒ Да, да, и в этом корень всех бед, ‒ согласился Шавельский. ‒ Но должен же быть какой-то выход?! ‒ в отчаянии воскликнул я, подскакивая с места и от переполнявшего меня и с трудом сдерживаемого негодования принявшись ходить по комнате кругами. ‒ Непременно должен быть, и его следует отыскать как можно скорей, ‒ веско заметил отец Георгий. ‒ Коли положение дел не изменится, скоро на государя неминуемо обрушится народный гнев. Ведь если в армии более говорят о Распутине и более всего недовольны его влиянием, то в обществе кипит готовое прорваться наружу возмущение против правительства, составленного почти всецело из бездарных протеже Распутина, что во сто крат хуже. И кому, как не вам, великим князьям, искать выход из сложившегося катастрофического положения, или, во всяком случае, говорить государю об этом? Именно вас это больше всего касается. По моему мнению, настал такой час, когда боязнь потерять в результате его расположение просто преступна. ‒ Вы бесконечно правы, отец Георгий! ‒ выкрикнул я в запале. ‒ Не пори горячку, Дмитрий Павлович, ‒ осадил меня Сергей Михайлович. ‒ Давно по шапке не получал? Язык у тебя, как помело. Уж не тебе точно о таких вещах с Ники разговаривать. Повлиять на него ты точно не в силах, пробовал уже. Только шишек набьешь и ничего больше. ‒ А я и не намерен разговаривать. Время разговоров прошло. Действовать, действовать пора! ‒ выпалил я, но осекся и прикусил язык.

***

Да, в это время у нас уже вызревал некий план, который, хотя и не обрел пока что конкретных очертаний, все же давал мне основания утверждать, что трепать языком я, в отличие от остальных, не стану, а вместо этого на деле докажу, чего стою… Когда мы придем к чему-то определенному. Однако ж, хоть я и не собирался был тратить время на разговоры, другие члены Семейства все еще верили в могущество слова. И первым из них оказался толстяк Бимбо, поставивший своей целью, во что бы то ни стало, развеять благодушие Ники по поводу политической ситуации. Николай Михайлович приехал в Ставку прямо из Киева от Минни и Сандро, где у них было что-то вроде совета. Мы разминулись, поскольку как раз в этот день, 1 ноября, я отбыл в Петроград, и через пару дней навестил Царское. Кстати, это был последний раз, что я видел Аликс и девочек… По прибытии в Могилев, после вечернего посещения кинематографа Бимбо имел долгую беседу с Ники без свидетелей, о содержании которой я узнал много позже от него самого, когда он осаждал нас с Феликсом в нашем декабрьском заточении, стараясь, сколь возможно, обрисовать себя этаким «вольтерьянцем», чтобы не слишком проигрывать на нашем фоне, и вообще втереться в доверие и выведать побольше. Если верить Бимбо (а я бы не очень рекомендовал это делать) ему было позволено высказать все и все раскрыть. Как утверждал он сам, в ходе своего двухчасового бенефиса, выразив сомнение в информированности государя о реальном положении дел, он ярко и выпукло, но как бы между прочим, указал на весь ужас современных общественных настроений России, с которыми хорошо был знаком, – настроений, являющихся следствием распутинского над Россией «радения» и вмешательства во все дела чужой народу и России Аликс, и предлагал Ники собственноручно, без напора извне, даровать желанную ответственность министров. По его заверению, он был прямо на седьмом небе от счастья, выполнив свой долг по отношению к Государю и Отечеству, и считал, что отныне совесть его чиста. Якобы, он, насколько это возможно, щадил его самолюбие и чувства к жене, однако ничего не утаил и открыл ему глаза на все безобразия, творящиеся за его спиной и подытожил все это полной героического самоотречения фразой, мол, ежели то, что я сказал, кажется тебе крамолой, здесь у тебя казаки и много места в саду, так можешь приказать меня убить и закопать, никто и не узнает. Ники же, выслушав его крайне внимательно, не перебивая, трижды с величайшей нежностью обнял Николая Михайловича и поблагодарил за откровенность и чрезвычайную смелость. И вот с этого момента рассказа меня стали терзать смутные сомнения в правдивости повествования всегда склонного к гиперболам родича. Чтобы Ники нежно лобызался с кем-то, поливающим грязью Аликс?.. Полагаю, для этого его нужно было гипнотизировать или подменить, то есть, тут требовался некий аналог Распутина, но с обратным знаком. Собственно, в попытках наставить Ники на путь истинный, Бимбо сперва написал письмо, потому что всегда считал, что пишет лучше, чем говорит, потом решил высказать все лично, а в итоге… совместил. И тут вышел конфуз. Потому как, я полагаю, духу у него хватило лишь на то, чтобы вслух зачитать только ту часть своего трактата, где речь шла об историях со шпионами, фабриках, рабочих, беспорядках, министрах и общем внутреннем положении, опуская абзацы, где призывал Ники оградить себя от постоянных, систематических вмешательств любимой супруги. Говорю я об этом потому, что просто в голове не укладывается, как это Ники, ежели знал о полном содержимом письма, мог взять у Бимбо его опус и отослать Аликс, не сопроводив к тому же, никакими комментариями или оценками. С другой стороны, если Николай Михайлович не врал, и Ники в самом деле был в курсе того, что посылает, то он подобным образом мог сознательно дать ей понять об общественных настроениях и необходимости отдаления Распутина… И… Я в таком случае очень мало разбирался в его характере вообще и в отношении к «старцу» в частности. Тихий бунт – вот, что это было такое. Или же молчаливое указание принять к сведению и не зарываться. Как бы то ни было, громыхала Аликс впоследствии феноменально и, может быть, именно этим злополучным письмом, в коем среди прочего Бимбо также предрекал Ники, что тот находится накануне эры новых волнений и покушений, он накликал на себя ссылку и репутацию вдохновителя убийства Гришки.

Контригра

Меж тем, думский Прогрессивный блок не оставлял надежд прийти в правительство законными парламентскими методами, в отчаянной надежде не допустить революционного взрыва. Предпринимались поэтому множественные попытки давления на правительство и императора любыми доступными методами. Так, заводя знакомства с великими князьями, деятели кадетской партии пытались сыграть на чувстве самосохранения нашего брата, равно как и на личной неприязни к императорской чете значительной части Семейства. И стоит ли удивляться тому, что в ситуации угрозы кризиса самой системе монархии, наиболее либеральные из великих князей солидаризировались с думскими оппозиционерами касательно необходимости реформ? Если взглянуть на ситуацию под этим углом, становится понятно, что того требовали соображения элементарной логики. Собственно, ничего иного нам и не оставалось. В тот же день, когда старик Бимбо штурмовал Ники в Ставке, открылась сессия Государственной думы, где была зачитана декларация Прогрессивного блока, а кадет Милюков обрушился на аудиторию с речью о предательской роли императрицы. Заявив, что имеет неопровержимые доказательства тайных сношений царского правительства и двора с Германией, он швырнул в аудиторию вопросом: «Что это? Глупость или измена?». В ответ же громогласным ревом прозвучало: «Измена». Это была неслыханная дерзость, самым вопиющим в которой было то, что базировалась она на немецких газетах. Нет нужды говорить о том, что для Германии, накануне возможной победы России и союзников, необходимо было употребить все усилия и средства на то, чтобы подорвать мощь России и внести разлад в наши отношения с союзниками, и в такой ситуации как следовало охарактеризовать речь самого Милюкова с цитатами из вражеской прессы? Как глупость или измену? На деле немцам совершенно не интересно было, желает ли русский император заключения сепаратного мира, им важно было лишь, чтобы верили этому слуху, ослаблявшему положение России и союзников. Увы, все это кажется очевидным лишь теперь, задним числом, тогда же общее напряжение достигло такой степени, что многие мыслящие люди готовы были поверить какой угодно гадости, очерняющей нелюбимую в народе царицу. Речь Милюкова, поэтому, восторженно встретили не только в рядах членов Думы, но и восседавшая на хорах публика. Речь эта была запрещена для печати, что немедля создало ей широкую рекламу. Газеты, публиковавшие думские речи, демонстративно выходили с целым рядом белых столбцов в знак солидарности с Думой в ее открытой борьбе против правительства, в то время как речь Милюкова в миллионах экземплярах разлетелась по фронту и тылу, произведя такое впечатление, что 1 ноября шестнадцатого года без преувеличения можно назвать истиной датой начала русской революции. Приехав в Петроград, я застал мою столицу гудящей, как пчелиный улей. Прямо не было других разговоров, как только о речах Шульгина и Милюкова, и я ощущал себя несколько потерянным, не вполне понимая, что именно имеется в виду. Обычная столичная атмосфера сплетен и слухов немедля поглотила меня. Общественные деятели распространяли, кроме того, исходившую из думских сфер небылицу, будто бы в сентябре пятнадцатого года гроссгерцог Эрнст-Людвиг Гессенский, родной брат Аликс, тайно посетил Царское Село. Возражавшим на эту нелепость отвечали, что если это был и не гроссгерцог, то во всяком случае лицо его свиты. Таинственный приезд этот приписывался также желанию Германии при содействии императрицы добиться заключения Россией сепаратного мира. При этом, когда 8 ноября было получено известие о смерти императора Франца Иосифа, не вызвавшее наложения траура при нашем дворе, никто, как будто, не обратил на этот факт ни малейшего внимания. Я буквально чувствовал себя барахтающимся в каком-то вязком киселе, не в силах глотнуть свежего воздуха, захлебывающимся, идущим ко дну. И на сей раз слухи и сплетни носили настораживающий политический характер. В особенности это ощущалось в Яхт-Клубе, где безраздельно царил Николай Михайлович. ‒ Вообразите, господа, ‒ вещал он за бокалом бренди, ‒ начальник штаба корпуса жандармов генерал Никольский, я слышал это собственными ушами, назвал Протопопова психически ненормальным человеком, а Штюрмера – послушным клевретом Распутина! Каково! Без всякой утайки и опасения! Впрочем, когда люди доведены до отчаяния, они перестают стесняться в выражениях, разве нет? Ну, посудите сами, положение в стране катастрофическое, в Государственной думе единодушная оппозиция и ненависть к правительству, в обществе недовольство и возмущение, в народе брожение, а в правительстве – безумие. ‒ Лично меня более всего беспокоит министр внутренних дел, ‒ заговорил вдруг молчавший до этого князь Волконский, состоявший, между прочим, в должности товарища упомянутого министра внутренних дел. ‒ Владимир Павлович совершенно прав, Протоповов сошел с ума и во всем зависит от Распутина. Рискованно оставлять в руках подобного человека министерство внутренних дел в такие времена! Я взирал на эту сцену, с трудом удерживая челюсть от падения, не понимая, как это могло дойти до такого, что подобные утверждения делаются столь открыто. Положим, Волконский прав, и за Протоповым давно наблюдались известные отклонения. Он перескакивал с одной мысли на другую и вообще не мог решиться держаться определенного мнения. Помню, даже Ники однажды спросил меня, не замечал ли я подобного, потому как ему не хочется оговорить человека на основании того, что, быть может, померещилось. Впрочем, широко известно было, что за несколько лет до своего назначения Протоповов был не вполне нормален и обращался к Бадмаеву. То, что такой факт в биографии никого не смутил при назначении Протопопова на столь высокую должность, разумеется, не может не вызывать изумления. Однако же Волконский, как подчиненный Протопопова, должен был соблюдать элементарную этику и думать, о чем и о ком треплет языком. И в особенности, в присутствии представителей иностранных держав, коих в данный момент в комнате я насчитал три штуки. Мне ужасно захотелось приструнить Волконского, прямо обвинив его в том, что он, преследуя корыстные цели, преступно забывается. Будучи товарищем при четырех министрах внутренних дел и занимая очень прочные позиции в этом департаменте, он был, несомненно, не прочь усесться, наконец, в кресло министра, и решил использовать для этого все возможные способы, в том числе усложнившуюся внутриполитическую ситуацию. Но методы, избранные им для достижения этой цели, переходили всякие границы. Отчего мне не хватило духу высказать ему все это в лицо и на глазах у распустивших уши свидетелей? Быть может, меня смущало присутствие Бимбо, который эту бессовестную болтовню одобрял и поддерживал, и в два счета задавил бы меня своим авторитетом и иезуитским умением выворачивать наизнанку любое высказывание. Ну и потом, я, кажется, уже слишком нагрузился для столь серьезных разговоров, а выпад мой при таком раскладе, выглядел бы лишь пьяным дебошем и жаждой скандала. Вот я и глушил потихоньку дальше свой коньяк и слушал, и постепенно мысль моя смягчилась и унеслась вдаль из этой комнаты, а предметом ее сделалось нечто совсем иное… Я вспоминал нашу с Феликсом последнюю встречу, вернее, день перед моим отъездом, его гибкое тело, разметавшееся на шелковом покрывале, обнаженное, беззащитное перед моим яростным натиском, перед моими ненасытным поцелуями-укусами, когда я, уже одевшись, попрощавшись, уже уходя, замер в пороге и обернулся, верно зная, что не стоит мне оборачиваться, и снова набросился на него. Его тихий смех и легкие поглаживания доводили меня до исступления. Он был уж утомлен и, кажется, ничего больше не хотел, однако же милостиво позволял мне бесчинствовать и попустительствовал даже моим нетерпеливым, собственническим грубостям, мало-помалу воспламеняясь ими. Он ерзал и изгибался подо мною, царапал мою кожу до крови, щипал и шлепал, но отдавался неистово и рьяно. Я ушел от него пошатываясь, с прокушенной губой, совершенно пьяный от переизбытка удовольствия, не видя ничего и никого вокруг, и лишь в вагоне поезда, поймав на себе очень внимательный и осуждающий взгляд Шагубатова, вспомнил о необходимости соблюдать приличия и надеть постылую маску. ‒ А вы что думаете, ваше императорское высочество, по поводу настроений в столице? ‒ обратился вдруг ко мне британский посол. ‒ Как вам видится все это, так сказать, свежим взглядом человека, только что приехавшего? В Ставке, наверное, и воздух чище и думается лучше? ‒ Честно говоря, сэр Бьюкенен, общее возбуждение, царящее здесь, пугает, ‒ отозвался я, спешно выкарабкиваясь из своей пьяной мечтательности. ‒ События, господа, столь стремительно надвигаются, что уследить за ними человеку со стороны, едва вернувшемуся из глуши, отнюдь не просто, ‒ я беспомощно улыбнулся, всем своим видом стараясь показать, что тут с меня взятки гладки. ‒ О, ваше императорское высочество, ‒ охотно бросился пояснять французский посол Палеолог, ‒ все, что мы теперь наблюдаем, ‒ лишь следствие бурных речей, звучавших на открытии Думы, причем не только из уст социалистов, но и весьма умеренных блоков. ‒ А именно? ‒ поинтересовался я. ‒ Господин Милюков имел дерзость публично обвинить Штюрмера, назвав его предателем и преступником, ‒ заговорил Василий Алексеевич Маклаков, блестящий адвокат, известный своими либеральными взглядами (а мне лично еще и тем, что отказал Феликсу в помощи с убийством Гришки). ‒ А потом и вовсе зачитал с трибуны отрывки из немецких газет, в которых Ее Императорское Величество упоминалась как представительница бошей в России, склоняющая к подписанию сепаратного мира с ними. ‒ Нет! Не верю! Не могу в это поверить! ‒ воскликнул я, даже привстав с места от такой дикой новости. ‒ А придется, придется, мой друг, ‒ мягко урезонил меня Бимбо. ‒ И, представь себе, Дмитрий Павлович, что три четверти Думы заглушили эти слова аплодисментами и устроили овацию господину Милюкову. Это главный скандал дня, но цензура все это вычеркнула, на сей раз весьма удачно. ‒ В самом деле, ничего подобного я в газетах не видел, ‒ пробормотал я, все еще шокированный услышанным. ‒ Ни намека. Так откуда тогда всем известно о произошедшем? ‒ Ну, мальчик мой, эта фантастическая речь распространилась по городу в списках, и теперь молву не остановить, ‒ промурлыкал Николай Михайлович, выглядевший довольным и сытым, как кот, обожравшийся сметаны. ‒ Мне доподлинно известно, что на следующий день Штюрмер хотел распустить Думу, но все министры воспротивились, заявив, что это послужит началом открытых революционных действий. ‒ И они правы, ‒ хмыкнул я. ‒ Но, неужели же, Милюкову это так просто сойдет с рук? Ведь он совершил нечто неслыханное и может стать примером для других. Если публика поймет, что дерзость его осталась безнаказанной, то такое может начаться… ‒ Его могли бы привлечь к ответственности, то есть обратиться в суд, чтобы наказать, но и это опасно, ‒ заметил Маклаков. ‒ Ежели он располагает необходимыми документами и приведет факты, разоблачающие Штюрмера, то можете представить, какие размеры примет этот скандал. ‒ Это верно. С этим не поспоришь… ‒ согласился я. ‒ Что касается до его выпада против Аликс, то имело место всего лишь цитирование иностранной газеты, а не оскорбление Величества. А с этим в суд не пойдешь, ‒ радовался Бимбо, словно именинник, видно, уже проконсультировавшись с присутствующим среди нас адвокатом, и теперь с энтузиазмом выдавая его мысли за собственные. ‒ И, однако, властям необходимо вынести свое решение… ‒ задумчиво проговорил сэр Бъюкенен. ‒ Николай Михайлович, а вы-то сами, своими ушами слышали эту речь? Ну, или читали ее в этих… списках? ‒ спросил я. ‒ Ну, разумеется, ‒ кивнул Бимбо. ‒ И император ее прочтет также, не сомневайся, ведь Клопов присутствовал на тех заседаниях и намерен написать государю письмо о необходимости принять предложения думцев, к которому приложит запрещенные цензурой речи. И если ты желаешь, то могу тебе дать для ознакомления. ‒ Разумеется, я был бы благодарен. Но нельзя ли в двух словах узнать, что же конкретно там было сказано? ‒ не унимался я. ‒ Изволь, Дмитрий Палыч. Когда правые потребовали назвать имена тех, кто руководит страной, Милюков с трибуны заявил: «Россией управляют 4 человека: Штюрмер, Гришка, Мануйлов и Питирим». Затем он обрушился на дам, прежде всего, на Александру Федоровну, а вслед за ней на Машу Васильчикову и Лилю Нарышкину. И вот, что касается до первой, он взял газету бошей и прочитал статью под заглавием «Tinn der russischen Kaiserin» [15]Где нынешняя ситуация буквально обрисовывалась как победа придворной партии, группирующейся вокруг молодой царицы. ‒ Как полагаете, если случится так, что Штюрмера все же погонят, то кто займет его место? ‒ поинтересовался французский Посол. ‒ В качестве возможных преемников называют три имени: адмирала Григоровича, Александра Трепова и Кривошеина, ‒ авторитетно заметил Николай Михайлович. ‒ Для всех предпочтительнее первый, но Штюрмер, цепляясь за власть, ежедневно ездит в Царское… ‒ и Бимбо развел руками и хитро прищурился, как фокусник, ловко провернувший сложный трюк. ‒ Ну, нет! Теперь уж его никак нельзя оставить! ‒ решительно заявил Маклаков. ‒ По моему скромному разумению, ближайшие дни окажутся решающими во всех отношениях, ‒ задумчиво молвил Бимбо. ‒ Ежели Его Величество найдет в себе мужество отправить в отставку злосчастного типа по имени Штюрмер, то выиграют от этого и сам государь, и его правительство. Ну, а, ежели нет — ожидайте самых дурных последствий. ‒ Вы полагаете? ‒ подкручивая седой ус, воззрился на него Бъюкенен. ‒ О, я в этом уверен, ‒ с видом мрачного пророка произнес Николай Михайлович. ‒ Если не изменится не только образ действий, но система, – готовьтесь к худшему. И если мягкость больше не действует, придется перейти к насилию, чтобы избавиться от элементов, которые продолжают волновать национальную жизнь во время этой единственной в анналах истории войны… ‒ говоря это, он внимательно смотрел в сторону двери, откуда к нам направлялся только что прибывший Феликс. ‒ Добрый вечер, господа, ‒ бодро поздоровался он, свежий и румяный с мороза, как антоновское яблоко. Я поймал себя на том, что не в силах сдержать улыбки, смутился этого и, решив проверить, не видит ли кто, в какое волнение меня привело появление Феликса, бегло огляделся по сторонам. Сидевший чуть в стороне от остальных Освальд, оказывается, зорко отслеживал мою реакцию. Поймав на себе мой взгляд, он поспешно обернулся к своему британскому коллеге, которого я видел уж тогда, в теннисном клубе, вот только имя забылось, а я ощутил, как щеки мои жарко запунцовели. ‒ Добрый вечер, Феликс, присаживайся вот здесь, ‒ по-родственному просто подозвал его Бимбо, указывая на свободное кресло подле себя. ‒ Благодарю, Николай Михайлович, но я весь день ездил с визитами и уже не в силах сидеть. Господа, с вашего позволения, я украду у вас Дмитрия Павловича? Вы ведь не возражаете? Он мне партию на бильярде задолжал, ‒ проговорил Феликс, скользнув по мне коротким неодобрительным взглядом, который сделался еще строже при виде того, как я пошатнулся, когда вставал с кресла. ‒ Ступайте, молодые люди. К чему вам стариковское брюзжание, ‒ благодушно позволил Бимбо, пожирая нас поочередно недобрым каким-то, хищным взглядом. ‒ Какой бильярд?! Что ты несешь? Ты же не любишь! – хихикнул я, когда мы с Феликсом оказались в совершенно пустой клубной бильярдной. ‒ Ты когда успел так убраться, ваше императорское высочество? ‒ выгнув бровь, поинтересовался Феликс вместо ответа. ‒ Мне очень нужно с тобой поговорить с глазу на глаз. Хотя теперь я уже сомневаюсь, что от этого будет толк. ‒ Когда?! ‒ резонно возмутился я. ‒ Я тебя тут третий час дожидаюсь! Договорились же! Вечно ты в своей манере! Хоть бы раз, разнообразия ради, явился вовремя. ‒ Не явился, значит, не мог, ‒ веско и раздраженно обрубил Феликс. ‒ И ни к чему было так надрываться. ‒ Ты бы сам надорвался, слушая их. От всех этих разговоров не то, что надраться, пулю в лоб пустить не грех! ‒ парировал я, наугад, не целясь, запуская бильярдный шар блуждать по столу. ‒ Какая досада! А у меня ведь на тебя планы были! ‒ саркастически бросил Феликс. ‒ Может, повременишь с пулей в лоб? ‒ Так ведь и у меня были… ‒ плотоядно заметил я, поспешно отставив кий в сторону и подбираясь к нему ближе. ‒ Митя, что ты де… Спятил?! Сюда же войти могут! ‒ отпихнул он меня от себя, оборачиваясь на дверь. ‒ Да кто войдет? Кто? ‒ настаивал я, все пытаясь его обнять, все наступая и загоняя его в угол между бильярдным столом и кадкой с пальмой. ‒ Все разъехались уже. Такой час… А кто не разъехался – те упиваются собственной политической осведомленностью. Ну иди ко мне. Ну Фика! К черту, к дьяволу этих старых грибов! ‒ Ненормальный! Одно на уме! ‒ сердился он, быстро, однако, сдавая позиции. ‒ Я думал, тебя волновало, что в стране твориться, ‒ упрекнул он меня, и уж блудливая улыбка тронула его губы, а глаза затуманились, а взгляд все сползал к моему рту. ‒ Волновало, ‒ подтвердил я, склоняя голову на бок и осторожно притягивая его к себе за колючий, коротко остриженный затылок. ‒ Но разве я виноват, что когда ты рядом, ты меня волнуешь намного больше? Он задышал взволнованно и глубоко, сквозь сукно моего мундира и ткань его фрака, я чувствовал, как заполошно колотится его сердце. Я обнял его крепче, позволяя поцелую стать глубже и тверже, прижал его к стене, уворачиваясь от скользящих по лицу и лезущих в глаза лап чертовой пальмы, скользнул рукой по вмиг поджавшимся ягодицам, толкнулся пахом к паху, и с наслаждением услышал, как Феликс пораженчески ахнул и вцепился в мои плечи, отвечая встречным движением бедер. ‒ Черт побери! Что же это вы делаете, ваше императорское высочество? ‒ выдохнул он. ‒ Ведь кто-нибудь войдет! Непременно войдет! ‒ Мне кажется, ваше сиятельство, что нынче это буду я, ‒ вырвалось у меня, и я тут же был награжден укоризненным и заинтересованным взглядом. ‒ Пошляк! Какой же ты пошляк сделался в этом своем полку! ‒ посетовал Феликс, но без тени печали. Не слушая его, я потянулся к его шее, поцеловал, прикусил, впился. ‒ Ах… ‒ задохнулся Феликс, вцепляясь в мои плечи, а я уже коленом распихал в стороны его ноги и втерся бедром меж его бедер. ‒ Прекрати это! Прекрати немедленно! ‒ требовал Феликс, но ровным счетом ничего не делал, чтобы остановить меня. Я торопился. Понимал, что и в самом деле надо ловить момент, пока они там все так зацепились за животрепещущую тему, и в то же время, пока Феликс не стал проявлять сознательности, что, к моей досаде, случалось с ним последнее время частенько. ‒ Что ты… ‒ снова начал было он свои неуместные протесты. ‒ Тсс… ‒ прервал я это дело, расстегивая пуговицы на его брюках. ‒ Только не останавливай меня. Я на таком взводе теперь! Не бойся, все будет быстро. ‒ Ну уж конечно! ‒ проворчал он, меж тем, привычно разоблачая меня в стратегически важном месте. Его горячая ладонь проворно юркнула под ткань галифе, пока я шарил рукою в недрах его исподнего. Глаза его горели, он был чертовски красив в этот самый момент, закусив губу, стараясь сдерживать рвущиеся наружу стоны. У меня очень скоро стали подгибаться колени. Пришлось свободной рукой опереться о стену. Я все целовал его. Коротко. Нервно. Не хотелось отвлекаться от созерцания его любимого лица, по которому я так истосковался в постылой Ставке, что пришлось измусолить единственную имевшуюся у меня там с собой фотокарточку. Он все облизывал губы и рефлекторно сглатывал, хмурился, как будто происходящее его дико злило, а потом ни с того ни с сего зачастил вдруг: «Черт-черт-черт-черт-черт!» ‒ и ладонь моя тут же сделалась влажна от его семени. Этот его срыв потащил следом и меня. Задрожав мелкою дрожью, я все же помнил, что надо не забрызгать его брюк, попытался отстраниться, но он не дал, и тогда я ткнулся лицом в его плечо, вжался в него, закусил кусок ткани на фраке… ‒ Как же мне тебя… недоставало, ‒ все еще задыхаясь, проговорил я, ощущая, как счастливая улыбка сама собой растягивает губы. ‒ Миитя, милый Митя, ‒ шептал Феликс в ответ, ласкаясь ко мне щекою, как кот. Мы поцеловались, глубоко и влажно, и я чуть было не увлекся снова, но он вовремя отследил, куда подул ветер, и отстранил меня. В самом деле, это была бы уже слишком сильная ставка на удачу. Повезло невероятно, что нам и этот короткий раунд сошел с рук. Кстати о руках. Натягивая штаны, испачкал и их и мундир. «Да и черт с ним!» ‒ подумалось мне: «Все равно домой ехать» Феликс, не в пример мне, реставрировал прежний свой элегантный вид долго и придирчиво ‒ одергивал, приглаживал, осматривал себя чуть не с лупой, и вдруг заметил у себя на брючине обильные следы моих прегрешений, поморщился брезгливо, взирая на это дело с некоторой растерянностью и был в этом на удивление, почти по-детски мил, как мальчик, испачкавший чернилами новую курточку и размышляющий, как так вышло и попадет ли ему за это. ‒ Послушай, едем теперь же ко мне! ‒ выпалил я. ‒ Останься у меня! Я не могу с тобой вот так расстаться. Не после трех недель порознь! ‒ Не могу, Митя, мне еще нужно с Маклаковым проконсультироваться на счет нашего вопроса, ‒ терпеливо пояснил Феликс, словно имел дело с неразумным дитяткой. ‒ Освальд обещал его предупредить, что у меня к нему разговор и подготовить, и он меня дожидается, ‒ добавил он чуть мягче, видя, как скисла моя физиономия. ‒ С Маклаковым? О чем с ним говорить? Ты уже пытался заручиться его поддержкой, сам говорил, что он струсил. ‒ Струсить он струсил, но по-прежнему остается блестящим законником, притом сочувствующий нашей идее. И мне хотелось бы с уверенностью ориентироваться в тех последствиях со стороны закона, которые могут быть, если сокрыть следы нам не удастся и правда выплывет наружу. Он об этом обмолвился уже в общих чертах, но я тогда так был разочарован его отказом, что, признаться, почти не слушал. ‒ Ну так и я тогда с тобою останусь. Вместе послушаем, что скажет чертов крючкотворец, ‒ с готовностью заявил я. ‒ Не думаю, что это хорошая идея, ‒ возразил он. ‒ Как бы лоялен он ни казался, все же не стоит раскрывать ему твое соучастие. В твоем присутствии уже из самой сути вопроса, он несомненно догадается, о ком идет речь. ‒ Из сути?.. ‒ переспросил я. ‒ Я хочу увериться, действительно ли участие в деле великого князя гарантирует неприкосновенность всем остальным, ‒ пояснил Феликс. ‒ Тогда приезжай после. Хотя бы и ночью. Приедешь? ‒ не теряя надежды, настаивал я. ‒ Посмотрим, ‒ попытался уклониться он, и тут же добавил: ‒ Ну хорошо, приеду. Только ты уж постарайся до моего приезда протрезветь. И не уснуть. Ступай теперь. Иди первым, мне еще надо… Видишь? Когда я выходил из бильярдной, то обнаружил, что дверь отчего-то была прикрыта, хотя я был уверен, что мы беспечно даже такой меры предосторожности не приняли. Я обеспокоенно одернул мундир, обернулся. Феликс еще приводил себя в порядок с помощью носового платка и графина с водой. За дверью, в пустом коридоре клуба обнаружился Освальд Рейнер. Он сидел в кресле с газетой в руке и казался глубоко увлеченным чтением. Не отрывая взгляда от газетного листа, он без тени эмоции заметил: ‒ Вы, господа, все-таки были бы поосторожнее. ‒ Вы что же, подслушивали здесь?! ‒ вызверился было я. ‒ Ну что вы, ваше императорское высочество. Я всего лишь разыскивал Феликса, когда мне пришлось стать невольным свидетелем вашей маленькой игры на бильярде, ‒ он деликатно кашлянул и повел бровью с неподражаемой ухмылкой. ‒ Вот я и решил дождаться его здесь, а заодно упредить появление других случайных свидетелей.

Точка невозврата

Было уже глубоко за полночь, когда Феликс, наконец, приехал и, притом, к моей досаде, не один, а в сопровождении Освальда и Сухотина. Я, как мог, досаду свою старался скрыть. Признаться, мне теперь мало было дела до разговоров о заговоре, после того, как я часами настраивал себя на совсем иной лад – долгожданное и полновесное свидание, если повезет, до самого утра. ‒ У Освальда есть сведения, которые тебе и Сухотину не лишним будет узнать, ‒ пояснил этот неурочный групповой визит Феликс. ‒ Так что мы решили не медлить с этим, захватив Сухотина, ехать тотчас к тебе. Надеюсь, ты не против. ‒ Как можно! Я весь внимание, ‒ слукавил я, притом, в душе моей все опустилось на самое дно. ‒ Недавно нами было установлено, что в июне в Петроград направили неофициальную делегацию от двора Вильгельма II во главе с неким бароном фон Хохен-Эстеном. Цель их ‒ установление связи с представителями русского двора, разделяющими стремление добиться заключения сепаратного мира с Берлином, ‒ начал Освальд. ‒ По инструкции делегатам следовало напирать на то, что Россия по всем признакам стоит на пороге революции, предотвратить которую может только скорейший выход из войны и внутренние реформы. Поскольку Германии известно, что убедить российского императора, давшего союзникам слово воевать до победного конца, скорее всего не получится, главной целью этой группы является работа по проведению дворцового переворота и устранению императора от трона. Освальд сделал многозначительную паузу. ‒ Ну и? ‒ поторопил его я. ‒ Немецким агентам удалось наладить связи со Штюрмером, Белецким [16] и одним из руководителей Синода – Скворцовым. Совместными усилиями они вышли на Распутина, взгляды которого касательно ведения войны давно известны, с тем, чтобы тот склонил царицу к мысли возглавить движение за мир с Германией. Есть сведения, что эта миссия не составила для Распутина труда. ‒ Это точно известно? ‒ с сомнением спросил я. ‒ Ну, поручиться на сто процентов тут никто не может, ‒ признался Освальд. ‒ А сроки известны? ‒ Говорят про начало декабря и будто скорее всего дворцовый переворот состоится 6 то есть 19 декабря в день тезоименитства императора. Заговорщики попытаются убедить Его Величество отречься в этот день от трона в пользу наследника при регентстве Александры Федоровны, которая, не будучи связана лично никаким словом перед союзниками, издаст манифест о заключении сепаратного мира и проведении реформ ввиду тяжелого положения России. – Вы говорите, все назначено на 6 декабря, если император согласится уступить трон. Ну а что, если нет? – предположил я. – Тогда, надо полагать, его устранят, и никакое согласие не потребуется, – мрачно проговорил Феликс. – Я должен в это поверить? – усомнился я. – Нет уж, извините! Можно что угодно говорить про Аликс, но она на такое не пойдет никогда. Она действительно любит Ники. Это все вздор! – Но власть она любит еще больше, напомнил Феликс. – и, не забывай, она не в состоянии критически переосмысливать идеи своего *духовного наставника* и выполнит все, что он потребует. – Да, пожалуй, ты прав, – пробормотал я. – А если это так, боюсь, на размышления у нас осталось не так много времени. На ум мне пришло то, о чем судачили теперь в Ставке: записка, которую Протопопов, якобы, представил Ники на рассмотрение, где он излагал свои взгляды на то, что, принимая во внимание бедственное положение страны, следовало бы уже несколько месяцев назад сообщить союзникам, мол продолжать войну для нас не представляется возможным, пора начинать переговоры о мире. В случае же отказа союзников от переговоров, России следовало бы выйти из войны, став нейтральной страной. Сколько правды было в этом слухе, я не мог поручиться, и потому упоминать о нем не стал. ‒ Ну, а что же Маклаков? ‒ поинтересовался я после паузы, как можно более непринужденно. ‒ Развеял он твои страхи? ‒ Вполне, ‒ с удовлетворенной полуулыбкой ответил Феликс. ‒ Известно ли тебе, Митя, что в Своде законов Российской империи имеется особая глава по твою душу, под названием, кажется, «Обязанности Членов Императорского дома к Императору»? ‒ Что-то такое припоминаю. И что же? ‒ Так вот, там есть статья… Статья… ‒ Феликс порылся в кармане и извлек несколько измятый клочок бумаги, из которого стал преувеличенно торжественно зачитывать: ‒ Статья 222. Царствующий Император, яко неограниченный Самодержец во всяком случае имеет власть отрешать неповинующегося от назначенных в сем законе прав и поступать с ним яко с преслушным воле монаршьей. ‒ Ничего не понимаю, ‒ помотав головой, признался я. ‒ Можешь пояснить, почему это для нас важно? ‒ Потому, мой дорогой «преслушный воле монаршьей», что, как объяснил мне Василий Алексеевич, эта самая статья фактически выводит членов царской фамилии из общего права, и правом для них, то есть для вас, является исключительно воля императора. Теоретически, я тоже являюсь членом императорской фамилии, но через Ирину этот мой статус не столь однозначен, и при большом гневе с той стороны я не мог бы быть уверен в своей неприкосновенности перед судом. И тут нам на помощь приходит статья 207, в которой сказано, ‒ он снова обратился к своей бумажке: ‒ «Все соучастники в преступлении или проступке судятся в одном суде, именно в том, коему подсудны главные виновные или в ведомстве коего находится большее число обвиняемых. Но если один из участников в преступлении или проступке подсуден высшему, а другие низшему суду, то дело о всех обвиняемых подлежит решению высшего суда.» ‒ То есть… ‒ начал было я неуверенно. ‒ То есть, вашим участием в деле обеспечивается изначально парализация машины правосудия, ваше императорское высочество, ‒ весело заметил Освальд. ‒ Ну, Василий Алексеевич был не настолько оптимистичен, ‒ поправил его Феликс. ‒ По его мнению, судебный устав Александра II ограничивает волю монарха в области суда, оставляя за ним право помилования, но только после вынесения решения по делу. То есть, судопроизводства не избежать, а дальше нам остается уповать только на милость императора и на его сантименты в отношении своего воспитанника. ‒ Последнее время он ко мне весьма расположен, ‒ похвастался я. ‒ И я прилагаю все усилия к тому, чтобы это так и оставалось. А что твои визиты к Распутину? ‒ спросил я, покосившись на Освальда и Сухотина, и с досадой понимая, что отчаливать они не намерены. ‒ Есть что-нибудь, заслуживающее внимания? ‒ Мое «лечение» продолжается, ‒ с ехидной улыбкой ответил Феликс. ‒ Доверие его ко мне, кажется, возрастает. Знаешь, мы теперь иногда подолгу с ним беседуем. Он, как будто, даже считает меня своим другом, полагает, что я уверовал в его божественную миссию. Во всяком случае, не находит нужным передо мной скрываться. Министром предложил меня сделать, да так уцепился за эту идею, что я насилу отбился. ‒ В самом деле?! Вот это новости! Надо было соглашаться! ‒ хохотнул я. ‒ Он сперва обижался. Думал, я сомневаюсь в его власти, а потом угрюмо заметил, что я прямо уникален в своем роде, потому что все другие только и делают, что о чем-то его просят. Я не удержался и спросил, как он эти просьбы исполняет, он ответил, что посылает этого просителя к министру или другому важному лицу с запиской, чтобы устроили, а то и прямо в Царское. Я прикинулся дурачком, говорю: а слушают ли вас министры. И тут он даже оскорбился. Все, говорит, ведь они мной и поставлены, как же им меня не слушаться! Знают, что, стоит им пойти против меня, мигом место потеряют. Сам премьер, и тот не смеет мне поперек дороги становиться. И дальше пошла похвальба тем, как все его боятся и завидуют, что он в смазных сапогах по царским-то хоромам разгуливает. А все, мол, от того, что гордости у них лишней много, а от гордости весь грех. Богу, дескать, тот угоден, кто гордыню свою усмирить способен. И он поведал мне, как, по его мнению, это делать надо. – И что там за способ такой хитрый? – Вожу, говорит, я таких барынь гордых в баню. Приведу их туда и говорю: раздевайся и мой меня, мужика. Я аж онемел на какое-то время, а потом спрашиваю его, неужели соглашаются? А он на это, с гаденькой такой ухмылкой: «Ну, ежели которые начнут жеманиться, кривляться, у меня с ними расправа короткая. Разложу ее поперек лавки и употреблю по прямому ее бабскому назначению, тут вся гордыня и соскочит. А то рот хером заткну, чтобы не верещала, небось пожалеет, что вымыть его мне прежде отказалась». – Каков мерзавец! – пораженно воскликнул Освальд, я же оторопело молчал, не в силах вымолвить ни слова. – Нахваливал мне еще Бадмаева, – продолжил свой рассказ Феликс. – и снадобья его, на основе трав, и когда я спросил, лечат ли ими наследника или кого-то еще из августейшей фамилии, признался, что и государь, и наследник эти снадобья по настоянию Распутина получают, причем втайне от Федорова, который всего этого знахарства не признает, поэтому императрица пичкает Его Величество втихомолку каким-то чайком, и от этого чая в нем, по выражению «старца» Божья благодать разливается, на душе мир делается, и все ему хорошо, и все весело, а большего, мол, ему и не надо, потому что, пока он так весел, спокоен и рассеян, мы сами чудесным образом все устроим. Что, спрашиваю, именно, вы намерены устроить. И тут он мне открытым текстом выдает: довольно воевать, довольно крови пролито; пора всю эту канитель кончать. Что, немец разве не брат тебе? Господь говорил: «Люби врага своего, как любишь брата своего». А какая же тут любовь? Но государь все артачится, «видно опять его кто-то худому научает». И тут я его спросил, а что же он станет делать, если государь на своем настоит. Это предположение как будто даже возмутило его своей невозможностью, и он меня прямо обрубил, что все равно все будет сделано так, как он скажет, а после императора на отдых в Ливадию отправят цветочки выращивать, а на трон Александру Федоровну регентшей при малолетнем наследнике посадят. ‒ Знаете, вот я теперь вспомнил, как пожаловался однажды Ники в Ставке по возвращении из столицы, что от всех тамошних интриг нервы у меня вконец взвинчены и прямо сердце не на месте. Я то пытался подвести разговор к тем невозможным настроениям, что бродят в стране, но он не дал мне шанса. Вместо этого пришлось выпить каких-то капель, что он мне накапал в чай. Сказал, что их ему Аликс прислала, и они ему всегда чудесно помогают. Так вот я после этих капель весь вечер был, как чумной. Ровным счетом ничего не соображал… Правда, справедливости ради отмечу, что не уверен, от капель ли то было, или виной пара бутылок водки, выпитых после в офицерском собрании. ‒ Да уж, серьезная погрешность у вашего эксперимента может быть, ‒ иронично заметил Освальд. ‒ Как бы то ни было, такая откровенность Распутина прямо поразительна, ‒ пробормотал я, несколько сконфуженный, и уж пожалев о своей собственной откровенности. ‒ Он в тот вечер выпил много вина, и его явно несло, ‒ пояснил Феликс. ‒ Так что он продолжил разглагольствовать уже без моих вопросов. Сокрушался, что так неудачно тогда его эта Гусева ножом пырнула, а то бы он и вовсе не допустил кровопролития. Превозносил мудрость Александры Федоровны, которая, с его слов последнее время всем и управляет и, как он говорит, обещает первым своим единовластным решением Думу разогнать. Но в этот момент в дверь позвонили. Оказалось, он забыл о какой-то назначенной встрече и теперь забеспокоился, как бы его визитеры меня не увидели. Я согласился переждать этот визит в его кабинете. Из передней доносились голоса нескольких человек. Распутин провел их в столовую. Я осторожно приоткрыл двери и через переднюю и открытые двери столовой увидел, как он, небрежно развалившись, сидел за столом в компании человек пяти или семи, и что-то с важным видом им рассказывал. Некоторые из них что-то быстро заносили в свои записные книжки, друге читали какие-то бумаги. – О чем они говорили? ‒ нервно спросил Сухотин. – Увы, разговаривали в полголоса, и я совершенно ничего не мог разобрать, ‒ развел руками Феликс. – Но вы разглядели лица этих людей? Как они выглядели? ‒ пытливо поинтересовался он. – Разглядел, но могу лишь сказать, что лица эти были неприятные, но ни одно из них не было мне знакомо. У части из них был ярко выраженный еврейский тип, другие же, как мне показалось, походили на немцев, и все это сборище в целом производило впечатление встречи заговорщиков или шпионов. Я думаю, это и были те самые «зелененькие», о которых рассказывал Распутин. Вообразите, только, в этой скромно обставленной комнате с иконой Спасителя в углу и царскими портретами по стенам, прямо на моих глазах решалась судьба многомиллионного народа! А я пребывал в полной беспомощности, не в силах сделать что-либо, чтобы помешать их гнусным планам! Речи Феликса, его свидетельство о преступных связях Распутина, о его участии в злодеяниях, ведущих к погибели страны, произвели на меня впечатление холодного душа. Признаюсь, доселе я в некотором роде воспринимал затеянное нами как игру, не слишком горел всем этим и не слишком верил в то, что мы воплотим свои замыслы в жизнь. Теперь же участь моя была решена. И я до сих пор гадаю, не было ли рассказанное в тот вечер всего лишь байкой, на какие Феликс был так горазд? Не сляпал ли он все это преднамеренно, зная, каких именно струн следует коснуться, чтобы задеть меня за живое, зная, как сильно он нуждается в моем соучастии? Говорю я это потому, что когда все рухнуло и к власти пришло Временное правительство, то учредили следствие по делу Распутина, имевшее прямой целью доказать его темное влияние на государственные дела и одурманивание единоличного правителя России. Однако же, комиссия Временного правительства, несомненно, предвзято настроенная, не смогла обнаружить никаких доказательств связи «старца» с германской разведкой или получения им крупных сумм из сомнительных источников. Судя по всей добытой комиссией информации, ничьим шпионом он не являлся. Утешая себя, замечу все же: несомненно, то, что Распутин оказался стержнем, вокруг которого плели интриги не только германофилы, но и настоящие немецкие агенты. При этом, нельзя исключить присутствия германской агентуры в его прямом окружении, состоявшем из авантюристов наподобие скандального банкира Мануса или «князя» Андроникова, вынырнувшего после октябрьского переворота в роли начальника кронштадтской ЧК и затем расстрелянного за хищение конфискованных у «буржуев» ценностей. Однако меня по сей день не покидает мысль, что мы прикончили невиновного, и что во всяком случае, такой жуткой смерти и посмертия он не заслуживал. Но все мы крепки задним умом. А в тот момент я решил, что прикидывать и анализировать, пожалуй, довольно. Надо действовать. И чем скорее, тем лучше. – Знаешь, Феликс, ‒ решительно заметил я, ‒ после того, что ты рассказал о своих встречах с Распутиным, у меня не остается сомнений, что в нем скрыто все зло, и главная причина всех несчастий России. Не будет Распутина, не будет и той сатанинской силы, в руки которой попали Ники и Аликс. Теперь, когда мы убедились в том, о чем прежде только подозревали, можно ли даже мысль допустить о том, чтобы щадить эту гадину, которая, при своем неограниченном влиянии, предательски губит Россию и династию?! И я спрашиваю себя, есть ли хоть один честный человек, который не пожелал бы искренно его погибели? – Следовательно, вопрос не в том, господа, нужно ли вообще уничтожить Распутина, а только в том, сможем ли мы взять на себя эту ответственность? ‒ добавил Сухотин. – Я полагаю, ответ очевиден, ‒ отозвался Феликс, по-педантски одергивая манжету. – Стало быть, дело за деталями, ‒ подытожил Освальд. – В таком случае, хочу заметить, что первоначальный наш план, застрелить Распутина у него на квартире, представляется мне весьма неудобным, ввиду того напряженного состояния, в котором находится страна. Посудите сами, господа, война в полном разгаре, армия готовится к наступлению, и факт открытого убийства Распутина может быть истолкован как демонстрация против царской семьи, ‒ высказался Сухотин. – Согласен, ‒ поддержал его Освальд. ‒ Момент слишком опасный для открытого выступления. Распутин должен сгинуть таким образом, чтобы никто не знал, куда и при каких обстоятельствах он исчез. Причастные к этому исчезновению, тем более, должны оставаться неизвестными. – У тебя, может быть, есть какие-то более конкретные предложения? – несколько нервно поинтересовался Феликс. – Мы уже обсуждали, что для убийства можно использовать мой дворец. Я помню, Митя, твои возражения по поводу близости полицейского участка и городовых, – упредил он мое замечание. – Я думал над этим и, как мне кажется, если стрелять в подвале, то наверху ничего не будет слышно. Впрочем, это можно заранее проверить. – И ты считаешь, он такой идиот, что вот так вот просто по собственной воле спустится в подвал? – Обстановка, мой дорогой, творит чудеса, – самодовольно заверил Феликс. – При соответствующей отделке и интерьере он даже не поймет, что спустился в подвал. Я создам там такой уют, что его бдительность будет безмятежно дремать, как в колыбели. Меня больше беспокоит другой вопрос: как выманить его из его логова и затащить ко мне? Под каким таким предлогом? Согласитесь, будет довольно странно, если я ни с того ни с сего стану зазывать его к себе в гости. – Ну, здесь нам не придется изобретать велосипед, – сказал Освальд. – Мы просто воспользуемся его всем известной слабостью. Заманим его обещанием благосклонности прекрасной дамы. – Дамы? – переспросил я. – Вы предлагаете теперь посвятить в дело еще и какую-то даму? Но надобно найти такую, чтобы сочувствовала вполне нашей идее и притом умела держать язык за зубами. Ну, хорошо, положим, я могу обеспечить присутствие дам на нашем решающем вечере, – добавил я, вспомнив о Марианне, которая все равно уже была в курсе наших дел, и, кажется, пока что успешно сохраняла это знание втайне. Во всяком случае, до моих соучастников слухи об этом пока не дошли, что вызывало во мне некоторый оптимизм. – Но как гарантировать, что дамы эти будут во вкусе Гришки, то есть, будут для него достаточно притягательными, чтобы притупить его звериную бдительность?  – Ирина, – проговорил вдруг задумчиво Феликс. – Он уже несколько раз просил меня познакомить его с ней. – Ну нет! Не хватало только впутывать в это еще и Ирину, связывать ее имя с этой грязью! – возразил я. – А мы и не станем впутывать, – ухватился за идею Освальд. – Ей вовсе необязательно даже об этом знать. Более того, ей не обязательно даже быть в городе. Она спокойно может оставаться в Крыму, в неведении о том, как помогла в деле спасения страны от темной силы. Достаточно того, чтобы мерзавец поверил, что приглашен ею, и что она его ожидает. – А ведь ты прав, Оззи! – поддержал его Феликс. – К Ирине он, пожалуй, поедет с охотой, и даже не придется объяснять, почему отъезд его из квартиры ко мне следует сохранить втайне. Таинственность, пожалуй, даже больше убедит его в реальности грядущей встречи с Ириной, доброе имя которой необходимо уберечь. – Не нравится мне все это, – признался я. – Как-то это, воля ваша, гадко воспользоваться ее именем без ее согласия. – Ну, хорошо, чтобы умастить твою щепетильность, я могу с нею поговорить. Уверен, моя жена возражать не станет, – заверил меня Феликс. – А если станет? – Тогда мы попросим тебя привести своих «дам», – ответил он, с какой-то неприязнью выделив это слово, как будто понимал, что речь идет не о каких-то там нейтральных дамах. – Ну, хорошо. А что мы будем делать с телом? – рассуждал дальше я, украдкой поглядывая на часы и прикидывая, есть ли еще шанс добиться от Феликса сегодня благосклонности и думая, признаться, больше о его гладком, жарком теле, мечущемся подо мной, нежели о хладном трупе грязного мужика. – Его ведь как-то нужно будет сокрыть. Замуруем в подвальной комнате твоего дворца? – Ты что, совсем спятил? – поинтересовался он, приподняв брови. – Мы, все-таки, живем не в готическом романе. – В самом деле? – иронично улыбнулся я. – А последние несколько месяцев очень на это похоже. – От тела надо, конечно избавиться, и как можно более радикально. Неплохо было бы его сжечь, а пепел развеять по ветру, – предположил Сухотин. – Да-да, и устроить ритуальные пляски папуасов вокруг горящего трупа, – забавляясь, прокомментировал Феликс. – Господа, я погляжу, с фантазией у вас все в порядке, но давайте-ка вернемся к реальности. – Простейший и вернейший способ избавиться от тела – утопление в реке, – веско и с пугающим знанием дела заявил Освальд. – Достаточно найти походящее место необходимой глубины и надежно привязать к телу груз. Я полагаю, к городе на Неве за местом дело не встанет.

***

– Митя, мне страшно, – проговорил Феликс, и перевернулся на спину. Он весь раскраснелся и взмок от моих бурных ласк, но на лице сохранилось сосредоточенное, напряженное выражение. – Иди ко мне, радость моя, я тебя успокою, – хрипло прошептал я, протянув руку, чтобы обнять его. К моему удивлению, руку мою он с раздражением оттолкнул. – Прекрати! – Но я всего лишь… Феликс, я так соскучился. Имею я право рассчитывать на некоторое твое внимание после того, как мы так долго не виделись? – Неужели, тебе мало было? – Пока что в самый раз, но если б после страсти ты подарил мне еще немного нежности… – попытался я умаслить моего злюку. – Неужели не видишь, что мне не до того?! – огрызнулся он. – Ну что, что тебя беспокоит? – Я вдруг понял, что не готов пойти на плаху, если дело до того дойдет. И я уверен, что меня не пощадят. Пообещай… нет, поклянись, что не оставишь меня в этом, что пойдешь со мной до конца! – Феликс, я уже раз сказал, – закатил я глаза. – Мне кажется, излишним повторять. И, прости, но твои сомнения прямо оскорбительны. – Я просто вижу, как ты несерьезен, – упорствовал он. – Тебе все это кажется какой-то игрой, но мы на пороге решительных действий. – Я отлично это понимаю, – как мог, терпеливо, заверил его я. – Но не могли бы мы хоть ненадолго забыть об этом? – Я не могу думать ни о чем ином, – помотал он головой. – Кажется, в постели должны приходить более интересные мысли, – недовольно пробормотал я, решительно садясь, прислонившись к спинке кровати. – Ты просто животное какое-то! – огрызнулся он, недобро на меня покосившись. – А ты просто одержимый со своим Распутиным! В самом деле, сколько можно все сводить к нему?! – Вот видишь! А еще говоришь, что у меня нет повода для беспокойства. Ты уже теперь наигрался в это и ищешь повода отступить, – заявил он, злобно сверкнув глазами и тоже садясь. – Феликс, если я дал согласие, я не отступлюсь ни за что. Если хочешь, я даже сделаю это один. Сам. Хочешь? Я убью его ради тебя, – я говорил серьезно, со спокойствием, неожиданным для себя самого, заставившим его замереть во внимании. – Правда? Ты правда готов на это? – спросил он совсем уже другим голосом. Колючие мгновение назад глаза теперь смотрели на меня заинтересованно, и на дне их медленно разгорался знакомый мне, столь пленительный огонь. – Правда, – заверил я его, склонив голову набок, вслед за чем решительно притянул его к себе. На сей раз возражений не последовало.

***

В этот период общественные деятели усиленно добивались согласия императора на то, чтобы кабинет министров нес ответственность не перед ним, а перед членами Государственной думы. Еще в августе пятнадцатого года московская Городская дума послала Ники телеграмму с ходатайством об учреждении министерства общественного доверия. Тогда настаивали на том, что объединение всех сил и всей воли народной для ускорения победы в войне возможно лишь при немедленном формировании правительства ответственного перед Государственной думой, составленного из лиц, пользующихся доверием страны. Позднее была предложена более умеренная формула правительства «Кабинета общественного доверия». Предполагалось, что Кабинет этот будет назначаться императором из лиц, которым доверяло большинство Думы и Государственного совета. При этом, министры кабинета должны были отвечать за свои действия исключительно перед государем. Государь меж тем и слышать ни о чем подобном не желал. Теперь же положение Ники становилось все более тяжелым. Верные слуги таяли, а число оппозиционно настроенной публики росло. Главную роль в обществе стали играть члены Государственной думы, мнения которых принимались как непреложные истины. Великосветские кумушки умилялись духовным сближением с народом, достигаемым благодаря увеличению власти общественных сил. Наконец, даже члены правительства стали придавать громадное значение их одобрению и поддержке. В такой ситуации некоторые члены Семейства сочли своим долгом обратиться к Ники с советами касательно мер, необходимых к принятию. Увы, эти попытки открыть глаза вызывали в лучшем случае досаду, в худшем – гнев. Находясь под несомненным гипнозом, он не мог и не хотел ничего менять. Монотонность жизни в ставке всколыхнулась, таким образом, в ноябре шестнадцатого благодаря вереницей визитов к императору, призванных убедить его в губительности распутинского влияния и необходимости отстранения его от трона в кратчайшие сроки, а также внедрить в его голову мысль о министерстве общественного доверия в той или иной форме. Каждый из таких визитов сопряжен был с проблесками надежды и завершался в выгребной яме отчаяния, в которую он повергал всех свидетелей его, сохранивших способность к здравому размышлению.

Выход Пуришкевича

Возвращаясь в тот раз из Петрограда, я знал, что в мое отсутствие Георгий и Сергей Михайловичи, вместе с Кириллом Владимировичем с нетерпением ожидали приезда туда с докладом члена Думы Пуришкевича. Они намеревались перехватить его до встречи с императором, назначенной на 3 ноября, и выяснить, готов ли он донести до своего государя горькую истину и осветить ту правду, которая от него скрывалась, но которую видела вся Россия. Задуманный перехват им вполне удался. В результате проведенной великими князьями обработки, Владимир Митрофанович сильно отклонился от первоначальной темы своего доклада и обращение его по своему характеру сделалось сугубо антираспутинским. Насколько мне известно, речи о министерстве общественного доверия не заходило. Впрочем, толку от этой встречи, как и от предшествовавших воззваний Бимбо не было никакого. Разве что, высказав то, что высказал, прямо в лицо императору, Пуришкевич как бы застолбил за собой право выступить несколько позже со схожими заявлениями с трибуны Государственной думы. Хотя, я бы не удивился, если б выяснилось, что на знаменитое антираспутинское выступление с трибуны спровоцировала его встреча с Николаем Михайловичем, пригласившим его к себе сразу после возвращения из Ставки. Бимбо тогда во многих словах поведал думцу о недавнем своем разговоре с императором и зачитал письмо с критикой вмешательства Аликс и Гришки в политическую жизнь страны, источал обаяние и всячески распушал перья, в общем, блистал в полную силу. Делалось все это, разумеется, не случайно. Николай Михайлович уже, без сомнения, во всех деталях был посвящен болтуном Феликсом в планы устранения «старца», и знал, что его свежеиспеченный родственничек ищет сообщников с именем и влиянием. Кажется, не в силах остаться совершенно в стороне от такого рода скандальной заварушки (хоть и не рискуя попасть в самый ее центр), Николай Михайлович решил помочь, чем мог, опосредованно, и если вдруг запахнет жареным, то потом просто отойти в сторону. Своими пламенными речами он растравил импульсивного Владимира Митрофановича на мысли определенного толка, поселив в его беспокойном мозгу idee fixe, изгнать которую оттуда было непросто. Обеспокоенность Бимбо встретила полное сочувствие в пылкой душе убежденного монархиста и нашла свое бурное выражение на думской трибуне 19 ноября. Бимбо же встретился с Феликсом сразу после того, как обработал Пуришкевича, изложил ему свои впечатления от беседы и настоятельно рекомендовал присмотреться к энергичному депутату, который, казалось, мог пойти на авантюру подобного рода, а неприкосновенность, даруемая ему его мандатом, пришлась бы весьма кстати, в случае неудачи с секретностью заговора. И пока Феликс обмозговывал разумность откровенного разговора с Пуришкевичем, тот буквально во всеуслышание заявил о своей позиции, прервав колебания моего друга. Впрочем, я забегаю вперед.

Слово дяди Николаши

7 ноября, с Кавказа в Ставку прибыли великие князья Николай и Петр Николаевичи. К визиту дяди Ники, настропаленный дражайшей супругой, ежедневно забрасывавшей его письмами, понятно, настроен был заранее враждебно и не ожидал от этой встречи ничего хорошего. В Ставке говорили даже, что Николаю Николаевичу (которому шестого числа стукнуло 60 лет) было нарочно назначено прибыть 7 ноября, чтобы доставить ему неудобство, заставив провести в вагоне день своего рождения. Внешнее впечатление от визита осталось благоприятным, и деликатность и приличие во время визита ничем не были нарушены. Но, подчеркну, то было лишь внешнее впечатление. Решающая беседа имела место перед самым отъездом визитера, и о содержимом ее мне поведал протопресвитер Шавельский, с которым Николай Николаевич совещался в преддверии этого важного разговора, прося ввести его в курс дела и настроений, а также после него, безнадежно махнув рукою. Сперва Николай Николаевич попытался развеять давнее недоверие к себе, устыдив августейшего племянника за то, что тот позволил убедить себя, будто дядя Николаша хотел свергнуть его с престола. Он заверял Ники в своей всегдашней преданности, которую воспринял от отца и предков, и прямо высказал, что оскорблен подобным подозрением. Ники в ответ лишь молчал и пожимал плечами. При виде этой безответности, Николай Николаевич решил оставить тему задетого своего самолюбия и перешел к предостережению от дальнейшего промедления с ответственным министерством. «Неужели ты не видишь, что ты теряешь корону? Опомнись, пока не поздно! Если уж не жалеешь себя, пожалей хоть Алексея!» ‒ воззвал он, обрисовав катастрофическое положение, в которое все более скатывалась страна. Все было тщетно. Имеющий уши уже никого не слышал, кроме разве что двух голосов, громче всех вещавших ему из столицы, и даже на таком колоссальном расстоянии, заглушая собою все прочие.

Отчаяние Михаила

В тот свой ноябрьский визит я навестил в Гатчине Мишкина, которому изрядно нездоровилось и потому он безвыездно засел в своем супружеском гнездышке. Оказалось, Михаил был в курсе политических событий в Петрограде, осведомляемый во всех подробностях своим адъютантом бароном Врангелем. Застряв вдали от фронта, ненавидевший бездействие младший брат императора был преисполнен решимости принести пользу хотя бы в тылу, и разговор наш как-то сам собою перетек в обсуждение скандала в Думе и негодования против «старца». ‒ Кто-то должен, наконец, довести до сведения Ники, что правительству не нужно бороться с Думой и общественным мнением, что наступил момент, когда необходимо дать ответственное министерство, что вакханалия непрерывной смены министров до добра довести не может, а отстранение от слаженной работы общественных сил на пользу войны поведет ее, по меньшей мере, к проигрышу! Что, наконец, в армии ненависть к Штюрмеру чрезвычайная! ‒ громыхал Миша, дорвавшись, видимо, до благодарного слушателя. ‒ Да, ты тысячу раз прав. Теперь у нас общий голос – удаление Штюрмера и установление ответственного министерства, и эта мера считается единственною, которая может предотвратить общую катастрофу. Однако ж, я удивлен твоей горячностью, Мишкин, ‒ позволил себе заметить я. ‒ Прежде тебя вопросы такого рода, как будто, мало интересовали. ‒ А я как раз поражаюсь твоему, Дмитрий, спокойствию! ‒ возмущенно заметил он. ‒ Разве ты не понимаешь: если Штюрмер, а также ставленники Распутина Протопопов и Раев, вместе с непопулярными в Думе Треповым и князем Шаховским не будут удалены, то в Думе произойдет взрыв, который сделает неизбежным ее роспуск! А за роспуском последуют волнения, которые могут перерасти… ‒ он скривился от спазма в желудке и смолк, пережидая приступ боли и тяжко дыша. ‒ Ну и что мы с тобой можем с этим поделать? ‒ пожал я плечами, с беспокойством на него поглядывая. ‒ Брось, люди и позубастее нас пытались избавить Ники от влияния Гришки, и все, чего добились – направили огонь на себя лично. – Не то, чтобы я не был готов пожертвовать собой, если б от этого был толк, а так – к чему? ‒ Тут ты прав, Дмитрий, ‒ Миша откинулся в кресле и расслабился, вертя в руках какую-то безделушку, кажется, боль отступила, хотя он был бледен и лоб его покрылся бисеринками пота. ‒ И я прямо не знаю, как быть, ‒ он закусил губу, задумчиво глядя в окно, и вдруг, будто встрепенулся от внезапной замечательной идеи. ‒ Слушай, а что, если нам с тобой прямо сейчас взять твой мотор и вместе поехать к Гришке на Гороховую, да и покончить с ним?! ‒ коварно сверкнув глазами, предложил он, и я на секунду представил, как страшен он должен был быть в окружении своих черкесских головорезов в минуту боя, с вот этим вот блеском в глазах, и с какою легкостью мог бы выхватить шашку и отсечь голову проклятому исчадию ада. ‒ Почему нет? ‒ осклабился я, закуривая. ‒ Я готов. Иди, одевайся. Не поедешь же ты вот так, в домашнем. Все-таки, дело государственной важности… ‒ А если серьезно, то я намерен написать Ники письмо, ‒ заявил он, опять помрачнев. ‒ По-моему, лучше говорить с ним лично, ‒ заметил я и, махнув рукою, добавил, ‒ Хотя и это все пустое. Толку не будет. ‒ Лично… Я ехать пока не могу, ‒ понуро отозвался Мишкин. ‒ Сам видишь, здоровье не к черту, а от тряски в поезде боль становится безостановочной и невыносимой. ‒ А проект письма у меня уж набросан. Хочешь взглянуть? ‒ Ну, разумеется, ‒ кивнул я. Он принес мне из кабинета измятый и испещренный пометками и исправлениями лист бумаги, на котором из-за многочисленных перечеркиваний с трудом можно было что-то понять. Я долго хмурился, вчитываясь, пока он сидел рядом и нервно грыз губы, следя за выражением моего лица. ‒ Мне нравится вот это «…мы стоим на вулкане и малейшая искра, малейший ошибочный шаг мог бы вызвать катастрофу, а потому нельзя идти на конфликт с представительным строем и необходимо удалить наиболее ненавистных лиц»… ‒ выбрал я почти наугад. ‒ Да ты, кажется, находишь все это смешным? ‒ поспешил обидеться Миша. ‒ Ну что ты! Напротив! Я серьезен, как никогда. И ты даже не представляешь, насколько… ‒ заверил я, изо всех сил стараясь не проболтаться о наших с Феликсом разговорах. ‒ Вот только, как я уже сказал, толку от этого не будет. Впрочем, попробуй. Говорят, капля камень точит. Вдруг твоя капля станет последней и… переломит спину верблюду… или как там?.. Ну, или одевайся, в самом деле, мой мотор под окнами, и дуем на Гороховую! ‒ я подмигнул ему, и Миша невесело рассмеялся: ‒ Идем лучше чай пить, ‒ предложил он. ‒ Кажется, пора.

Красный Крест и Просвещение

9 ноября к Ники пробился член Государственного совета и глава Красного Креста в России Кауфман, который в октябре посетил в Киеве вдовствующую императрицу и беседовал с нею о внутреннем положении в стране, получив тем самым ее благословение, а потом, уже перед самой аудиенцией, заручился поддержкой протопресвитера Шавельского. Занимая не столь прочное положение, как предыдущие бунтари, этот смельчак дерзнул высказать государю требование ограничить влияние Распутина и, будто бы, между прочим, сказал, что если тот верит ему, то должен разрешить пойти и убить Гришку. Уверяли, что Ники в ответ расплакался и обнял Кауфмана. Лично мне в это верится с трудом. В особенности, учитывая последствия аудиенции. Беседа эта, в отличие от прочих, закончилась не вполне безрезультатно, однако же, отнюдь не с тем финалом, ради которого затевалась. В начале декабря Кауфман, не без происков Аликс, был лишен должности главы Красного Креста, а в январе 17-го – и членства в Государственном совете. Итак, надежды на то, что беседы с Ники столь разных людей откроют ему глаза и принесут свои плоды, пошли прахом. Мы стояли на пороге революции, умы повсюду были возбуждены, а доверие исчерпано, но он упорно отказывался что-либо замечать, и только слушал, что пела ему Аликс, давно утратившая связь с реальностью и зациклившаяся на непогрешимости чертова «божьего человека». Свершилась, правда, одна долгожданная подвижка. 9 ноября Ники отправил-таки в отставку председателя Совета министров Штюрмера, заменив его Треповым. Впрочем, и на эту перемену он решился не ранее одобрения дражайшей женушки из Петрограда. Дума к этому назначению отнеслась весьма доброжелательно. Главное, однако, осталось неизменным – никакого ответственного министерства даровано не было. В тот же день, на время болезни, Алексеева на посту начальника Штаба Верховного главнокомандующего сменил Гурко, а заседания Думы были прерваны на 10 дней. Череду антираспутинских визитеров в Ставку замкнул приехавший в первой половине ноября преемник Кауфмана на посту министра просвещения либерально настроенный граф Игнатьев, желавший подать в отставку. Обратив внимание Ники на публичное безответственное заявление Протопопова о том, что армия располагает продовольственным запасом на четыре года, прямо охарактеризовав его как преступление и попытку стравить армию и народ. Ники в ответ будто бы заметил, что теперь его глаза открыты, и просил Игнатьева вернуться к своим министерским обязанностям. Игнатьев попытался убедить других министров и генералов говорить при встречах с императором о необходимости удаления Протопова и Распутина, но попытки эти были пресечены приездом в Ставку императрицы. Через два дня Игнатьев снова подал прошение об отставке, которое вновь не было удовлетворено. Забегая вперед, отмечу, что желанную отставку он получил лишь после убийства Гришки, попытавшись на аудиенции в декабре убедить Ники посмотреть на случившееся не как на преступление, а как на милость Божию.

Сандро убеждает отца, а Феликс идет слушать Пуриша

В середине ноября Сандро встретился в Киеве с моим отцом, долго и детально говорил об опасности, нависшей над монархией и, стало быть, над всей Россией, перечислял упреки в адрес Ники и Аликс и заключил, что все беды, по его мнению, коренились в Распутине. Недоумевающе выслушав его пламенную речь, отец осторожно поинтересовался, к чему, собственно, весь этот разговор, и не без удивления узнал, что все Семейство, во главе с вдовствующей императрицей, рассчитывает на него, видя в нем делегата от их имени. ‒ Во мне?! ‒ изумился отец. ‒ Но почему? ‒ Сам посуди, кому, как не тебе говорить с ним о таких деликатных вещах? У кого из нас есть шанс быть выслушанным? Ты ‒ самый близкий ему из родни и самый любимый, притом единственный живой из дядьев. Из Киева отец ехал в Петербург, где во дворце Андрея Владимировича было решено собрать семейный совет из Владимировичей и Михайловичей. Кстати сказать, толстяк Бимбо на совете этом наотрез отказался присутствовать, заявив, что уже высказал свое мнение Ники, а, узнав от своего брата Сандро, что планируется написать коллективное письмо от имени великих князей об опасности вмешательства супруги императора в дела управления страной, категорически отказался таковое подписывать, полагая, что оно вызовет лишь недовольство – и больше ничего. ‒ А ты что думаешь по поводу этого коллективного протеста, Дмитрий? ‒ спросил меня Феликс, когда мы вместе с ним сидели в гостиной у Бимбо. ‒ По-моему, мера эта теперь уже слишком запоздала, ‒ ответил я. ‒ Она имела бы смысл, скажем, полтора года назад, теперь же все это будет слишком похоже на страх перед Думой. Теперь, кроме ответственного министерства, ничего не остается. ‒ А я полагаю, ‒ веско заявил хозяин дома, ‒ что самые близкие, я имею в виду Минни, Ольгу и Ксению, должны проявить инициативу, пригласить лучшие медицинские светила для врачебной консультации и отправить Аликс в удаленный санаторий для серьезного лечения. Вот так-то! Вместе с Вырубовой или без нее, это уж как угодно. И вся недолга! И нечего огород городить! ‒ Бессмысленно отсечь у гидры правую голову, не отсекая левой, ‒ решительно заявил Феликс. ‒ Пока Распутин остается в силе, устранения одной Аликс будет мало. Впрочем, и устранив Гришку, нужно будет идти дальше… ‒ Вы в своем уме? ‒ поинтересовался я, пораженный ходом их мысли. ‒ Как вы вообще это себе представляете? Думаете, Ники будет просто сидеть сложа руки, наблюдая, как его ненаглядную увозят в дом скорби?! ‒ Хотелось бы выслушать твои предложения, а то ты только и знаешь, что критиковать, ‒ прошипел в ответ Феликс, сделав такое злое лицо, что я прямо опешил. ‒ Знаете, молодые люди, я намерен завтра быть в Думе, ‒ прервал нашу зарождающуюся перепалку Николай Михайлович. ‒ Хочу послушать выступление нового председателя Совета министров, и я горячо рекомендую вам сделать то же самое! ‒ Это почему же? ‒ отстраненно поинтересовался я, совершенно не имея намерений ломать собственные планы ради каких-то нудных политических прений. ‒ По моему мнению, Трепов ‒ единственный человек, который может покончить с черной шайкой, ежели Дума выразит ему доверие, ‒ веско заявил Бимбо. Посмотреть на Трепова я, разумеется, не пошел. Было еще на что тратить отпускные дни. Зато Феликс внял совету старика и провел многие часы на зрительских местах в Таврическом дворце. Не знаю, произвел ли на него впечатление Трепов, но имевшее место в тот же день антираспутинское выступление Пуришкевича сразило его наповал. Уже на следующий день Феликс встретился с Владимиром Митрофановичем, довольно легкомысленно, даже не прощупав почву, чуть не с порога вывалив на него свою идею о необходимости убийства Распутина. Лично мне казалось, что к тому моменту мы могли совершить задуманное и своими силами. Я не понимал, чего ради Феликс втягивал в заговор все новых сообщников. Единственное объяснение, которое приходило мне тут на ум ‒ он никак не мог решиться воплотить свои идею в жизнь. Вернее, в смерть. Нескончаемые поиски и варианты добавочных исполнителей, которыми он жонглировал, создавали видимость деятельности и в то же время отсрочивали страшившую его развязку. Кстати сказать, будь он с самого начала решительно настроен, пожалуй, не возникло бы необходимости во мне, и я так никогда и не узнал бы о том, что он замышляет, пока не прочел бы об этом в газетах. Чуть ранее не увенчалась успехом попытка заманить в заговор кадета Маклакова. Но Василий Алексеевич все же сыграл свою роль, отговорив Феликса прибегать к услугам наемных убийц, резонно рассудив, что взяв с него плату, наемники тут же побегут докладывать обо всем в «Охранку». Именно с этого дня Феликс остановился на плане самостоятельного исполнения всего дела, и не отставал от меня, настойчиво втягивая в свою затею в качестве щита перед правосудием. У него к тому моменту уже был готовый на все поручик Сухотин, которого Феликс завербовал, когда тот оправлялся в госпитале Зинаиды Николаевны после серьезного ранения и контузии, полученных во время тяжелых позиционных боев на Северном фронте в 15-м, и Освальд, согласившийся ему помогать с подозрительной легкостью, явно преследуя какие-то свои, до сих пор не до конца ясные мне цели. Но уже и заручившись моей поддержкой, имея в своем арсенале Освальда и Сухотина, Феликс, как будто, не был доволен составом своей команды. Ему, словно бы, необходима была поддержка авторитетного «взрослого», на роль которого ни один из нас претендовать не мог. Эта статусная фигура была почему-то страшно важна для него, и только она могла утвердить его в правоте и правильности совершаемого действа. Без нее затеваемое убийство смотрелось, как ни крути, опрометчивым финтом импульсивных молокососов. Нет, не таким манером хотел Феликс войти в историю. Давно одержимый идеей устранения Распутина, о которой, как я позднее понял, без устали талдычила Зинаида Николаевна, кажется, прямо загипнотизировавшая своего сына, Феликс долгое время метался в поисках попутчиков, способных встать с ним плечом к плечу, помочь советом и, наконец, подсказать, где найти исполнителей. Боюсь, он наделал немало шума уже в ходе этих изначальных поисков, несомненно привлек к себе излишнее внимание и при этом, увы, нисколько не продвинулся в своем деле. Как-то во время завтрака у Бимбо, с которым Феликс за время женитьбы на Ирине (приходившейся Николаю Михайловичу племянницей), успел довольно коротко сойтись, хозяин, заметив, что гость его чем-то не на шутку удручен, без труда выпытал у него причину его волнения. ‒ Милый мой, что вы можете поделать, когда все правительство и лица, близко окружающие государя, сплошь состоят из ставленников грязного проходимца? ‒ принялся утешать Бимбо. ‒ Единственное спасение – убить этого мерзавца, но, к сожалению, на Руси не находится такого человека… Если бы я не был стар, то сам бы это сделал, но нынче мне такое уж не по силам. Простое ли это совпадение, перст Судьбы или хитрая комбинация самого Бимбо, который, вернувшись из Ставки, после неудачного разговора с Ники, сам был в поиске единомышленников антираспутинцев, но только в тот же день он принял у себя Пуришкевича, и почему-то разговор их вышел на ту же тему, что беседа с Феликсом ‒ влияние Распутина и императрицы. Случайность? Ха! Николай Михайлович был слишком хорош в тонком искусстве ведения беседы, чтобы допускать в этом деле случайности! И уже назавтра старый интриган телефонировал в Юсуповский с загадочною фразой: «Мне кажется, я нашел вам союзника». Феликс тогда еще не был знаком с Пуришкевичем, но, кажется, сделал мысленную зарубку на память, продолжая самостоятельные изыскания. И вот 19 ноября Пуришкевич выступил в Думе со своей разоблачительной речью, и судьба тяжкой поступью направилась по нашему следу. На заседании том присутствовал дядя Бимбо, пришедший от речи в неописуемый восторг, и Феликс, пришедший туда по его совету. Но если Бимбо, довольный тем, что, сыграв свою роль в падении Штюрмера, услышал глас продолжателя своего дела, публично раздавившего руководившие Штюрмером силы, отбыл на другой же день в Баку на охоту, то Феликс закусил удила, телефонировал Владимиру Митрофановичу и предложил встретиться. Встреча эта случилась 21 ноября в 9 часов утра и завершилась скоропалительным согласием депутата принять участие в авантюре с уголовным душком.

Общий сбор

Феликс был в восторге от своего приобретения и поспешил представить нам нового единомышленника. Для этого он вполне открыто собрал нас всех у себя во дворце, кажется, начисто забыв о мерах конспирации. Наверное, следует сказать несколько пояснительных слов о Пуришкевиче, дабы понятно было, что это за птица. В ту пору он в особом представлении не нуждался. Имя его было настолько на слуху, что долетело и до меня, не особого специалиста по части всей этой политической шахматной доски. Пуришкевич был когда-то земским деятелем в Бессарабской губернии, от каковой и избирался в Государственную думу. Истый монархист, он принимал, тем не менее, деятельное участие в работе органа, главной задачей которого было ограничение самодержавия, то бишь, будучи всею душою за монархию, он, по сути, денно и нощно способствовал ее ослаблению на деле. Не знаю, как в нем уживались эти две сущности. Должно быть, не очень, поскольку некое внутренне напряжение то и дело прорывалось в откровенно неврастенических всплесках. Но даже и без всплесков этих ежеминутно заметно было, что в нем будто клокочет готовый извергнуться вулкан: в жестах, в темпе речи, в мимике, во всем ощущалось, что им всецело и беспрестанно владеет какой-то нервный подъем, буквально сжигая его изнутри. Он ни минуты не мог покойно сидеть в кресле, все порывался подняться и начать мерять комнату шагами, а когда все-таки ловил себя на этом и усаживался, то прямо изводился, да так, что становилось его жалко. Меня он сходу отнес к категории «представителя династии» и ни в каком ином ключе воспринимать уже, кажется, не мог. Его, прямо-таки фанатичный монархизм, заставлявший его почти что с подобострастием воспринимать каждое мое предложение и идею, благоговейно замолкать, вслушиваться, когда я начинал говорить, даже несколько пугал меня. В итоге я поймал себя на том, что в его присутствии тщательно взвешиваю каждое слово и вообще необходимость высказаться, не желая выставить дураком ни его, ни себя самого, ведь эти горячечные поддакивания как бы заостряли внимание на моей персоне и жирной чертою подчеркивали то, что я имел неосторожность сболтнуть. Словом, Пуришкевич произвел на меня противоречивое впечатление. С одной стороны, энтузиазм его был заразителен и внушал уверенность в собственных силах и веру в правоту замысла, с другой, казалось, он прямо пребывает в каком-то экстазе при мысли о грядущем убийстве, и это настораживало, наводя на подозрение, что такой в запале способен спороть горячку и испортить все дело (как, кстати сказать, потом и вышло). Мои робкие попытки донести эту мысль до остальных успехом не увенчались. Их общее мнение было такое, что участие думца в заговоре придает ему вес и значимость. Ну, я и отступился. Между прочим, выслушав описание нашего предварительного плана, Владимир Митрофанович внес дельное замечание. Вопрос о том, каким образом мы намерены понять, что отравленный мужик действительно мертв, поставил нас в тупик. В теории было ясно, что надобно послушать биение сердца и попытаться прощупать пульс, но вряд ли кто-то из нас когда-либо сталкивался с необходимостью практического применения этих навыков и мог доверять себе в том, жив человек или все-таки мертв. И вряд ли кто-то из нас готов был провернуть все это с распростертым неподвижным потенциальным трупом. Меж тем, частично мертвый труп мог бы в процессе транспортировки к месту забвения очухаться и поднять ненужный шум. Добивать его на всякий случай после яда как-то еще никто из нас не мечтал. Напрашивался вывод: не худо было бы, чтобы в заговоре участвовал специализированный медик, способный с определенностью зафиксировать смерть. Получив подтверждение своим догадкам, Пуришкевич немедля заявил, что у него имеется кандидат, в котором он уверен вполне, и которого может нам представить в самое ближайшее время. Кандидатом этим был некий доктор Лазаверт ‒ старший врач его санитарного поезда. Владимир Митрофанович заявил, что доверяет ему, как себе самому, как будто этого было достаточно. Я, к примеру, и Пуришкевичу-то доверял не вполне, а уж этого самого Лазаверта никто из нас знать не знал и слыхом о нем не слыхивал. Вводить в заговор настолько случайную фигуру казалось мне по меньшей мере легкомысленным. Но единодушно было решено встретиться с ним назавтра же в этом самом санитарном поезде, что и было исполнено. Следует отдать ему должное, на предателя или доносчика доктор не походил, однако, подозрений на то, что в этой груди бьется львиное сердце, тоже не закрадывалось. Когда все мы обменялись многозначительными кивками и взяли с него слово молчать о том, что будет ему сейчас рассказано и предложено, независимо от его решения, видно было, что потенциальный подельник изрядно сдрейфил и очень желал сдать назад, но не знал, возможно ли теперь, когда все зашло так далеко. В итоге помогать нам он согласился, но особого рвения присоединиться к нашему делу я в нем не заметил. Скоропалительно утвердили окончательный план действий. Феликс приезжает забрать Распутина с Гороховой под предлогом встречи с Ириной, на моторе, управляемом Лазавертом (изначально рулить должен был я, но кое-у-кого возникли мысли, что Распутин может, чего доброго, меня узнать, что-то заподозрить и поднять тревогу). По приезде в Юсуповский дворец, «старца» угощают отравленным лакомством, доктор констатирует смерть, тело упаковывается и вывозится к проруби, где и потопляется. В случае, если Распутин почему-либо откажется отведать растворенного в еде и вине яду, придется применить огнестрельное оружие. Ввиду этой вероятности, исполнение приговора в любом случае должно происходить в подвале дома Феликса, откуда выстрелы будут не слышны или, во всяком случае, сильно приглушены. ‒ Кстати же, господа, а где именно вы намерены утопить тело? ‒ спросил Пуришкевич, когда весь наш блестящий план был проговорен. ‒ Боже мой, да не все ли равно? ‒ пожал плечами я. ‒ Мы с вами, Владимир Митрофанович, в Северной Венеции, вы разве забыли? Вода кругом. Выбирай любой мост на вкус и отправляй гадину в вечное плаванье. ‒ Да, но надобно учитывать, что Венеция наша северная, а морозы теперь стоят такие, что все в Петрограде и его окрестностях реки, речки и каналы покрыты толстым слоем льда, и придется еще подумать и подыскать место, свободное от ледяной коры. Полагаю, вам неохота среди ночи прорубать нужную прорубь самостоятельно, либо метаться в панике с остывающим трупом, ‒ иронично заметил он. ‒ Черт возьми, а вы правы! Об этом я не подумал. ‒ Стало быть, придется еще несколько помедлить с приведением плана в исполнение, ‒ сказал Пуришкевич, довольный своим ценным вкладом в общее дело. ‒ Мы с доктором Лазавертом объедем окрестности Петрограда и проведем основательную рекогносцировку тех мест, которые могли оказаться подходящими. ‒ Мы с Дмитрием Павловичем со своей стороны тоже могли бы подыскать что-нибудь, тогда к следующей встрече у нас будет больше вариантов. Словом, обсудим, сверим мнения и выберем, ‒ предложил Феликс. ‒ Так ведь, Митя? ‒ Да, почему бы и нет. ‒ Крайне нежелательно привлекать к этому постороннего шофера, ‒ нахмурился Пуришкевич. ‒ К чему нам шофер? ‒ обиделся за меня Феликс. ‒ Дмитрий сам прекрасно водит. ‒ Вот как?! Ну, это меняет дело. – Что ж, господа, я полагаю, не лишним будет отметить это историческое событие. Не желаете ли выпить за успех нашего предприятия? – с веселым облегчением от наступившей, наконец, определенности, предложил наш радушный хозяин. – Почему бы и нет, черт возьми?! – поддержал его Сухотин. – Хммм… вот только слуг я распустил из соображений конспирации, – спохватился Феликс. – Я помогу тебе, – вызвался я, имея к тому, разумеется, свои резоны – остаться хоть ненадолго с ним наедине. В винном погребе было холодно, как в могиле, и Феликс долго не мог отыскать, где зажигается свет. В итоге я, в попытке посодействовать ему в этом вопросе, спихнул со стойки неудачно подвернувшуюся под руку бутылку. Когда помещение было-таки освещено, мы обнаружили, что по полу разлилась кроваво-алая лужа. – Что ж, эта лоза умерла напрасно, – констатировал Феликс, комически-печально вздохнув. – Упокой Господь ее душу. – Аминь, – согласился я и тут же, без перехода, задал, наконец, давно мучивший меня вопрос: – Послушай, ты уверен, что довериться этому Лазаверту было хорошей идеей? – Не понимаю, что тебя смущает? – нахмурился Феликс. – Если Пуришкевич доверяет ему, а мы доверяем Пуришкевичу, то почему бы и нам не перенять это доверие? – Ну, например, потому, что Лазаверт – не Пуришкевич, во-вторых, я, знаешь ли, и в Пуришкевиче не вполне уверен. По-моему, у него язык без костей. – Вот как? Что же ты раньше молчал? – удивился Феликс, придирчиво осматривая бутылки в поисках подходящего вина и даже не глянув на меня. – Я, собственно, не молчал, да только меня никто не слушал, – возразил я, последовав за ним вдоль рядов ячеек, из которых соблазнительно торчали пыльные горлышки бутылок. – И потом, речь идет все же не о том, чтобы доверить кому-то какую-то там личную тайну или нечистоплотный секрет. Мы вверяем этим двоим свою свободу, может быть, даже жизнь, и так легкомысленно, так скоропалительно. А ведь они оба, и в особенности Лазаверт этот, в сущности первые встречные. – Не преувеличивай. Пуришкевича знает вся Россия. А с Лазавертом Оззи был немного знаком, и потом разузнал о нем больше. Не накручивай себя. Нам не о чем беспокоиться. – А тебе не кажется, что Рейнер как-то подозрительно много и многих знает? – сощурился я, почему-то переходя на шепот, хотя здесь-то нас точно некому было подслушивать. – Вот теперь я точно начинаю опасаться, что у тебя развилась паранойя, – хмыкнул Феликс, скользнув по мне ироничным взглядом. – Нет, ну ты скажи мне, какой ему интерес во все это впутываться? – не отставал от него я. – Почему бы тебе самому у него не спросить? Вы, кажется, прямо не разлей вода стали, пока я был в разъездах. – Что? С чего ты это взял? – Кирилл Владимирович рассказал Бимбо, что встретил вас вместе в своем теннисном клубе, Серж Зубов зубоскалил, что мол заметил вас в фойе Мариинского, и разговор у вас шел, хоть и прилюдный, но до того интимный, что он не решился подойти, а Берти Стопфорд видел вас в ресторане, что-то увлеченно обсуждавших, наконец, твой сводный братец Бодя столкнулся с ним, когда тот выходил из твоего дворца. – Не знал, что ты общаешься с Бодей, – удивился я. – При мне он беспрестанно навеличивает тебя исчадием ада и средоточием всех возможных пороков, так что не похоже, чтобы он был к тебе расположен. – Это просто его особая манера быть расположенным. Впрочем, не переводи стрелки, – справедливо упрекнул меня Феликс и добавил с неожиданной лукавой нежностью. – Да нет же, ты пойми, я ведь совсем не против вас с Оззи. Мне только не нравится, что вы это делаете исподтишка, у меня за спиной. Вот что гадко. И вообще, я хотел бы посмотреть на это, –  мечтательно добавил он. – В голове не укладывается, как у вас там это происходит, но должно быть чертовски красиво. – Феликс, ты несешь чушь! – возмутился я, отчаянно кривя душой. – Мы встречались, потому, что я должен был быть в курсе происходящего, я тебя вечно не было в городе, когда я приезжал. Он передавал мне все последние новости и только. – Да-да, конечно, я тебе верю, – покачал он головой с комической серьезностью. – Ты должен мне верить. Все так и есть, – настаивал я в изрядном замешательстве, не вполне понимая, как мне принять такую его реакцию, ведь я-то ожидал ревнивой ярости в случае разоблачения. – Но неужели тебе ни разу эта мысль не приходила в голову? – спросил я, в новой попытке отвлечь его от скользкой темы. – Какая, солнце мое? – Феликс был раздражающе спокоен и равнодушен. – Чего ради Освальду впутываться в эту историю? У него разве своих проблем не хватает? – Митя, да он просто хочет помочь другу, вот и все! – скучно пожал плечами Феликс. – Просто? Ты сказал просто? Освальд и это слово – две вещи несовместные. – Пффф! – фыркнул Феликс. – Так ты только ради этого вызвался со мной спуститься в погреб? – уточнил он, вроде бы разочарованно. – Чтобы обсудить то, что давно уже решено? Ты не находишь, что теперь довольно поздно это переигрывать? Мы не можем теперь вот выйти и отослать всех по домам. Как ты себе это представляешь? «Господа, заговор распущен, мы вам не доверяем и намерены искать других сообщников!» – Между прочим, ничего смешного в этом нет, – огрызнулся я. – Я совершенно серьезен, а ты тут комедию ломать вздумал. – Честно говоря, я думал, ты просто хотел уединиться, – обронил Феликс и глянул на меня несколько даже игриво, как будто пытаясь отвлечь меня от подозрительности. Это было уже интересней. – Как видишь, я учел твое недавнее раздражение касательно моей темпераментности и нетерпеливости, и решил отныне дожидаться в стороне знака, когда ты будешь готов забыть о Распутине и уделить мне немного внимания, – в тон ему ответил я, хитро щурясь и не удержавшись от улыбки, и тут, сделав еще шаг к нему, неосмотрительно вляпался в винную лужу, чертыхнулся и попытался отереть подошву сапога о незапятнанную часть пола. – Sangre de Toro – бычья кровь, – пробормотал Феликс, носком ботинка подпинывая осколок бутылки так, чтобы удобней было прочесть надпись на этикетке. – Хммм… Может быть, это как раз то, что нам нужно? – Стало быть, бычья? – уточнил я, прихватив его за подбородок и заставляя развернуться к себе. – Ну, как по мне, на быка он не потянет. Так, скажем, назойливая шавка. – Чертов кобель, – прошептал Феликс, тяжко вздохнув, и погладил меня по взбухшему между ног бугру. – Тебя, кажется, жутко возбуждает убийство… – Вовсе нет. Меня возбуждаешь только ты, – возразил я, благодарно подаваясь бедрами навстречу движениям его щедрой ладони. – И в особенности, когда ты прекращаешь строить из себя неприступную крепость, утомленную многочисленными осадами. – Придется потерпеть. Нас там ждут, – лукаво прошептал Феликс, и попытался отвести руку. – Ничего, подождут немного, – остановил его я, накрыв ладонь Феликса своей ладонью и возвращая беглянку туда, где ей было самое место, и где ей были так рады. – Митя, это никуда не годится, – упрекнул он меня, и в голосе его звучала уже явная готовность сдаться. – Ты чертовски прав, – закивал я. – Никуда не годится! Почему мы все время делаем это в спешке?! Я совсем припер его к стене и пошел в лобовую атаку, рассчитывая на эффект внезапности и психологическую неготовность противника к силе напора. Феликс заметался в моих руках, не предпринимая, впрочем, настоящих усилий к тому, чтобы вырваться. – Я не… вот черт! Да, вот так, – залепетал он. – Здесь! Правильно! Иди ко мне. Ну иди же! – в голосе послышалась требовательность и слабая попытка вернуть себе инициативу. Черта с два! – Давай, развернись ко мне спиной, – потребовал я, руками побуждая его к действию, и он повиновался с волнующей поспешностью. Жесткий белоснежный воротничок преграждал мне доступ к его нежной шее, и я кончиком языка вскальзывал под него, жадно вылизывая там, где только доставал, солоноватую от пота кожу. – Митя! Митя! – изнемогал Феликс от недостаточности этой вороватой ласки. Он раздевался торопливо, нетерпеливо, прогибался под моими оглаживаниями, подставлялся под них, чтобы мне было удобней, вскрикивал и всхлипывал, и дрожал и искал моей близости. Я отдался делу во всей полноте. Я забыл обо всем на свете. Я отбросил сомнения и подозрения. Имело значение лишь то, что он позволяет вытворять с собой все эти невозможные вольности и то, как они его захватывают. Наша обоюдная пылкость не оставила шанса сделать это соитие хоть сколько-нибудь длительным. Электрическая встряска разрядки и сменившее ее опустошение наступили скорее, чем хотелось бы. К тому же, там, наверху, нас ждали наши бедные сообщники, должно быть давно умиравшие от жажды и начавшие уже задаваться вопросом, где это нас так долго носит. Я нехотя и довольно вяло возвращал себе пристойный вид, откровенно любуясь Феликсом. Разморенный, безвольно расслабленный, он был теперь на редкость хорош. Как же досадно, что нужно было возвращаться в реальный мир и снова строить из себя коварного и собранного заговорщика! – Убери эту дурацкую улыбку, – приказал мне Феликс с наигранным недовольством. – Если ты так выйдешь на публику, все поймут, чем мы тут занимались. Он стоял, обессиленно привалившись к стене со спущенными до колен брюками и все никак не мог совладать с дыханием. Голос его был слаб и прерывист и злость, которую он силился изобразить, выходила совершенно неубедительно. – Не могу, – сказал я, продолжая разглядывать его со счастливым и нежным оскалом. – Я так счастлив теперь! И потом, никто ничего не поймет. У них просто фантазии на такое не хватит. – То есть, ты у нас, стало быть, самый отъявленный фантазер во всей Российской Империи? – Феликс, не будь злюкой!

Пастырь и фрейлина

Удаление Штюрмера никак не могло удовлетворить жаждущие преобразований слои населения. От Ники ожидали много более решительных мер. Однако 13 ноября Аликс приехала в Ставку, и намерения его проводить дальнейшие изменения в правительстве (ежели таковые имелись) были пресечены. Надо ли удивляться, что отношения между императорской четой и свитой сделались крайне напряженными, даже враждебными. И поскольку переломить ее влияние не представлялось возможным, оставалось только воздействовать на саму Александру Федоровну. С этой мыслью, во время пребывания Аликс в Ставке, протопресвитер Шавельский несколько раз просил ее о встрече, но неизменно получал отказ. Она, как видно, предпочитала прятать голову в песок, будто боясь убедительности его речей. Отчаявшись, он решил говорить хотя бы с Вырубовой. ‒ Любопытно, что за мнение вы вынесли из этого разговора, отец Георгий? ‒ поинтересовался я у него после. Он глубоко и обреченно вздохнул, махнул рукой, как будто не нашел даже сперва слов или не хотел говорить вовсе о столь безнадежном деле, потом все же удрученно произнес: ‒ Там закрыли глаза, закусили удила и твердо решили безудержно нестись вперед к пропасти, слушаясь только той, убаюкивающей их стороны. ‒ Полагаете, что без толку потратили время? ‒ осведомился я. ‒ Беседой своей я делу пользы не принес ‒ это точно. Себя вот еще дальше от них оттолкнул… ‒ голос его, и вся наружность были воплощением апатии. ‒ Нет, ваше императорское высочество, дальнейшие разговоры просто не имеют смысла. Что ж, по крайней мере, я могу быть спокоен, что исполнил свой долг. ‒ Может быть, и я свой исполню… ‒ задумчиво проговорил я. ‒ Что вы имеете в виду? ‒ поинтересовался он. ‒ Не хочу пока говорить ‒ спугну удачу, ‒ улыбнулся я ему, стараясь вселить в протопресвитера хоть сколько-нибудь оптимизма. Кто бы еще одарил этакой благостью меня самого!

Даки

В день моего возвращения в Ставку 20 ноября Ники встречался с председателем Думы Родзянко, однако политических последствий их беседа не имела. В Ставке все как будто ожидали друг от друга решительных действий, но никто ничего не предпринимал. Находившиеся там на тот момент – Сандро, мой отец и Сергей Михайлович, собираясь узким кругом переливали из пустого в порожнее, рассчитывая, почему-то, перестановкой слов в своих сентенциях вызвать долгожданные перемены. Даже на разговор с Ники больше никто не решался. Или же все отчаялись извлечь из этого пользу. 25 ноября Ники и Аликс отбыли в Петроград, и уже на следующий день после их прибытия встречи с императрицей добилась жена Кирилла Владимировича Виктория Федоровна, которую в семействе называли Даки. Ее наивная вера в то, что после всех прочих, чьи слова разбились о каменную стену, именно она, которую Аликс, в общем, никогда не жаловала, сможет заставить эту феноменально непрошибаемую женщину прислушаться ко все возрастающему возбуждению в обществе и устранить его причины, ‒ была растоптана самым жестоким образом. Даки был оказан самый холодный прием, а когда она осмелилась вымолвить то, ради чего пришла, то Аликс принялась третировать ее, как гимназистку. Ей даже не позволили договорить, довольно резко порекомендовав не вмешиваться не в свои дела. Мало того, грозно поднявшись со своего кресла, бледная как полотно и неподвижная, как монумент (только подрагивали руки, терзавшие батистовый платок), Аликс прямо заявила Даки, будто бы ей точно известно, что та состоит в сговоре с английским послом и ее собственной сестрой, Елизаветой Федоровной, с целью устранения Распутина Через несколько дней после этой потрясающей выволочки, как будто бы затем, чтобы подтвердить подозрения августейшей сестрицы, в столицу и в самом деле приехала тетя Элла. Замечу, кстати, что то была последняя встреча двух сестер, которым совсем скоро предстояло встретить свой мученический конец порознь друг от друга, и тем трагичнее была жуткая ссора, вспыхнувшая между ними, и поставившая точку в их отношениях. После фиаско супруги в Александровском дворце, Кирилл вызвал к себе Пуришкевича и в ходе долгого и обстоятельного разговора пытался выяснить у Владимира Митрофановича, прославившегося своим антираспутинским выступлением, настроения тех общественных групп, в которых тот вращался. Пуришкевич поведал нам с Феликсом об этой встрече с величайшим раздражением. Как истый монархист, он не мог позволить себе открыто критиковать представителей династии, но за сдержанным гневом его явственно читалось отвращение к ветви Владимировичей, явно не оставлявших мысли о том, что корона когда-нибудь может перейти к их линии. ‒ Имейте в виду, господа, на всем протяжении нашего разговора, его императорское высочество не прекращал попыток раскусить, отношусь ли я лично отрицательно лишь к правительству Императора, или же оппозиционность моя поднимается выше. Услышав эту новость, я даже присвистнул: ‒ Вот так-так! Полагаете, ему что-то известно, и интерес к вашей особе возник не на пустом месте? ‒ Кто знает, ‒ пожал плечами Пуришкевич. ‒ Я предпочел сделать вид, что считаю его лишь следствием моего фурора в Думе. Как бы то ни было, по-видимому, мое направление его не удовлетворило. Он понял, что со мною осуждать государя не приходится, а поняв это, очень быстро прекратил разговор, который сам начал в этой области. Я, однако же, вынес твердое убеждение, что он вместе с Гучковым и Родзянко затевает что-то недопустимое в отношении Государя, но что именно – я так и не смог себе уяснить. ‒ Час от часу не легче, ‒ пробормотал я. ‒ Ежели это в самом деле так, то мы должны действовать на опережение, господа. Промедление смерти подобно. Надобно выбить у их заговора опору из-под ног, лишить их повода наговаривать на государя! Сколько мы можем тянуть! Действовать надо! ‒ Тише, Митя, тише, ‒ урезонил меня Феликс. ‒ В таком серьезном деле без надлежащей подготовки никак нельзя. ‒ Феликс, мы готовимся уже… Знаешь, я сейчас вспомнил то, что Освальд говорил о заговоре с целью отречения Ники, ну, помнишь, я тогда ему еще не поверил? Может быть, вышло наше время на подготовку? Впрочем, он упоминал шестое декабря, а в это время Ники точно уже будет в Ставке. Вряд ли способности Аликс к убеждению простираются так далеко. Но ведь есть и другие интересанты. ‒ Так когда же? ‒ Я думаю, не позднее середины декабря. ‒ Успеем ли все завершить? ‒ Должны успеть.

Две сестры

Примерно в это же время большой переполох в обществе наделало письмо к Аликс, написанное фрейлиной княгиней Васильчиковой. Софья Николаевна, видимо, написала его в приступе какой-то экзальтации, на двух листочках из блокнота, причем, совершенно не заботясь о стиле, и эти листочки блокнота в первоначальном их виде были запечатаны в конверт и тотчас же брошены в почтовый ящик. Впрочем, с отправленного письма была, как ни странно, сделана копия. Васильчикова с детской наивностью полагала, будто имеет право обратиться к императрице чисто по-человечески, вне рамок придворного этикета. Лейтмотивом послания было горькое сожаление о том, что государыня, отклоняясь от своего прямого назначения – служить делами благотворительности и раненому воинству, – непрестанно вмешивается в политические дела России и постепенно старается захватить в свои руки все влияние в правящих кругах. Стоит отметить, что в сумбурном этом воззвании не было сделано ни одного намека на роль Распутина при дворе и при Аликс. Не было также допущено ни одного бестактного выражения. Во всяком случае, графиня Воронцова-Дашкова, вдова бывшего министра двора, в совершенстве знавшая придворный этикет, прочтя копию злополучного письма, не нашла в нем ничего некорректного. Аликс, однако, ощутила себя смертельно оскорбленной, потребовала положить предел выступлениям по ее адресу и, наконец, отнестись к ним со всей строгостью. И уже через три дня, по настоянию Александры Федоровны, княгине было рекомендовано покинуть Петроград и отправляться в ее имение в Новгородской губернии. Помимо высылки наивной «бунтарки», в результате этого инцидента князю Васильчикову, как лицу, ответственному за поступки супруги, объявили Высочайший выговор. Что характерно, на защиту опальной четы внезапно встал Фредерикс, не допустивший снятия с Васильчиковой шифра фрейлины, заявив, что императрица не может отнимать то, чего сама не дала, а по поводу намерения отнять знаки шталмейстера у князя Васильчикова пригрозил, что снимет в таком случае свои аксельбанты. Надо сказать, ссылка Васильчиковых вызвала глубочайшее сочувствие наиболее консервативных высших слоев петербургского общества, придерживавшихся, к слову, определенно монархического образа мыслей. Говорят, перед отъездом в их дом совершили демонстративное паломничество чуть ли не все члены Государственного совета. В поддержку гонимой выступили и придворные дамы. Было даже составлено коллективное обращение в ее защиту, под которым подписалось около двухсот человек. Словом, удаление Васильчиковых из Петрограда придало письму, и так получившему широчайшую огласку, еще большую остроту, и если можно было как-то весомо напоганить самой себе в ситуации со злополучным письмом, то Аликс сделала для этого все, что могла. Между прочим, фамилия Васильчиковых уже была прежде связана со скандалом на почве писем императорской чете, когда родственницу Софьи Николаевны, Марию Александровну Васильчикову в январе 16-го года лишили звания фрейлины и выслали из Петрограда за обращение к Ники, содержавшее призыв к сепаратному миру с Германией. Что-то не давался этому семейству эпистолярный жанр. Стоило бы какой-нибудь гадалке рекомендовать им держаться подальше от перьев и чернил. Что было много хуже, в конце ноября – начале декабря оппозиционные речи зазвучали и в Государственном совете, и на Съезде объединенного дворянства. Тогда же, как я уже упомянул выше, прибыла в Петроград тетя Элла, предприняв последнюю попытку устранить Распутина, не прибегая к насилию. Она явилась в Александровский дворец, как ей казалось, с миром, но младшая сестра, готовясь к встрече, заранее опустила забрало, зная о настроениях Елизаветы Федоровны. Воззвания, с которыми она обратилась к Аликс, не особо отличались от уже высказанных ранее другими членами Семейства. Разве что, о «старце» она была осведомлена много лучше прочих от бывшей фрейлины Аликс Тютчевой, удаленной от двора за антираспутинские речи, и на этом основании привела, надо полагать, более убедительные аргументы, опровергнуть которые было не так просто. Начав говорить со всей любовью к сестре, стараясь убедить ее в слепоте и умоляя выслушать предостережения ради спасения семьи и страны, тетя Элла сама не заметила, как разговор между ними начал стремительно принимать весьма решительный и жесткий характер. Полагая трусостью умолчать о том, что знаешь и чувствуешь, она высказала сестре все свои страхи и тревогу, переполнявшую ее сердце. Но на ремарку ее о том, что Распутин истерзал общество, скомпрометировал императорскую семью и ведет династию к гибели, что настроение в Москве мрачное, на грани восстания, что настоятельно необходимы срочные перемены, Аликс парировала твердолобой аксиомой, что Распутин великий молитвенник, что все, что о нем толкуют – одни только сплетни, и попросила более не касаться этого предмета. Тетя Элла, тем не менее, попыталась продолжить, и была грубо оборвана на полуслове. ‒ Вспомни судьбу Людовика XVI и Марии-Антуанетт, ‒ пророчески бросила Елизавета Федоровна на прощание младшей сестре. Мы с Феликсом с нетерпением ждали ее возвращения, чтобы услышать о результатах беседы, не особо, впрочем, надеясь на благоприятный исход. Наконец, она вошла в комнату, дрожа и вся в слезах, долго не могла вымолвить ни слова. Я поднес ей стакан воды, и она никак не могла из него отпить ‒ такою сильною была бившая ее нервная дрожь. ‒ Тетя Элла, боже мой, не пугайте нас, что стряслось? ‒ потребовал я. – Она… она… она выгнала меня, как собаку! ‒ воскликнула Елизавета Федоровна, давясь подступающими рыданиями. ‒ Бедный Ники, бедная Россия! ‒ Неужели же, нет никакой надежды образумить ее? ‒ в замешательстве проговорил я. ‒ А как вы… как вы нашли ее состояние? Вы полагаете, она… в здравом рассудке? ‒ Совершенно помешанная, ‒ прошептала Елизавета Федоровна, отчаянно глядя прямо перед собой, будто и сама пребывала не вполне в своем уме. На другое утро из Царского пришла короткая записка, в которой Аликс просила сестру немедля уехать из города. Во встрече с императором, о которой просила тетя Элла, ей было отказано под предлогом его большой занятости. Вечером 1 декабря, на другой же день после приезда, Елизавета Федоровна послушно отбыла в Москву. Аликс и девочки, впрочем, приехали проводить ее. Больше они не встречались. Никогда. Как, впрочем, и я с ними со всеми. ‒ Что вы намерены предпринять теперь, тетя? ‒ поинтересовался я, когда мы отправлялись на вокзал. ‒ Последовать примеру Жанны д’Арк, ‒ отвечала она с улыбкой. ‒ Какому именно? ‒ непонимающе нахмурился я. ‒ Когда я бываю раздражена тем, что не со всей готовностью верят в то, что я желаю сказать во имя Божие, я уединяюсь и молюсь, ‒ с нарочитой кротостью промолвила она, и прибавила то, от чего у меня мороз по коже пошел. ‒ Хочу провести *все это время* в святых местах – Сарове и Дивееве. Буду молиться за вас, мои дорогие. Да укрепит вас Господь, ‒ и она перекрестила меня и Феликса, благословляя на убийство. Она, конечно, знала о наших планах.

Последний штрих

            Погода была чертовская. Холод стоял такой, что воздух был как бы мутным от бледной морозной дымки, и дышать этим воздухом было прямо больно. Деревья, стены домов, ограждения набережных, все вокруг было покрыто пушистой шубой инея. Когда проезжали мимо Исаакиевского собора, то он выплыл из белесой мглы, словно призрак – колоннада и купол в лебяжьем пуху.             – Фика, не довольно ли? – взмолился я. – Уже три часа кряду колесим.             – Не капризничай, ваше высочество! – строго осадил меня он.             – Да какие там капризы! Слыхал, какой звон стоит?             – Какой еще звон? –не понял он. – Ничего не слышу.             – Это потому, что ты сволочь бездушная, глухая к чужим страданиям. Слышишь? Динь-динь!             – Митя, ты чокнулся что ли? – непонимающе растерянно улыбнулся Феликс.             – Нет, просто яйца себе насквозь проморозил, и вот они теперь на каждой колдобине звенят. Динь-динь! – Ради Отечества можно и потерпеть, – менторским тоном заметил Фика и потерся щеками о мех поднятого воротника пальто, на своем примере демонстрируя, что вот он же терпит. Я хмыкнул и буркнул: – Не бережешь ты меня! Я императору пожалуюсь! – Хаха! – Смешно ему! А как я потом с такими ледышками род Романовых продолжать буду? Как?! Мать твою так! – выругался я, когда мотор в который раз занесло на оледеневшем коварном повороте, и я едва удержал в озябших руках рулевое колесо. – Следи за своим языком, продолжатель династии, – посоветовал Феликс. – Да ну его к дьяволу, Фика, в самом деле? Не все ли равно, где мертвечину топить? Мы вот уже присмотрели с десяток мест. Хоть бы и на самой Мойке, чтоб далеко не таскаться. Ночью все равно никого на улице не будет. Невелика птица, чтоб ради него свалиться с пневмонией. – Не скрипи, обещаю, это последнее место, и потом домой. И уж я тебя так согрею, что ты ни о чем жалеть не станешь. – Как же! Дождешься от тебя, – проворчал я. Мы и в самом деле покатались уже изрядно, всматриваясь в каждую прорубь Невы, речонок и болот под Петроградом и оценивая степень их пригодности для нашего славного дела. Но Феликс настоял на том, чтоб проведать еще одно местечко за городом на Старой Невке у моста, ведущего к островам. Приехав туда, мы убедились, что искомая прорубь наличествует и в весьма приличном состоянии – то есть, настолько широкая, что вряд ли схватится льдом, и притом явно используемая и подновляемая. Возвращались обратно уже в синих ранних зимних сумерках. К этому моменту я до того окоченел, что меня даже трясло крупной дрожью, и ни о чем ином думать уж не мог, как о стопке водки, а потом еще одной стопке водки, в надежде, что это спасет меня от неминуемой смерти вследствие переохлаждения. Я злился на Феликса, что тот устроил из нашей поездки прямо нескончаемый круиз по водным артериям столицы и окрестностей, не думая о том, как мало у нас осталось времени побыть по-настоящему вдвоем, ведь завтра утром мне отбывать в Ставку. Я, однако, об этом молчал. Он и без того постоянно напоминал мне, какое я животное, и какие исключительно низменные у меня к нему интересы. Обсуждали мы, вместо насущной сей темы, увиденное, и оба пришли к выводу, что в сущности пригодны для нашей цели лишь вот это последнее место, да еще один канал, идущий от Фонтанки к Царскосельскому вокзалу, плохо освещаемый по ночам, где тоже имелась вполне приличная прорубь. Сошлись на том, что мост через Старую Невку подходит, как будто, лучше, поскольку в ночные часы там явно будет более уединенно, так что, если Пуриш и Лазаверт не предложат ничего лучше, то топить будем там. Автомобиль чуть пошел юзом, когда я затормозил у Юсуповского дворца и нас дернуло из стороны в сторону. – А ты разве не ко мне? – удивился Феликс, видя, что я не выхожу. – Нет, теперь уж времени нет. Поздно слишком. Я же говорил тебе, не надо так с этим затягивать, – осторожно упрекнул я его. – Я Габре обещал быть у Нестеровской на вечере, так что… – Ну, как знаешь, – процедил Феликс, выбираясь наружу, но уже готовясь захлопнуть дверцу, вдруг передумал и, перегнувшись через порог, предложил: – Но ты ведь можешь потом приехать? – А это удобно будет? – с сомнением спросил я. – Вполне. Я тут теперь совсем один, мама уехала в Киев. Так что, приедешь? – Возможно, – я подмигнул и прыснул, увидев, какую кислую рожу он состроил. – Да приеду, приеду, но буду пьяный хам, потому что только так я смогу сохранить жизнь в этом промерзшем теле. В дом к тайной жене Габры явился я с изрядным опозданием. Все уж давно отужинали и сидели за беседой и картами, так что пришлось мне извиняться. Встретили меня, впрочем, более чем радушно. Хозяйка рассыпалась в предложениях того и этого, явно стараясь мне угодить, несмотря на то, что гость ее был говно, не чтящее этикета. А все же гость был почетный, и с вывертами его приходилось считаться. – Антонина Рафаиловна, вы не хлопочите, – урезонил ее я, отчаянно лыбясь. – Мне теперь одно только надобно. Скажите, нельзя ли у вас чего-нибудь выпить попросить? Ей-богу, вопрос жизни и смерти. Я до того промерз весь, что кажется, кости в лед превратились. – Ну, разумеется, – ответила она. – Вы в самом деле, кажется, не на шутку иззябли. У вас даже губы синие. Есть и вино, и коньяк, и водки. Что предпочтете? – Водка будет лучше всего. Вот спасибо, – я выпил залпом, поморщился, но с наслаждением отметил, как огонь побежал по жилам, растапливая во мне зябкость. – Будьте добры еще, – после второй стопки бившая меня до сих пор дрожь отступила-таки, а после третьей по телу пошла такая нега, что я мигом преисполнился любви к миру, и вот теперь пожалел, что Феликса нету рядом со мной. – Вы бы закусили чем-нибудь, Дмитрий Павлович, – беспокоилась хозяйка. – Вот хоть пирожок возьмите. – Благодарю вас. Аппетита совсем нет. Я лучше еще попозже выпил бы. – Да ведь вам худо будет. Совсем опьянеете. Ей-богу, съешьте хоть канапе. – Вы обо мне не волнуйтесь, ангел Антонина Рафаиловна. Я не из робких, сами знаете. Я это не из ложной скромности. Вот как зубы стучать перестанут, так и на закуску решусь. А то чего доброго язык откушу. – Это когда же ты так промерзнуть успел? – удивился Габра. – Тебе ведь и ехать недалеко. – Да я к вам не из дома. Вообразите, весь день колесили нынче с Феликсом по Питеру и вокруг Питера, и где только не успели побывать, – сказал я, подходя к роялю, за которым сидела отставная моя любовница Вера Каралли, чтобы поцеловать у ней руку. – Это зачем же вы этакий вояж в этакий холод предприняли? – поинтересовался Гавриил. – В самом деле, как будто неподходящее время красотами столичных окрестностей любоваться, – поддержал его полковник Хоцановский, состоявший, кажется, при Габре. – Так ведь, и я ему о том же всю дорогу говорил, – горячо отозвался я. – Но ему прямо приспичило и туда, и сюда, и еще вон туда вот! – Ну так и не ездил бы. Кому охота, тот пусть шофера мучает, – хохотнул неуверенно Габра. – Ну, как-то… не мог я ему отказать, раз от попросил, – смешался я, только теперь сообразив, что упоминать о нашей поездочке, кажется, не стоило. – А вы, как будто, никогда ему отказать не можете, – ядовито заметила Вера, все наигрывая что-то невразумительное на рояли, и старательно игнорируя мои попытки приблизиться, так что я просто встал, облокотившись на инструмент, будто бы таково и было мое изначальное намерение. – Не могу, не могу отказать другу, в особенности, когда дело важное, – поддакнул ей я, как будто не замечая ни колкости ее, ни того, как все вокруг смутились от этого ее замечания, ни того, как сделал на него стойку мой названный братец Бодька, потихоньку уплетавший пирожок в уголку, будто забывшись, что юным возвышенным поэтам такое вроде бы не пристало. – А нельзя ли узнать, что это за дело такое? – заинтригованно прошелестела прелестная жена полковника Хоцановского, кокетливо хлопая пушистыми ресницами. – Увы, не могу вам сказать, – ответил я, приложив руку к сердцу. – Ведь это Феликса дело, а я сплетен разносить не стану. Впрочем, не забивайте себе голову, tout ça est une blague. [17] – А мне вот и вовсе неинтересно, что за дела у вас там снова с этим противным Феликсом, – встряла опять Вера, жутко фраппировав общество. – И не надо этого, не целуйте вы мне рук, вы весь ледяной, как покойник! От Гавриила я выбрался уже глубоко за полночь, и когда приехал к Фике, то вовсе не был уверен, что меня еще ждут. Но сомневался я напрасно. Феликс, правда, был уж в халате, накинутом поверх пижамы, но когда я приблизился к нему, то сквозь тонкий и скользкий шелк сразу ощутил, как сильно он меня ждал. – Ммм, как интересно! – прокомментировал я свое открытие, с наслаждением ощупывая его всего через податливость ткани. – Да ты пьян совсем, Митя! – упрекнул он меня. – Ну, я же предупреждал, – напомнил я, целуя его в шею. – И потом, я совсем немного пьян. – А запаху на целый графин. – Ну что ты! Пара рюмок и только. Я опустился перед ним на колени и торопливо дернул вниз пижамные брюки. Да, здесь меня несомненно ждали. Упругий красавец весомо качнулся у самого моего носа, прежде чем я обхватил его губами. Феликс тяжко вздохнул и взрыл пальцами волосы на моей макушке. – Как хорошо, – прошептал он, перестав, наконец, упрекать меня в пьянстве. Кажется, я нашел верное средство. Солоноватая, гладкая плоть заполнила мой рот, проскользнула по нёбу к самой гортани, и я обласкал ее языком, прежде чем выпустить наружу, но Феликс тут же надавил мне на затылок, понуждая заглотить снова. Я задохнулся, замычал, и он отпустил меня, предоставляя мне действовать самому, только лишь гладил меня по щеке и тихонько всхлипывал до тех пор, пока мой рот не наполнился вязким семенем, которое потекло по подбородку, и которое он принялся размазывать по моему лицу, елозя по нему еще пульсирующим членом, и с ангельски нежной улыбкой любуясь этим зрелищем. – Тебе надобно умыться, ваше императорское высочество, – прохрипел он. – Смотри, как ты весь перепачкался. Где ванная, тебе известно. Ступай немедля, да возвращайся скорей. В ванной я сорвал с себя остатки одежды и побросал все прямо на пол. Плеснул в лицо холодной воды. Глаза защипало от попавшего в них семени. Пришлось умыться тщательней. Поразмыслив, окатил себя всего из душа, смывая смрад пота и, торопливо растёршись полотенцем, скользя влажными пятками по полу, поспешил обратно к Феликсу. Я взял его потом тоже стоя, заставив нагнуться и ухватиться за спинку дивана. Узкие белые ягодицы подавались мне навстречу в каком-то отчаянном темпе, и Феликс, весь растерзанный, встрепанный, оборачивал ко мне через плечо взопревшее лицо с пунцовевшими щеками, то умоляя, то требуя ускорить и без того бешеный темп. Приходилось удерживать его за талию, чтобы он в запале не навредил самому себе, хотя то, как шлепали об него мои настрадавшиеся нынче от холода яйца, так и подмывало внять его мольбам и дать себе полную волю. Наконец, я вжался в него до предела, содрогаясь в последних судорогах удовольствия и почти машинально (сознание подало в отставку) доводя его рукою до финала. После мы шлепнулись оба на диван, тяжко откинувшись на его спинку, задыхаясь и счастливо улыбаясь. Феликс потянулся ко мне за поцелуем. – Ты теперь так хорошо это делаешь, будто точно знаешь, чего я хочу. Прямо без всяких слов. Я даже сам себе завидую, – хриплым, сорванным голосом проговорил он, заглядывая мне в глаза. Я смутился, но выдержал взгляд. – Рад это слышать. Твою похвалу надо ценить. Были времена, когда ты не был так благосклонен ко мне. – Ну, надо признать, тогда я был полным болван. Впрочем, и ты был совершеннейший ребенок, и все-то тебе надо было объяснять. – А теперь вот другой ребенок, кажется, жутко тобой заинтересован. – Ты о ком это? – Бодя, по-моему, с ума по тебе сходит. – Глупости какие! – возразил Феликс, но я видел, как тень обласканного тщеславия пробежала по его раскрасневшемуся лицу. – Бодя твой моралист и ханжа, каких свет не видывал. Не способен он оценить тонких содомских удовольствий. Он ни за что не позволит себе даже мысли… – Еще как позволит. Говорю тебе, у него прямо глаза горят при упоминании о тебе, а на щеках вот такенный румянец! Я слышал, он бывал у тебя. – И что с того? –Так, думаю, что у вас может быть общего? – Митя! Я тебя умоляю! Ты что, ревнуешь к этому ребенку? Не будь смешным. – Как ты справедливо заметил, я тоже недавно был «ребенком», и это тебя не остановило. – Что ж, с тех пор у меня улучшился вкус, и я люблю теперь вот этого вот взрослого офицера, опытного в «науке страсти нежной», – он хмыкнул и поцеловал меня в нос. – А Бодю твоего ко мне приволокла твоя сестрица. Не выгонять же было. Впрочем, это оказалось довольно забавно. Он сидел тут, пучил глаза и, кажется, воображал себя в логове порока. Не знаю уж, кто ему про меня наболтал. Кажется, он был еще слишком мал, когда слухи обо мне свободно гуляли по гостиным, чтобы что-нибудь случайно услышать…

Отец говорит от имени Семьи

В этот же приезд Ники в Царское состоялся его разговор с моим отцом, к которому отца подтолкнул недавний визит к вдовствующей императрице и обещания, данные Сандро еще в ноябре, выступить от имени всех великих князей, исполняя решение, принятое на семейном совете во дворце Андрея на Английской набережной. Они полагали почему-то правильным, что это должен быть именно он как старейший в роду. Отец ясно отдавал себе отчет в том, насколько трудна и неблагодарна возложенная на него задача и как мало у него шансов на успех. Что бы они там ни вещали, любимцем августейшей четы отца назвать можно было лишь с большой натяжкой. После истории с его морганатическим браком окончательного прощения он в свой адрес так и не добился и, являясь с визитами к племяннику, всякий раз должен был ощущать, что до него снизошли исключительно из человеколюбия, что вообще-то, по правилам, ему полагалось бы оставаться в изгнании, ну да ладно уж, как-нибудь, Бог с ним. Как бы то ни было, отец, как мог, исполнил данное остальным обещание. Начав с описания мрачной картины современного положения, он перешел к изложению своеобразной программы даровании России конституции на Николин день, а это должно было быть, на секундочку, 6 декабря, через два дня после имевшего место разговора! На это, ожидаемо опешивший Ники, ответил: ‒ То, о чем ты меня просишь, невозможно. В день своей коронации я присягал самодержавию, и я должен передать эту клятву сыну. ‒ Дай, по крайней мере, министерство доверия, так как – я тебе опять говорю – Протопопов ненавистен всем, ‒ настаивал отец, а затем, набравшись мужества, добавил: ‒ Назначение его министром тем более подвергается критике, что все знают, что оно сделано под влиянием Распутина! И тогда, разумеется, подала голос Аликс, в очередной раз представившая Распутина жертвой клеветы и зависти тех, которые хотели бы стать на его место. ‒ Лишиться добросовестного министра, для того чтобы угодить некоторым личностям?! Об этом нечего даже и думать, ‒ решительно обрубила она. Словом, отец, как и следовало предполагать, потерпел неудачу во всех направлениях своего прошения, и если чего и добился, то собственного отдаления от лояльных доселе к нему Аликс и Ники, как безусловно действовавший заодно с ненавистными Владимировичами, Михайловичами и, главное, Киевским двором Минни. Меж тем, в эти дни весь Петроград был переполнен слухами о грядущих в начале декабря важных политических переменах. Неизвестно, откуда пошла эта весть, но рассчитывали почему-то на возможность уступок со стороны императора. Имелось, уж не знаю, на чем основанное мнение, будто бы Ники согласен, чтобы за короной было оставлено назначение четырех министров: председателя Совета министров, военного, морского и министра двора, и будто бы только Аликс удерживает его от этого, убеждая, что на это он как Самодержец не имеет права идти, будто бы это ее стараниями чаяния либеральных слоев не исполнились, и теперь все откладывается на 6 декабря. Другие шли дальше, заявляя: мол, на днях предвидится крупное историческое событие – обнародование акта об ответственном министерстве, а тем самым и отставки старому строю. Складывалось впечатление, что весть о планах великих князей или даже разговоре, намечавшемся в Александровском, каким-то образом просочилась вовне, подарив напрасные надежды, разочарование в каковых несло в себе феноменально взрывоопасный заряд. Конечно же, все надежды общества на то, что 6 декабря, в день тезоименитства императора, будет даровано ответственное министерство, оказались беспочвенными.

***

Что оставалось делать? Что предпринять? Да кто бы мог сказать в такой кошмарно запутанной, близкой к безвыходной ситуации?! Ясно нам было одно: нужно любыми средствами остановить дискредитацию династии и заставить Ники внять голосу общественного мнения и изменить курс правительственной политики. И, коль скоро уговоры не действовали, оставалось, кажется, одно – убить Распутина. Мы понимали, что медлить с приведением приговора в исполнение больше нельзя. Приближался решительный момент войны. Весной должно было начаться одновременное наступление союзников на всех фронтах, к которому в нашей армии шла усиленная подготовка. Теперь, как никогда, необходимо было полное единодушие власти с народом, и тот общенациональный подъем духа, которым было встречено объявление войны. Все это было решительно невозможным, покуда тень Распутина, как грозовая туча, нависала над Ставкой, и над правящим Петербургом. Не дремала, конечно, и Германия, пристально следя за внутренним положением России еще задолго до войны. Когда император Вильгельм прилагал все свои старания к заключению союза между Германией и Россией, предвидя неминуемую всеобщую европейскую войну, он предупреждал государя о Распутине и советовал ему удалить от себя этого опасного и вредного человека. Прозорливый Вильгельм понимал, что Распутин своей близостью к престолу компрометировал не только русского царя, но и авторитет монархии вообще. Когда же союз с Германией был отвергнут, а затем и разразилась война, Вильгельм (а я ведь вас предупреждал, теперь пеняйте на себя!) очень ловко использовал влияние беспокоившего его некогда «старца». При помощи денег ли или искусно сплетенных интриг, немцы, очевидно, держали его невидимо в своих руках. Параллельно не прекращали они попыток вызвать революцию внутри страны, посылая к нам своих агентов и всячески поддерживая укрывшиеся за границей революционные организации. Расчет на революцию возник у немцев еще до войны. Перед самым ее объявлением была случайно перехвачена и расшифрована телеграмма в Берлин германского посла, графа Пуарталеса. Там говорилось, что момент для начала боевых действий теперь благоприятен, как никогда, поскольку Россия стоит на пороге революции. Однако же эти надежды немцев были разрушены никем не ожидаемым всеобщим патриотическим подъемом в первый период войны, внезапно сплотившим и примирившим все противоборствующие стороны. И вот тогда настал черед берлинских хлопот о сепаратном мире. Я осознавал, что в Ставке мне долго не продержаться. Воейков прилагал все усилия, чтобы снова отделаться от моего присутствия подле государя, которого он совершенно забрал в свои руки. Он, кажется, смутно ощущал чутьем проныры и кляузника, что я тут ошиваюсь, собственно, со здоровенной фигой в кармане, вот только зацепиться за что-нибудь конкретное у него пока не получалось. Но этот уж был таким искусником в тонком деле интриг, что непременно нашел бы то, чего искал. Дайте только срок. С государем же явно творилось что-то неладное. С каждым днем он становился все более безразличным ко всему окружающему, ко всем происходящим событиям. Я прозревал в этом явное следствие злого умысла. Я был уверен, что Ники спаивают каким-нибудь снадобьем, которое притупляюще действует на его умственные и волевые способности, из тех, о которых Распутин проболтался Феликсу, и что надобно спасти его от этого дурмана, пока не стало слишком поздно. Нас потом обвиняли в том, что действия наши были как бы сигналом к началу революции, и что мы чуть ли не стали ее флагом, но ирония заключается в том, что деяние это, кажущееся безрассудным с расстояния и по прошествии времени, было ничем иным, как актом отчаяния верноподаннейших из верноподданных, надеявшихся таким путем укрепить пошатнувшийся трон. И все же мы медлили, и все же мы не решались, до последнего надеясь, что прибегнуть к крайней мере не придется. Толчком к действию стал в конце концов досрочный роспуск Думы, о котором ходили некоторое время слухи, и о котором Ники проговорился мне случайно. Конечно, точной даты я не знал, но ясно было, что все к тому идет. К шестнадцатому декабря критика правительства со стороны депутатов достигла своего апогея. В тот день в Думе с очередной длинной речью выступил Милюков, заявив, что мы переживаем страшный момент, что на наших глазах общественная борьба выступает из рамок строгой законности, что атмосфера насыщена электричеством, и в воздухе чувствуется приближение грозы, поминал 1905 год. В тот же день указом императора Дума была распущена на преждевременные «рождественские каникулы». Ясно было, что событие это резко повысит политическую напряженность в стране, поскольку общее мнение было таково, что правительство не разрешит Думе собраться после затянувшихся каникул и объявит о полном ее роспуске. Ясно было, что такое скачкообразное повышение температуры общественного мнения грозит взрывом. Ясно было, что действовать надо незамедлительно. [15]     «Tinn der russischen Kaiserin» ‒ (нем). «Немецкий дух русской царицы» [16]     Белецкий ‒ директор Департамента полиции [17]     Tout ça est une blague (фр.) - Все это глупости

Эндшпиль

Если разом осушить пузырёк с пометкой "Яд!", рано или поздно почувствуешь недомогание. Последнее правило Алиса помнила твердо.

Л.Кэррол «Алиса в Стране чудес»

Предпочтительнее, конечно, во всех случаях быть безупречным, как стеклышко, и совершенно незапятнанным, но если это невозможно, тогда самое главное – избавиться от трупа.

П.Г.Вудхаус «Радость поутру»

               И вот настал, наконец, назначенный нами себе самим решающий день. Я прибыл в столицу из Ставки буквально накануне и с самого утра был как натянутая струна, весь в нервном нетерпении: скорее бы уж закончилось. При этом я прилежно наносил визиты, разыгрывая из себя беспечного светского балабола и рассказывая анекдоты из жизни Ставки.                Между визитами успел еще наведаться в тир, где провел часа полтора, старательно шлифуя навык, намеченный как запасной вариант устранения мерзавца. Делал я это, кстати сказать, не в первый раз с момента вынесения Распутину приговора. Освальд без устали твердил, что умение метко стрелять с высокой долей вероятности может спасти положение, если что-то пойдет не так, и поведал мне с глазу на глаз, что взял себе за правило регулярно упражняться в тире. Мне, кадровому офицеру, было бы стыдно оказаться в этом хуже него.                К вечеру я так вымотался от своих мытарств, что валился с ног. Я заехал домой несколько передохнуть и перехватить какой-нибудь еды перед грядущей страшной ночью. Впрочем, от волнения, аппетита не было с самого утра, и за день у меня маковой росинки во рту не случилось. Я скорее сознанием понимал, что еда необходима, чтобы иметь силы совершить намеченное.                В передней меня встретил взволнованный Шагубатов, как будто прямо поджидавший там.                ‒ Ваше императорское высочество, я должен вас предупредить, ‒ затараторил он, со значением понизив голос, ‒ вас давно дожидаются две дамы: Марианна Эриковна и госпожа Каралли…                ‒ Что? ‒ от такой новости и такой странной комбинации на меня прямо нашел ступор. ‒ Ты не мог бы их как-нибудь спровадить?.. ‒ начал было я, но было поздно. Мой голос уже услышали из-за двери.                ‒ А вот, наконец, и он! ‒ воскликнула, распахивая дверь, Вера. Щеки ее были все в пунцовых пятнах, взгляд горел. Она двинулась мне навстречу с такой решительностью и стремительностью, что у меня возникло ощущение, что не иначе, как с намерением ударить.                               ‒ В чем дело? Что здесь происходит? ‒ поинтересовался я у Марианны, которая действительно обнаружилась в комнате во всем блеске салонной бонтонности и, кажется, наслаждалась своим триумфом.                ‒ Я думала, вы мне объясните, Дмитрий, ‒ с ласковой улыбкой проговорила она, грациозно подставляя щеку для поцелуя. ‒ Почему ваши дамочки врываются ко мне среди бела дня с непонятными обвинениями? Я потому только и выполнила ее странное требование «ехать вместе к сам и все раз и навсегда прояснить», что жутко любопытно стало, как вы будете выкручиваться.                ‒ Я вам не дамочка! Что вы себе позволяете?! ‒ топнула ногой разгневанная Вера.                ‒ Вера, я прошу тебя успокоиться, ‒ попытался я воззвать к голосу разума.                ‒ Я не успокоюсь, пока не получу объяснений! ‒ решительно заявила она на такой громкости, что, кажется, зазвенели хрустальные льдинки на люстре.                ‒ Госпожа Каралли, ‒ брезгливо проговорила Марианна, окинув Веру таким взглядом, каким могла бы посмотреть на полный ночной горшок. ‒ Ворвалась ко мне нынче утром, словно фурия, обвиняя меня в том, что дескать до нее дошли слухи, будто я являюсь вашей любовницей, и требуя от меня немедля отступиться, потому как вы принадлежите лично ей и чуть ли с нею тайно не помолвлены. Я пыталась ей объяснить, что ее претензии просто смешны, а заявления прямо-таки оскорбительны, учитывая, что мы с вами почти что сестра с братом и это было все равно, как если бы то же самое говорили про вас и Марию Павловну.                Говоря это, она смотрела на меня с таким невыносимым лукавством и так подчеркнуто нежно стряхивала с моего рукава воображаемую пылинку, что лицо мое залило жаркой краской.                ‒ В самом деле, Вера, это просто неслыханно, ‒ невнятно пробормотал я, имея в виду, прежде всего то, что наш с нею роман давно для себя считал завершенным, и полагал, что сделал ей достаточно знаков к тому.                ‒ Ах так! ‒ взъярилась она, понимая меня так, как ей самой было угодно. ‒ Тогда потрудитесь объяснить, за каким интересом вы регулярно наведываетесь в дом этой особы?                Следовало, наверное, именно в этот момент решительно дать ей понять, что никакого отчета в своих поступках я давать ей не обязан, но я зачем-то принялся оправдываться, мямлить, юлить, и как-то так вышло, что не нашел ничего лучше, чем, глянув в панике на часы, выпалить, что у меня совершенно нет времени сейчас со всем этим разбираться, что я должен немедленно уезжать, и зачем-то присовокупил, куда и почему.                Опешившая от такой новости Вера даже онемела на какое-то время и перестала пыхтеть, как готовый перекипеть кофейник.                ‒ Так, стало быть, это уже сегодня?! ‒ восторженно воскликнула Марианна и захлопала в ладоши, словно маленькая девочка, которую обещали отвести на карусели. ‒ Я непременно должна там быть! Ни за что не пропущу! Умоляю, Дмитрий, возьмите меня с собой!                ‒ Вы с ума сошли?! ‒ не поверив своим ушам, уточнил я.                ‒ Ну вам разве жалко? ‒ плаксиво проговорила она, надув губки. ‒ Все равно я все уже знаю. И потом, я могу как-нибудь там пригодиться. Вдруг бдительность старца надо будет усыпить женскими чарами? Обещаю, я буду вести себя тихо, как мышка, и беспрекословно повиноваться всему, что мне скажут делать.                ‒ Ну хорошо, едемте, ‒ с сомнением пробормотал я, заранее холодея при мысли о том, что скажут остальные, увидев, что я притащил с собой несогласованного свидетеля.                ‒ То есть как это?! Вы берете ее с собой?! А я что же?! ‒ возопила вышедшая из ступора Вера, да так, что мне пришлось даже зажмуриться. ‒ Так знайте, если вы не позволите мне ехать с вами, я сейчас же поеду разносить по городу весть о том, что затевается во дворце Юсуповых, и городовые схватят вас на месте, ‒ заявила она, топнув ногой, и мне немедленно сделалось ясно, что угрозу свою она исполнит.                ‒ Я могу быть чем-то полезен? ‒ напомнил о своем присутствии томившийся в пороге Шагубатов.                ‒ Чем? Запереть этих двоих в дальних комнатах дворца? ‒ раздраженно уточнил я.                ‒ Хотя бы и так, ‒ пожал он плечами.                ‒ Вы положительно подцепили от них вирус безумия. Должно быть, он носится в воздухе, ‒ проворчал я.                Когда я выходил из дому в сопровождении невозможной этой парочки, то заметил стоявшую в проеме окна фигуру адъютанта. Он медленно перекрестил воздух в нашем направлении и поспешно скрылся за портьерой, заметив, что был на этом пойман.                Дорогой мои дамы беспрестанно пререкались меж собою, а Вера то и дело набрасывалась на меня с упреками, да с такими яростными, то все время казалось, что вот-вот дело дойдет и до тумаков. Марианна же подвергала нас обоих артобстрелу невыносимого тончайшего ехидства. В конце концов у меня нестерпимо разболелась голова и я просто перестал им отвечать. Пусть делают, что хотят!                В окнах Юсуповского дворца на половине Феликса горел свет. Согласно первоначальному плану, Феликс отпустил слуг и потому двери отворил мне сам.                ‒ Ну, наконец-то! ‒ недобро бросил он вместо приветствия. Он был здорово бледен и явно жутко нервничал, и это он еще не знал, какой сюрприз я ему приготовил.                Пренебрегая этикетом, я решил войти прежде дам, чтобы хоть как-то смягчить эффект неожиданности.                ‒ Я тоже рад тебя видеть, Фика. И, между прочим, я приехал вовремя, так что твой упрек мне непонятен, ‒ с «милой» улыбкой отозвался я, целуя по-французски предложенную мне щеку, вернее воздух рядом с ней.                И тут-то он их заметил, отпрянул от меня и возмущенно воззрился на кутавшихся в меха прелестниц, а затем стремительно перекинулся на меня:                ‒ Дмитрий, ты можешь объяснить, что они здесь делают?!                ‒ Боюсь, я по неосторожности рассказал Марианне о наших планах, ‒ робко начал я, понимая, что признаться в том, как все было на самом деле – лишь сильнее ронять себя, да и не было времени теперь на лишние объяснения. ‒ Клянусь, лишь в общих чертах! Но как-то так сделалось, что и Вера узнала. Мне и в голову не могло прийти, что у них достанет духу сюда явиться, ‒ развел я руками.                ‒ В чем дело? ‒ отрывисто спросил обозначившийся в холле Освальд.                ‒ Ничего особенного, Оззи, просто Дмитрий решил нынче вечером собрать фулл хаус, ‒ ядовито заметил Феликс, неприязненно разглядывая воротник из черно-бурой лисицы, которым было оторочено пальто Марианны.                Рейнер мрачным взглядом окинул диспозицию и, закатив глаза, почти что выдохнул:                ‒ Get the Mad Hatter on the horn, we are having a tea party.[18]                ‒ Что ж, ‒ задумчиво проговорил вышедший в холл следом за Рейнером Пуришкевич, ‒ может, оно и к лучшему. ‒ Нам ведь нужно создать видимость присутствия дам, господа. Было бы странно, если бы сверху доносились только мужские голоса. Мужик что-нибудь заподозрит. А так будет, как будто, убедительней.                ‒ Надеюсь, что вы правы, ‒ нервно проговорил Освальд, очевидно смирившись с тем, что выбирать не приходится и решив играть теми картами, что достались.                ‒ Простите, что это значит «видимость присутствия дам»? ‒ скандальным тоном поинтересовалась Вера, решительно переступая порог, хотя хозяин ее так и не пригласил.                ‒ Владимир Митрофанович просто выразился неловко. ‒ мурлыкнула Марианна, лисьим движением вплывая внутрь, и, скользнув по Освальду нежно-укрощающим взглядом, как бы решив, что именно он здесь за главного, кротко поинтересовалась: ‒ Куда нам пройти, чтобы ничего не пропустить? Милый, это ведь вы Рейнер, правильно? Не стоит так хмуриться, мы в вашем полном распоряжении.                С ответом Освальд замешкался. Казалось, внутри у него происходит каталогизация этой несравненной особы, невидимые пальцы спешно перелистывают именные карточки в тщетной попытке отнести ее хоть к какой-то из известных категорий, дабы дальше уж можно было установить, какой способ обращения с нею социально приемлем.                ‒ Ну что ж, раз все в сборе, идемте, я покажу вам подвал, ‒ позвал нас Феликс, прерывая эту безнадежную рейнерову работу.                Здесь, как он и обещал, и следа не осталось от былой подозрительной мрачности. Все дышало каким-то интимным уютом. Так и тянуло присесть за стол, где были расставлены бутылки, бокалы и пирожные. Особенно меня, за целый день так ничего и не съевшего.                ‒ Которые из них отравлены? ‒ быстро поинтересовался я.                ‒ Вот эти, ‒ ответил Феликс и, прежде чем он успел продолжить, ‒ Хотя, погоди, кажется, эти, ‒ я уже цапнул предположительно безобидную сладость с блюда и, затолкав ее в рот, не жуя, проглотил.                Возникла тревожная пауза. Все уставились на меня в напряженном ожидании развязки.                ‒ Нет-нет, все верно, ‒ затараторил ко всеобщему облегчению Лазаверт. ‒ Я точно помню, что положил яд в те, что на левом блюде.                ‒ Ничего себе, у вас выдержка, ваше императорское высочество. Ни один мускул на лице не дрогнул, ‒ восхищенно пробормотал Пуришкевич, когда мы поднимались наверх.                ‒ Ну, все еще может оказаться совсем не так… ‒ отозвался я, запоздало драматизируя. ‒ Сколько там нужно ждать, чтобы яд подействовал?                ‒ Минут десять – пятнадцать.                ‒ Вот ведь, погодите. Какое-то странное ощущение. Как будто жжет в груди. Я не чувствую под собой ног, тяжело дышать, я… Помогите! ‒ я схватился за горло изображая приступ удушья.                ‒ Митя, не строй из себя клоуна! Не время и не место! ‒ резко оборвал мое веселье Феликс, все же с некоторым сомнением нахмурившись.                ‒ Однако! ‒ загадочно отреагировала на эту его реплику Марианна.                               ‒ Что ж, господа, теперь пора, ‒ решительно проговорил Феликс. ‒ Идемте, Лазаверт. Рейнер, ты готов?                ‒ Рейнер? При чем тут Рейнер? ‒ недоумевающе поинтересовался я.                ‒ Мы решили, что не лишней будет подстраховка, ‒ пояснил Освальд. ‒ На случай, если вдруг дорогой у старца возникнут подозрения. Кроме того, он может в последний момент отказаться ехать в гости и потребовать отвезти себя к цыганам или еще куда-нибудь. Мы должны быть в курсе этого и не ждать понапрасну. Я поеду в другом автомобиле на отдалении и окажу помощь ну или проинформирую о неудаче в доставке.                ‒ На каком еще другом автомобиле? ‒ не понял я.                ‒ Мои шурины одолжили нам мотор Сандро, ‒ ответил Феликс. ‒ Не хмурься ‒ это только сегодня решилось, мы не успели тебе рассказать.                ‒ В таком случае я тоже еду. Чего мне здесь киснуть? ‒ заявил я, малодушно покосившись в сторону дам, кажется опять копящих силы для грызни. Не было ни малейшего желания в этом участвовать.                Кажется, Освальд мой взгляд поймал и маневр разгадал.                ‒ Не думал, что вы такой трус, ‒ чуть слышно пробормотал он, криво улыбнувшись и уже громче добавил, ‒ Ну что ж, как хотите.                По хрусткому, рассыпчатому от декабрьского мороза снегу мы пересекли двор и расселись по машинам. Феликс с Лазавертом, наряженным щеголем-шофером – в «Руссо-балт Торпедо» с тентом защитного цвета, обеспеченный Пуришкевичем, мы с Освальдом ‒ в роскошный, принадлежащий Сандро, крытый «Делоне-Бельвиль», за рулем которого обнаружился, как ни странно, коллега Освальда Эйли в штатском – тот самый заядлый теннисист, что делил с ним квартиру.                Я недобро покосился в сторону Рейнера, но не стал комментировать свое открытие и вообще сделал вид, что Эйли не узнал. Под ложечкой у меня сосало. От голода ли, от нервов – бог весть. Я вертел башкой из стороны в сторону, не находя себе места. Жутко раздражало спокойствие англичан, эта новая редакция плана, в которую меня не посвятили, и новый участник, которого со мной не обговаривали. Но теперь не время и не место было устраивать прения. Да и не мне, честно говоря, притащившему, не спросясь, двух экзальтированных болтух.                В гнетущем молчании мы доехали до Семеновского моста и остановились со стороны нечетной части набережной Фонтанки, Феликс же с Лазавертом поехали дальше на Горховую, растворившись вскоре в облаке бензинового выхлопа, густого и сизого от декабрьской ночной стужи. Улица была безлюдна и тиха, только перетявкивались где-то вдалеке собаки. Ждать пришлось что-то около получаса, мороз при этом стоял изрядный, и все мы порядком окоченели, когда, наконец, увидели возвращающийся на Мойку мотор, в котором отчетливо просматривались очертания уже трех фигур.                Выждав некоторое время, Эйли на тихом ходу двинул вслед за ними, выдерживая расстояние, достаточно безопасное чтобы не привлечь внимание и не вызвать опасений жертвы, и в то же время достаточно близкое, чтобы иметь возможность удостовериться, что жертва эта не решила дать деру. Мы не доехали до Юсуповского дворца, а остановились на набережной Мойки за Почтамтским мостиком и тронулись дальше лишь выждав достаточно времени, чтобы прибывшие могли оказаться за дверями дворца.                Войдя в гостиную, я обнаружил, что, пока мы морозили зады снаружи, Пуришкевич не терял времени даром и в тепле и уюте уговорил почти целую бутылку коньяку. Впрочем, кажется, не без помощи Веры, которая не то жаловалась ему на жизнь и мое вероломство, не то подыскивала в его лице нового покровителя – так сразу и не разберешься. Марианна сидела чуть в стороне и взирала на эту картину с ироничной брезгливостью.                ‒ Ну что? Новости снизу есть? ‒ спросил я с порога.                ‒ Новости? ‒ не понял Пуришкевич.                ‒ Феликс со старцем прибыли раньше нас и должны быть там уже минут двадцать. За это время яд мог сделать свое дело.                ‒ Я даже не слышал, чтобы кто-то приехал, ‒ пробормотал Пуришкевич.                В самом деле, прибытие жертвы могло остаться наверху незамеченным из-за надрывающихся всхлипываний патефонной пластинки.                Освальд пресек музыку, и все мы замерли, вслушиваясь. Снизу доносились шаги и голоса. Но слов было не разобрать. Разговор шел спокойный, так что волноваться, вроде бы, не стоило. Однако же, бездействие и ожидание были невыносимы. Как и необходимость соблюдать осторожность и не слишком шуметь.                Внизу заиграла гитара, потом стихла. Звякнули бокалы. Мы все переглянулись с надеждой. Снова запели струны, а потом Феликс. Тихо отрыгнул в углу Пуришкевич и торопливо извинился. Хихикнула нетрезво Вера. «Тсс!» ‒ негалантно зашипел на нее Освальд. «Кто вы такой, чтобы здесь командовать?!» ‒ полезла было она на рожон, да тут же осеклась под его яростным взглядом.                Прошло, кажется, еще минут двадцать. От тишины и неподвижности я впал в какое-то состояние сна наяву, следя за порхающими за окном крупными снежинками, в свете фонаря похожими на невесомых белых бабочек. Я стал забывать, где я и почему здесь нахожусь, когда голос Рейнера вырвал меня из этого блаженного оцепенения.                ‒ Что ж, судя по всему что-то внизу пошло не так. Придется прибегнуть к плану «Б», ‒ напряженно заметил он, со значением посмотрев на меня.                ‒ В самом деле, ‒ кивнул я. ‒ Если бы он принял яд, все давно должно было быть кончено.                ‒ Вы готовы, Дмитрий Павлович? ‒ деловито уточнил он.                Я кивнул, вмиг ощутив, что в горле у меня пересохло.                ‒ В таком случае, я полагаю, присутствие дам здесь становится неуместным, ‒ добавил Освальд.                ‒ Я могу отвезти их по домам и очень быстро вернуться, ‒ предложил я.                ‒ Исключено. Мы не можем так долго тянуть, ‒ возразил он. ‒ Лазаверт может еще раз поработать шофером, а вы нужны здесь если не для главной партии, то уж во всяком случае в качестве средства юридической защиты.                ‒ Что это значит? Я никуда не намерена уезжать, пока все не кончится! ‒ решительно заявила Марианна.                ‒ И я! ‒ присоединилась к ней Вера.                ‒ Боюсь, вам придется, леди, ‒ ровно, на настойчиво заметил Рейнер. ‒ С минуты на минуту наша маленькая драма из загадочной перерастет в кровавую. Вы можете поручиться, что не потеряете присутствие духа при виде крови?                Обе дамы молчаливо поникли.                ‒ К тому же, из-за поднятого шума сюда, скорее всего, явиться полиция. Вам, может быть, неизвестно, но дворец находится в окружении сразу трех полицейских постов, и мы не знаем, чем все это может кончиться. Сдается мне, ни одной из вас не захочется иметь дело с последствиями полицейского преследования? Я прав? Вот и славно. Господин Лазаверт, будьте добры обеспечить транспорт.                ‒ Да-да, разумеется, ‒ пробормотал Лазаверт, как мне показалось, не без облегчения.                Мои красавицы без дальнейших возражений принялись собираться, и делали это до того слаженно, что никто бы и не подумал, что еще час назад хотели задушить друг друга. Я глянул на Освальда с нескрываемой благодарностью, которой он, кажется, не заметил, целиком поглощенный мыслью о дальнейших действиях.                Едва лучшая половина человечества в лице двух моих любовниц покинула нас, послышались приближающиеся шаги снизу, и на пороге возник Феликс, бледный, как полотно. Под нашими вопрошающими взглядами, он молча пересек комнату, повалился на диван и схватился за голову.                ‒ В чем дело, Фика? Почему так долго? Ведь Лазаверт заверял, что действие яда мгновенно! Все кончено? ‒ с надеждой спросил я.                ‒ Лазаверт?! ‒ озверело прошептал Феликс и обвел комнату невидящими глазами. ‒ Где этот сукин сын?! Где?! Я не знаю, что он там подсунул нам вместо яда, но только эта дрянь не действует. Мужик сожрал уже почти все пирожные и выпил добрых две бутылки отравленного вина, и только и знает, что требовать от меня новых песен. Клянусь, я больше не могу! Я не вернусь туда! Это невыносимо. Пусть теперь Лазаверт сам в этом и разбирается. Надеюсь, он нынче в голосе! Где он?!                ‒ Пришлось отправить его с дамами, ‒ потупившись, пробормотал я, как никогда осознавая свою вину в том, что они вообще тут оказались. ‒ Видишь ли, мы подумали, что раз все так затянулось, то…                Я осекся, заметив, что с Феликсом творится что-то неладное. Он тяжко и шумно дышал, обхватив руками голову, и раскачивался вперед-назад со все нарастающим стоном, перешедшим в итоге в какой-то нечеловеческий вой.                ‒ Феликс?! Боже мой, Феликс! Что с тобой?! ‒ обеспокоенно вскричал я, бросаясь к нему, но он грубо отпихнул меня от себя и тут же продолжил раскачиваться.                ‒ Ваше сиятельство, возьмите себя в руки, ‒ заплетающимся языком проговорил Пуришкевич. ‒ Нам всем непросто, но не стоит терять голову. К тому же, внизу вас может быть слышно.                ‒ В самом деле, Феликс, соберись, ‒ холодно проговорил Освальд. ‒ Сейчас надо быстро принять решение и действовать, а не впадать в истерику.                ‒ Черт возьми, да разве вы не видите, что это мучает его?! ‒ возопил я. ‒ Где, в самом деле, Лазаверт? Ему нужна врачебная помощь! Феликс! ‒ я взял его за руку, протягивая стакан воды.                ‒ Иди ты к черту?! ‒ бешено прорычал он, ‒ отпихивая меня, так, что стакан вылетел из моей руки и покатился по ковру, чудом не разбившись.                ‒ Да сделайте же вы что-нибудь! Кто-нибудь! ‒ возопил я.                ‒ Your Imperial Highness, get a grip on yourself,[19] ‒ процедил Освальд. ‒ Вы поднимаете излишний шум. Внизу, наверное, каждое слово можно разобрать.                ‒ Идите вы к дьяволу, Рейнер, с советами своими! Втянули нас черт знает во что! И сколько можно медлить! У нас у каждого по пистолету! Владимир Митрофанович, Сухотин, вы со мной?! Покончим с этим разом, и дело с концом! ‒ выпалил я. ‒ И если у каждого из вас кишка тонка, то я, в конце концов, сделаю это сам! ‒ с этими словами я кинулся вон из зала, вниз по лестнице, ведущей в подвальную гарсоньерку, уже на ходу выхватывая из кобуры пистолет, который все за что-то цеплялся и не желал выползать наружу.                Я слышал, как они ринулись за мною следом, топоча оглушительно и выкрикивая увещевания и предупреждения, а в голове колотилась одна мысль: «Только бы не остановили! Только бы не помешали, потому что еще немного, и я от ожидания сойду с ума!».                И вышло в итоге все глупо, нелепо. Я влетел в помещение, где был Распутин, он испуганно обернулся в мою сторону, я, почти не целясь, выпалил в него дважды, после чего вся честная компания, не успев среагировать на то, что я застрял в пороге, по инерции налетела на меня, сбив меня с ног и не дав завершить начатое. Бухаясь на пол, я видел, как Распутин схватился за правый бок, заверещав пронзительно и невыносимо, как раненый заяц, пошатнулся, но не упал, вовремя опершись о стол. Пока мы все барахтались на полу, эта скотина в пару заячьих же прыжков преодолела расстояние до двери и вырвалась на лестницу.                Повеяло холодом – это он распахнул маленькую дверцу, ведшую во двор, которую идиот Лазаверт, в своем поспешном отступлении, должно быть, забыл запереть. Выматерившись как только мог, я подскочил, наконец на ноги и ринулся во двор, лишь затем, чтобы увидеть как Освальд, выбросив коротко руку вперед, засаживает ему пулю промеж глаз.                Я был шокирован внезапностью развязки. Тело Распутина, подергивая рефлекторно правой рукой, очевидно обращалось в труп. Но едва ли не сильнее стремительного падения занавеса поразило меня то, что Рейнер так кстати очутился во дворе. В подвальной сутолоке мне показалось, что он был там, среди нас. Какое счастье, что прозорливость подтолкнула его, заметив незапертую, а, возможно, и вовсе растворенную дверь, подстраховать меня снаружи.                ‒ Все кончено, ‒ констатировал я.                ‒ The dog it was that died [20], ‒ процедил Освальд сквозь зубы, стоя над конвульсивно подергивающимся трупом Распутина.                ‒ Что он сказал? ‒ уточнил подоспевший к месту событий Сухотин.                ‒ Говорит, собака сдохла… ‒ перевел Пуришкевич, благоухая, как винная бочка.                ‒ Между прочим, отличная идея, господа! Если будут вопросы по поводу пятен крови (бог знает, где они могут обнаружиться, попробуй разбери теперь в темноте), скажем, что кто-то из гостей пристрелил взбесившуюся собаку.                ‒ Остро! ‒ хохотнул Сухотин, которому, кажется, все было ни по чем.                ‒ Проклятье, кажется, сюда направляется городовой, ‒ заметил Рейнер, быстро глянув сквозь прутья ограды. ‒ Будем надеяться, что на таком расстоянии, сквозь забор, сугробы и деревья он мало что разобрал, но выстрелы уж конечно слышал.                ‒ Скорее, надо перенести труп в дом! ‒ запаниковал я.                ‒ Нет-нет-нет!  Не могу! Я к нему не притронусь, ‒ забормотал Феликс, пятясь назад, и исчез за дверью.                ‒ Владимир Митрофанович, Сухотин, помогите мне, ‒ воззвал я о помощи. ‒ Освальд, ворота распахнуты. Надо запереть хотя бы на щеколду.                ‒ Да-да, вы правы, ‒ Рейнер бегом кинулся к раскрытым настежь воротам, в то время, как мы с Сухотиным и пьяно пошатывающимся Пуришкевичем, ухвативши труп за руки и за ноги, роняя и снова поднимая, с трудом доволокли его до узкой дверцы и втащили внутрь, где бросили прямо в пороге. На полу тут же начала образовываться какая-то неожиданно яркая лужа, цвета вишневого варенья. Только тут я заметил, что все мои белые перчатки заляпаны кровью.                С улицы в облаке пара ввалился запыхающийся Освальд, и чуть не споткнулся о тело.                ‒ Городовой натурально направляется сюда, ‒ сообщил он. ‒ Что будем делать, господа? Теперь дом на подозрении и за ним будут наблюдать. Нам не вывезти тело незаметно. Боюсь, придется оставить его тут на несколько дней, пока все не уляжется. Если положить в ледник, то ничего с ним не сделается. Главное изолировать от взглядов слуг и не допустить внутрь полицию. Если Дмитрий Павлович останется гостить, то это можно устроить.                ‒ Черта с два! ‒ категорично заявил Феликс. ‒ Мы решили, что избавимся от него сегодня, и мы это сделаем. Труп не останется в моем доме на ночь и уж тем более дольше.                ‒ Так что же ты предлагаешь? ‒ поинтересовался Освальд, осторожно выглянув в окно. ‒ Протащить труп по двору к мотору на глазах у изумленного полицейского в расчете на то, что он не проявит любопытства? Вон, топчется под забором, высматривает. Скажи спасибо, если он не заметит, что там весь снег в пятнах крови. Проклятье! Фонари какие яркие. До чего ж не кстати!                ‒ Нет ничего лучше для отведения подозрений, как пригласить сыщика в дом, ‒ заявил Феликс в приступе какой-то демонической находчивости, лихорадочно блестя глазами. ‒ Пусть убедится, что тут все спокойно, и никто не бегает с дымящимся оружием, а пока я буду мирно с ним беседовать, усыпляя бдительность, вы вынесете тело к мотору через внутренний двор и увезете к проруби, как мы и планировали.                ‒ Идея неплохая, ‒ согласился Освальд. ‒ Знать бы только, с какой стороны явился этот гусь и откуда можно беспрепятственно вывезти труп.                Мысль Рейнера была исключительно верна и прозорлива. На нашу беду, полицейские участки, делавшие Юсуповский дворец исключительно безопасным местом для проживания, располагались в видимости от всех выездов из дворца – один на противоположном берегу Мойки, отрезая нам свободный вынос и вывоз тела через дворик, где Распутин отдал Богу душу, другой – на пересечении Прачечного и Максимилиановского переулков, делая невозможным удобную транспортировку тела через арку, соединявшую крыло дворца с конюшенным флигелем, давно уж выполнявшим роль гаража, и третий – непосредственно, за дворцом на Офицерской улице прямо напротив ворот дворцового сада, блокируя для нас оные. Таким образом, заявив миру выстрелами о состоявшемся здесь, преступлении, мы оказывались в положении осажденных. Если бы все пошло по плану и умерщвление удалось бы совершить в тишине, полицейские посты не представляли бы проблемы. Никто из дежуривших городовых не обратил бы особого внимания на отъезжающий от дворца мотор. Но теперь, ввиду недавней стрельбы уверенности в этом быть не могло.                Феликс вызвал заспанного своего дворецкого и послал его справиться у городового, со всем возможным возмущением, какого дьявола тот отирается в непосредственной близости от дворца, а также вызнать, с какого именно участка он явился. Однако, то ли нервы не выдержали, то ли он не доверял дипломатичности своего слуги, зачем-то вышел с ним вместе и сам.                Вернулся он в диком возбуждении, сообщив, что городовой этот с Максимилиановского переулка и что всполошил его и направил к нам коллега с другого берега Мойки, слышавший выстрелы, но к нам не сунувшийся, поскольку участок это уже не его, что весь двор действительно залит кровью, но, вроде бы, городовой через забор этого не видел.                ‒ Однако ж, может увидеть в любую минуту, если будет продолжать вышагивать вдоль ограды и совать нос сквозь решетку, ‒ справедливо предположил Пуришкевич, поглядывая в окно. ‒ К тому же, если этот голубчик вернется сейчас на свой пост, пусть даже и не дав делу ход, выехать отсюда с трупом будет проблематично. Надобно задержать его, и как можно скорее.                ‒ Да-да, вы правы. Я просто, когда увидел все эти пятна крови на снегу, как-то растерялся, ‒ признался Феликс, ‒ и совсем забыл, что собирался сделать. Я, видите ли, надеялся, что снег просто все впитал, и что мы откроем городовому ворота: дескать, скрывать нам нечего, и я, собственно, задержу его разговором прямо во дворике, а вы тем временем все устроите.                ‒ Не зная, какой из путей свободен? ‒ выгнул бровь Освальд.                ‒ Ты прав, прав! ‒ рассердился Феликс. ‒ Но у меня, знаешь ли, не каждый день гостей в доме убивают. От этого всего немудрено и свихнуться, а я всего лишь… Бужинский! ‒ позвал он дворецкого, дожидавшегося теперь указаний за дверью и, боюсь, подслушивавшего наш разговор, и немедля возникшего на пороге. ‒ Ступайте скорей во двор и приведите сюда этого остолопа. Только ведите не через двор, а через парадный вход. Я с ним поговорю. Какого дьявола он здесь вынюхивает, когда ему уже сказали, что в доме все спокойно и выстрелы ему померещились?                Итак, Феликс, прихватив с собою Пуришкевича, который все равно был настолько пьян, что не принес бы пользы в транспортировке тела, отправился отвлекать городового, оставив мне, Рейнеру и Сухотину всю грязную работу.                Тело по-прежнему обильно кровоточило на полу у дверцы во внутренний двор, где его бросили. И запах здесь стоял отвратный. Кажется, никто из нас не ожидал, что будет столько крови. Немыслимо было тащить труп через залы дворца, поливая кровью паркет и ковры. Освальд спустился в подвал за шубой, намереваясь завернуть труп в нее, но ясно было, что, помимо соображений следов, тело надобно как-то скрыть от посторонних глаз на случай, если мотор все же остановят где-то в пути или просто придется проезжать слишком близко к случайным свидетелям.                Тогда он поспешно смахнул со стола, на котором получал свою последнюю трапезу покойник, всю посуду, и сдернул скатерть, в которую тело и завернули, обмотав поверх шубой. Тело оказалось тяжелее, чем можно было представить, к тому же узкая лестница и прочие тесные коридорчики и закоулки Феликсовой новой половины дворца серьезно затрудняли пронос тела. Не говоря уж о том, что никто из нас, смею полагать, прежде не имел опыта в этом вопросе.                В итоге труп несколько раз ударялся разными частями о стены и перила, и не единожды был нами уронен, оставив на полу кровавые пятна. Кое-как подняв его наверх, мы протащили тело в столовую, через кабинет и вынесли в коридор, а затем в большой дворцовый сад, расположенный за усадьбой. Тут выяснилось, что подогнать мотор поближе не получится, поскольку зима была снежная и двор давно не расчищали от сугробов, и мотор мог бы здесь забуксовать. Пришлось, таким образом, поднапрячься еще и проволочь мерзавца мимо всех внутренних помещений дворца до самого Конюшенного флигеля, где теперь располагался гараж и дожидался своего часа в нашей мрачной пьесе мой мотор… и мотор Сандро, в котором, как оказалось, по-прежнему восседал Эйли.                Раздраженный, взвинченный до крайности и уставший, как подзаборный пес, я крепко выругался при виде элегантно выпрыгнувшего из автомобиля англичанина и высказался в том смысле, что вообще-то его помощь в перетаскивании трупа нам чертовски пригодилась бы, и что Рейнер, знавший о его присутствии, мог бы позвать коллегу на помощь, не заставляя великого князя переть на своем горбу мужицкую мертвечину по задворкам.                Рейнер на это справедливо и, надо отдать ему должное, сдержанно заметил, что бегать за Эйли не было времени, ведь неизвестно, насколько долго Феликс сможет отвлекать шпика, и нам бы не о чинах и званиях теперь думать, а о том, как побыстрее избавиться от упомянутой мертвечины и желательно при этом не угодить в лапы полиции. Надо отдать ему должное, он умолчал о том, что все это, в общем-то и не дело Эйли и помогает он исключительно добровольно, и никому ничем не обязан. Об этом я, устыдившись, подумал сам пару секунд спустя после своей безобразной истерики. Что до Эйли, то тот вообще промолчал, но просто задавил меня взглядом и каким-то исходившим от него авторитетом. Черт знает, в чем было дело. Может быть, просто в возрасте. Ему было, наверное, что-то за сорок, и я немедленно ощутил себя вздорным мальчишкой, когда он, улыбнувшись сдержанной, раздражающе спокойной улыбкой, приложил пальцы к козырьку своего кепи в знак приветствия.                Слава богу, англичане оказались как будто лучше подготовлены к решению проблемы. Отставив в сторону дальнейший обмен любезностями и отстранив нас с Сухотиным (чему, признаться, я был исключительно рад), они деятельно занялись переупаковкой трупа, подготавливая его к утоплению: развернули мумию, обернули напитанной уже кровью скатертью ноги трупа, вложив внутрь какой-то груз, тело же укутали шубой, обмотали цепями и поволокли в кузов «Делоне-Бельвиль» Александра Михайловича. Следом за ним расселись в салоне и мы.                Благо, эта рассчитанная на множество пассажиров зверюга была достаточно просторна, чтобы не слишком контактировать с отвратительным свертком. Но тут случилась очередная пакость. Мотор не пожелал заводиться. Должно быть, слишком долго простояв на морозе, нежный механизм решил взбунтоваться. Поднялась, конечно, легкая паника, но мы быстро вспомнили, что есть еще мой славный Metallurgique. Конечно, он тоже мог дать осечку, поэтому, прежде чем перетаскивать труп, я решил проверить, заработает ли двигатель. По-счастью, мотор сразу деловито заурчал, и англичане совместно с Сухотиным перенесли мерзкую мумию в салон моего любимого автомобиля. Не сказать, чтобы этот факт меня радовал. Конечно, изначально мы и планировали вывозить труп на нем, но тогда я как-то слабо представлял себе все отвратительные подробности кровавой бани (да и не должно было, собственно, быть никакой крови от отравленной гадины) и у меня совсем не вызывало восторга то, что продырявленная туша будет обильно кровоточить тут, и перепачкает все вокруг. Выбирать, однако, не приходилось, и я нервно курил, наблюдая за тем, как тело укладывают в ногах задних сидений.                ‒ Если хотите, я могу повести, ‒ предложил свои услуги деловитый Эйли, наспех очищая снегом окровавленные руки.                ‒ Еще чего! ‒ возмутился я.                ‒ Are you sure you're capable of driving right now, Your Imperial Highness? ‒ с сомнением поинтересовался он. ‒ It seems to me that you're about to lose your nerve. [21]                ‒ Mind your own, Mr. Ailey, my nerves are perfectly fine, ‒ огрызнулся я, отбрасывая папиросу в сторону. ‒ Quickly, gentlemen. Let's finish this once and for all! [22]‒ добавил я, усаживаясь на водительское место.                Рейнер занял кресло рядом со мной, помрачневший Эйли и Сухотин уселись сзади.                ‒ Зря вы так, Дмитрий Павлович, ‒ тихо бросил мне Освальд. ‒ Он ведь хотел помочь. Он, собственно, вообще не обязан здесь быть и только выполняет мою просьбу.                ‒ Да-да, оба вы нас облагодетельствовали, ‒ упрямо пробормотал я, трогая машину с места. ‒ Век вам этого не забуду.                В течение ночи мороз, как будто, усилился, и в воздухе стояла теперь густая белая дымка, кое-как разжиженная желтоватым фонарным светом. Ветер то и дело поднимал с обрамлявших дорогу сугробов снежные вихри. Мне пришлось снять перчатки, перепачканные в крови, и руки мои деревенели и примерзали к рулю, пальцы ломило от холода так, что хотелось плакать. В голове всю дорогу крутилась лишь одна мысль: только бы это поскорее закончилось, сейчас, сейчас все будет кончено, я поставлю в этом точку, надо только до финала дотерпеть, вот еще немного. Хотелось поэтому гнать мотор быстрее, но это привлекло бы излишнее внимание, а главное – было небезопасно. Не хватало перевернуться на оледеневшей мостовой и вывалиться на нее, вместе со страшной ношей.                Наш путь лежал на Большой Петровский Мост через Малую Невку. Расстояние чертовски немалое, и при лучшей погоде все могло бы пройти нормально, но на таком холодище стоило предусмотреть вероятность капризов техники. Я с беспокойством отметил, что мотор стучал неровно, давая неритмичные перебои, и уже на Кадетской улице совершенно заглох. В устройстве его я не смыслил ровным счетом ничего. Для подобных целей под рукой имелся как правило механик, и я чуть было не запаниковал, когда выяснилось, что Сухотин кое-что соображает в этом деле.                Он выбрался наружу и долго возился у машинных свечек, чего-то там прочищая. К счастью, после этих манипуляций мотор удалось оживить, и мы двинулись дальше. Однако, кажется, напротив Петровского парка лопнула с оглушительным звуком шина и нас здорово занесло, едва не стукнув об ограду. Тут уже и Освальд вызвался помогать рукастому Сухотину в замене колеса. Я беспомощно топтался рядом, наблюдая за процессом и стучал ногой и ногу в бесплодных попытках согреться. Наконец, дело было сделано и вскоре мы выехали за город.                Потянулись бесконечное заборы, окружающие ветхие домишки и дачи. Фонарей здесь почти не было, и ехать приходилось, считай, наощупь, притом дорога стала гаже некуда, и все мы подпрыгивали на кочках, а ныряя в ямы, молились, чтобы не оставить здесь еще одно колесо.                Цель наша, Петровский мост, также была погружена во тьму. Ни один из стоявших на нем фонарей зажжен не был, и я совсем было позабыл, что в конце его установлена сторожевая будка, в которой мог оказаться нежелательный свидетель избавления нами от трупа. Лишь когда силуэт ее четко обозначился в свете автомобильных фар, я в панике дал по выключателю, оставив нас в полной тьме. Ход пришлось замедлить совсем, чтобы не влететь, чего доброго, в ограждение моста и не рухнуть в реку. Как было условлено заранее, я постарался подъехать как можно ближе к краю. В окружавшей нас тишине шум мотора казался невыносимо громким. Хорошо было бы его заглушить, но это создавало опасность, что после он не заведется, и что тогда?                Спутники мои поспешно распахнули двери и, выбравшись наружу, выволокли вслед за собой отвратительный сверток. Перила моста оказались довольно высокими, а груз, обмотанный цепями и утяжеленный гирями, был громоздким, притом отнюдь не пушинкой. Они с трудом раскачали его и кое-как перекинули через ограждение, где на белом полотне льда чернел темный прямоугольник огромной проруби. Тело с противным звуком шмякнулось, кажется, головой, об опору и затем плюхнулось-таки в воду.                На обратном пути мы заглохли еще несколько раз, но теперь градус нервного напряжения был уж не так высок. Пока Сухотин с Освальдом устраняли неисправность, я счел необходимым попросить у Эйли прощения за свою недавнюю грубость.                ‒ О, что вы, не стоит, ваше высочество! Это такие пустяки! ‒ ответил он, принужденно улыбнувшись. Голос звучал неискренне, но на душе у меня все же стало полегче.                Я высадил Сухотина на Невском, и довез англичан до их квартиры на Мойке, с намерением двинуть, наконец, в сторону дома. Однако, Освальд выходить не стал.                ‒ Я полагаю, не лишним будет проверить мотор при свете на предмет улик, ‒ пояснил он мне. ‒ Хочу убедиться, что с ним все в порядке.                Едва мы въехали во двор, навстречу выскочил бессонный Шагубатов, серо бледный и источающий запах кофе. Бог знает, сколько кофейников он выхлебал в ожидании моего возвращения, но, очевидно, глаз так и не сомкнул.                ‒ Все в порядке? ‒ взволнованно спросил он.                ‒ Все кончено, ‒ кивнул я.                ‒ Боже мой, слава богу. Но на вас лица нет. И вы совершенно продрогли. Ваше императорское высочество, вам срочно нужно выпить чего-то горячего и немедленно лечь.                ‒ Ты чертовски прав, Саша. Я так и сделаю, ‒ устало проговорил я, только теперь сообразив, насколько, в самом деле, измотанным себя ощущаю.                Я кое-как выбрался из мотора. Меня шатнуло, глаза слипались, и жутко кружилась голова. В висках стучал железный молот, и все внешние звуки доносились до сознания, будто с неведомой высоты на дно глубокого колодца.                ‒ Насколько я понимаю, вы поставлены в известность произошедшего этой ночью? ‒ быстро спросил Рейнер Шагубатова.                Бросив на меня короткий вопросительный взгляд, тот кивнул.                ‒ В таком случае, давайте вместе осмотрим мотор, ‒ предложил ему Освальд. ‒ Вы можете принести дополнительный фонарь? Здесь недостаточно света. ‒ И постарайтесь никого больше не разбудить, пожалуйста.                ‒ Да-да, конечно! ‒ закивал мой адъютант, с беспокойством поглядывая на меня, и исполнительно метнулся выполнять просьбу англичанина.                Пока я боролся с тем, чтобы не рухнуть на пол прямо на месте и не уснуть мертвым сном, вместе они обшарили задние сиденья и пространство под ними, обнаружив, что весь ковер мотора заляпан пятнами крови, а на полу валяется забытый в спешке бот Распутина. Освальд, не долго думая и не спрашивая моего мнения, сдернул ковер, скатал его в рулон, уложив внутрь этого зловещего рулета злополучный бот и вручил Шагубатову.                ‒ Уничтожьте это, как можно скорее, если вас не затруднит, ‒ без тени эмоции попросил он. ‒ А я позабочусь об его императорском высочестве.                ‒ Позаботитесь? ‒ попытался было возмутиться я.                ‒ Идемте, Дмитрий Павлович. Вам нужно успокоиться или согреться. Или все сразу.                В самом деле, меня била неудержимая дрожь, и я сам не мог понять, холод ли ее причина или пережитая нервная встряска. Кроме того, ноги были, как ватные, и совершенно не слушались. Рейнеру пришлось придерживать меня за плечо, когда мы шли вверх по лестнице. Я больше не сопротивлялся этой опеке. Теперь мне было ясно, что она совершенно не лишняя, и только немного стыдно было, что я вдруг так раскис.                ‒ Вы держались молодцом, ‒ подбодрил меня Освальд.                ‒ Мне не нужно ваше одобрение! ‒ снова взбрыкнул я, из последних сил отстаивая свою гордость.                ‒ Indeed, Your Royal Highness, ‒ бесстрастно кивнул Рейнер. ‒ Осторожно, еще одна ступенька.                Он довел меня до спальни. Все еще безошибочно помнил дорогу к ней, чёртов сукин сын! Я привалился к дверному косяку и закрыл глаза. Тьма обступала меня. Звякнула крышка графина, раздалось уютное журчание наливаемой выпивки. В моих руках оказался бокал бренди.                ‒ Вот, выпейте залпом, ‒ почти приказал Освальд.                И попытался выполнить, что было велено (вообще, в этот момент было как-то кстати, что рядом есть кто-то, говорящий, что нужно делать), но у меня так дрожала рука, что я расплескал почти все бренди на себя и едва не выбил себе зубы стаканом.                ‒ Что с вами? Неужели, в самом деле так замерзли? Я думал, вы в России привычны к холоду, ‒ удивился Освальд, отнимая у меня пустой бокал.                ‒ Я, между прочим, только что человека убил, ‒ пробормотал я.                ‒ Ясно. Стало быть, все же нервы. Ну, если вам так будет легче, то не вы убили, а мы. И потом, последний выстрел был за мной, стало быть, я, ‒ утешил меня он.                Сознание мое отчаянно цеплялось за эту надежду. В любом случае, приятно было, что кто-то готов был разделить со мной ответственность. До сих пор мне это не приходило в голову. И все же невероятное смятение чувств не только не отпускало меня, но и нарастало, захлестывало волной. Мне стало казаться, что я вот-вот сойду с ума от осознания ужаса содеянного. Я глухо застонал, замотал головой, а потом стал стучать затылком о дверную раму.                ‒ Дмитрий Павлович, но вы же военный, ‒ упрекнул меня Освальд. ‒ Разве это первый труп на вашей совести? Я полагал, то будучи на фронте…                ‒ Вы прекрасно понимаете, что это не то же самое, ‒ перебил я его раздраженно.                ‒ Понимаю, ‒ кивнул он и, без дальнейших разглагольствований, налил мне еще, а потом, удерживая стакан у моего рта, убедился, чтобы я точно принял на грудь, а не на мундир, достаточную дозу «успокоительного». По телу разлилось тепло и дрожь, сотрясающая мое тело, мало-помалу отступила, зато ноги и руки будто свинцом налились.                ‒ Только больше сегодня не пейте, ‒ добавил Освальд тем же непререкаемым тоном строгого доктора при виде того, как я расслабился. ‒ Вам необходимо завтра быть бодрым и свежим и производить впечатление беззаботного и хорошо отдохнувшего человека.                ‒ Боюсь, с этим будут трудности, ‒ проговорил я, зевнув во весь рот, уже на пути к кровати. ‒ Может, мне лучше вообще не ложиться. Мне кажется, если я сейчас усну, то просплю пару суток.                ‒ Вы справитесь, ‒ заверил меня он, настороженно отслеживая мое перемещение по комнате. ‒ В конце концов, производить впечатление ‒ это именно то, чему вас учили с раннего детства.                ‒ Прошу вас, побудьте еще, Освальд. Не хочу оставаться один теперь. Мне нужно говорить с кем-то, чтобы в голову не лезла вся эта ночь.                ‒ Не могу. Мне нужно быть во дворце Александра Михайловича. Мы договорились встретиться там с Феликсом и обменяться последними новостями, ‒ он подошел ближе и на пару мгновений сделался будто человечнее, ободряюще мне улыбнулся и положил руку на плечо. ‒ Ну же, будьте паинькой, ложитесь в постель и постарайтесь заснуть.                Только теперь я заметил, что вид у него тоже был изрядно измотанный.                ‒ Не лучше ли и мне поехать с вами? ‒ пробормотал я, признаться, не имея ни малейшего желания даже вставать на ноги.                ‒ Не стоит, ‒ помотал он головой. ‒ Иначе вы ни на что будете завтра не годны. [18]     Get the Mad Hatter on the horn, we are having a tea party ‒ (англ.) Зовите Безумного Шляпника. У нас тут чайная вечеринка. [19]     Your Imperial Highness, get a grip on yourself ‒ (англ.) Ваше императорское высочество, возьмите себя в руки! [20]     The dog it was that died ‒ (англ.) «Собака сдохла» ‒ Освальд цитирует последнюю строку «Элегии на смерть бешеной собаки» Оливера Голдсмита. [21]     Are you sure you're capable of driving right now, Your Imperial Highness? It seems to me that you're about to lose your nerve. ‒ (англ.) Вы уверены, что способны сейчас сесть за руль, ваше императорское высочество? По-моему, у вас вот-вот сдадут нервы. [22]     Mind your own, Mr. Ailey, my nerves are perfectly fine. Quickly, gentlemen. Let's finish this once and for all! ‒ (англ.) Следите за своими, мистер Эйли, а мои нервы в полном порядке. Скорее, господа. Покончим с этим, наконец!

«А поутру они вставали…»

– Почему ты одет в костюм полицейского? – Потому что я полицейский. – Ты полицейский? – Да. – Полицейский в смысле "полицейский"? - с трудом сформулировал я. – Да. – Ты полицейский? – Да, черт тебя дери! Оглох ты что ли? Я – полицейский. Наконец я понял. Он полицейский.

П.Г.Вудхаус

            Я проснулся от того, что кто-то пребольно щелкнул меня по носу.             – Митя, ты знаешь, что ты храпишь? – спросил кто-то голосом Феликса, и я разомкнул воспаленные глаза, чтобы увидеть его, усевшегося на край постели.             – Как я могу храпеть, если я только что лег. Я даже не засыпал, – возмутился я таким вопиющим наветам.             – Храпишь-храпишь! И, между прочим, уже половина второго дня, так что продрых ты, я полагаю, вполне прилично. Во всяком случае, в сравнении с бедняжкой мной, – посетовал он.             – Тебе-то кто не давал спать? – пробухтел я.             – Представь себе, утро у меня началось с прокурорского допроса, – с нарочитым спокойствием выдал он.             – Что?! – эта новость и меня заставила очнуться и сесть на кровати.             – Вот так-то. Я сегодня, кажется, вовсе не спал. Ну, пожалуй, на полчаса глаза только прикрыл.             Я посмотрел на него внимательней. Глаза у него были красные от недосыпа, а зрачки расширенные, очевидно, от того милого и неизбежного средства, что помогло ему в таком бодром виде переживать недостаток сна. Оно же объясняло и лихорадочную возбужденность речи. Такие вещи я уже научился распознавать.             – Но, допрос. С чего бы? Почему?! Ведь никто, кажется, ничего не должен был видеть. У них нет никаких доказательств, – пробормотал я.             – Увы, теперь, кажется, есть. Не доказательство, а свидетельство. И благодарить мы за это должны никого иного, как Владимира Митрофановича.             – Предательство?             – Я бы сказал, виной всему пьянство. Вообрази, пока вы разбирались с трупом, вместо того, чтобы усыпить бдительность городового, милейший Пуришкевич не нашел ничего лучше, как огорошить его новостью о том, что здесь и сейчас произошел патриотический акт умерщвления Старца, и если он, то есть, городовой, любит Россию, то будет молчать об этом, как рыба. Как тебе это понравится?!             – Чтооо?! – возопил я, не в силах поверить в услышанное.             – Представь себе.             – Но, но ты ведь был рядом, почему ты не остановил его?!             – А что я мог поделать? Рот ему затыкать? Он выпалил все это так быстро, что оставалось только руками развести.             – И как же теперь быть? Нет, я не могу поверить. После всех ухищрений, после всех утаиваний он просто берет и вываливает все полиции на блюдечке с голубой каемочкой. Да его убить мало. Где, кстати сказать, этот сукин сын? И, и, и что же нам теперь делать?             – Ну, вот, собственно, я уже начал действовать, пока не сделалось того хуже. Под утро мне телефонировал Оззи рассказать, что все у вас прошло удачно. Я поделился новостями, мы вместе решили, что надо спросить совета Маклакова. Но тот, как ты знаешь, в Москве, потому добиться его было не так-то просто. Все же часам к восьми мое беспрерывное телефонирование увенчалось успехом. Маклаков посоветовал идти на опережение и самому связаться с Петроградским градоначальником, чтобы изложить свою версию событий прежде, чем она будет преподнесена ему в виде рапорта городового о художествах Пуриша. Я немедля позвонил туда, но был еще, разумеется, слишком ранний час, и того на месте не оказалось. Вместо него мне подсунули полицеймейстера 2-го отделения градоначальства, некоего генерал-майора Григорьева. Я попросил его как можно скорее приехать для разговора. Он, конечно, явился. Я постарался занять позицию оскорбленного достоинства: мол, мне весьма неприятны толки об убийстве Распутина в моем доме нынче ночью, между тем все это вздор и недоразумение, а все из-за стрельбы великого князя Дмитрия Павловича в дворовую собаку, набросившуюся на дам, которых он сопровождал. Я сказал ему, что Пуришкевич был вдрызг пьян, говорил невнятно, и что я опасаюсь, городовой мог из слов его ничего не понять, да еще прибавить с три короба в собственной передаче; что Пуришкевич, говоря о собаке, то и дело сравнивал ее с Распутиным, а Распутина с ней, и вообще крыл его последними словами и все досадовал, что убили собаку, а не его, и все в таком духе, впрочем, довольно бессвязно и неудобоваримо. Генерал, казалось, ничего об этом деле до сих пор не знал и был несколько ошеломлен моей речью, но обещал передать все это градоначальнику Балку. Однако ж, мне подумалось, что и тут лучше бы избежать искажений и интерпретаций и лично встретиться с этим самым Балком.             – А тебе не кажется, что ты разводишь слишком много суеты, и это-то как раз и выглядит уж очень подозрительно?             – Не кажется, – обиженно и надменно заявил Феликс.             – Ну, знаешь ли, мне со стороны… – Ты не мог бы меня не перебивать своими ценными замечаниями? Что сделано, то сделано. И, как по мне, так сделано правильно, – окрысился он. – Извини, я не в порядке критики, я только… Впрочем, продолжай. – Спасибо за великодушие твое, – едко отреагировал он и, немного помолчав, выдерживая злую паузу, заговорил снова, не иначе как от того, что новости и чувства переполняли его, и молчать просто не было сил: – Полицеймейстер Григорьев устроил мне встречу, прямо на квартире градоначальника, то есть, еще до того, как тот явится на службу, что, как мне кажется, немаловажно. Балк заверил меня, что не видит причин для беспокойства, и что Григорьев уже передал ему все, что я имел сказать, и что он эти слова принял к сведению.             – Ну, вот видишь.             – Митя, да пойми же, ведь мне в Крым сегодня вечером ехать, и при теперешнем положении, это может быть слишком похоже на бегство.             – Мда… я и забыл, что ты уже нынче ехать собирался.             – Стало быть, я пояснил Балку, что планировал уехать вечером из города, и мне не хотелось бы, чтобы, из-за этой нелепицы меня задержали бы всякими формальностями, и вот для этого я и решил все заранее прояснить и удостовериться, что препятствий к моему выезду из столицы не будет.             – И что же?             – Он отправил меня выяснять этот вопрос не много, не мало – к Министру Юстиции Макарову.             Я присвистнул:             – А чего же сразу не к Ники, хотел бы я знать? Никто на себя ответственности брать не хочет, сукины дети! И что же, поехал ты к министру?             – Пришлось и туда наведаться.             – И как ты его нашел?             – Славный такой старикан. Я сразу понял, что мы поладим. Министерство, надо сказать, к тому часу походило на разворошенный улей. И я догадывался, почему. Но Макаров выслушал меня внимательно и серьезно. Усомнился, правда, что Пуришкевич был пьян: он, мол, вообще состоит в обществе трезвости. Но мои доводы, что с трезвенниками как раз так и бывает, что рюмку опрокинут, и довольно, чтоб убраться, – прозвучали, кажется, убедительно. Макаров заверил меня, что ни допросов, ни обысков мне опасаться не следует и сказал, что я могу спокойно ехать в Крым.             – Так это же хорошо, разве нет? Но зачем ты ко мне-то приехал? Мы ведь договаривались не встречаться сегодня. Только лишние подозрения на себя навлечем. И без того уж засветились.             – Видишь ли, утром, когда я распрощался с Григорьевым и собирался ехать к Балку, мне телефонировала Муня и просила срочно к ней заехать. Игнорировать ее при наших обстоятельствах, как ты понимаешь, я не мог. И вот новость: в Царском уже все известно, и там убеждены, что я Распутина заманил в свой дом и убил. Я, конечно, возмутился и стал все отрицать, просил ее добиться для меня аудиенции у ее величества, чтобы все разъяснить. Муня связалась с Вырубовой, но та заявила, что императрица больна и не принимает, а я могу изложить все свои доводы в письменном виде. Так вот я подумал, что письмо Аликс лучше написать вместе. Знаешь, сегодня, пока я рассказывал трем разным людям одну и ту же ложь, вернее, пытался придерживаться ее, понял, как сложно это сделать, не запутавшись. И мне пришло в голову, что будет нелишним договориться о том, что выдавать за правду, если дойдет до допросов или даже неофициальных расспросов, от которых все равно нельзя будет уклониться. И еще я подумал, что мы отошлем письмо, а потом тебе надо будет сразу дуть в Царское и с самой невинной мордой, как бы отдельно от меня повторить в точности всю ту же чушь, что мы изложим на бумаге от моего имени.             – Резонно, – согласился я. – Но ты забыл о Пуришкевиче, который сам себя рассекретил, поставил под удар, а теперь не будет знать о нашей версии, и, принимая во внимание его страсть к болтливости, столь запоздало открывшуюся, он может наговорить бог знает, чего и бог знает, кому.             В этот момент в дверь постучали, прервав меня на полуслове.             – Войдите, – сказал я.             На пороге появился Рейнер, кажется, несколько опешив при виде сидящего на моей кровати Феликса.             – Ты-то здесь каким образом, Оззи? – поинтересовался Феликс и бросил на меня подозрительный взгляд. – Дмитрий Павлович вчера крайне неважно выглядел, когда мы расставались. Я решил удостовериться, что все в порядке. Мне сказали, что он не принимает, и я забеспокоился еще сильнее. Пришлось прибегнуть к этой уловке, – невозмутимо пояснил Освальд. Феликс на это даже хмыкнул: – И давно это ты в курсе, где находится спальня Дмитрия, и так запросто в нее проникаешь? – со злой иронией спросил он. – Не очень, – ответил Освальд, который, к моей зависти, и бровью не повел, в то время, как я заерзал н кровати, пряча взгляд, – С тех пор, как выяснил, что это самый верный способ незамеченным попасть в покои его императорского высочества прямиком из госпиталя. Но вы еще в постели, – обратился он уже ко мне, как бы давая понять, что подспудное возмущение Феликса волнует его крайне мало, – стало быть, беспокоился я не зря?             – Все в порядке, уверяю тебя, – натянуто отреагировал Феликс, и мне не оставалось ничего иного, как кивнуть в ответ на вопросительный взгляд Освальда.             – Выходит, вы просто проигнорировали мой совет наносить сегодня как можно больше визитов, чтобы вас видело возможно больше людей таким, как обычно, и могли бы свидетельствовать в вашу пользу? – хмурясь, проговорил он.             – Да, я только что проснулся, – отозвался я, начиная раздражаться от того, что от меня, вроде как, ждут каких-то оправданий. – Да и то меня Феликс разбудил.             – Понятно, – натянуто ответил он, и примирительно добавил: – Что ж, день еще не закончился, и вы можете наверстать, зато выглядеть теперь будете убедительней. Вид у вас вполне отдохнувший. Феликс уже рассказал вам о нашей идее касательно письма?             – Да-да, и мы решили, что не лишним будет вызвать сюда Пуришкевича.             – Я пойду, телефонирую Сухотину, чтобы на ним съездил, – сказал Феликс, поднимаясь. – А ты, твое высочество, вставай, наконец, если не хочешь встретить Пуриша без штанов.             – Как вы на самом деле себя чувствуете? – озабоченно спросил Освальд, внимательней прежнего всматриваясь в меня, как только Феликс вышел. – Я понимаю ваше нежелание показывать слабость перед Феликсом, но со мной вы можете быть откровенны.             – Как будто нынче ночью убил человека и теперь не знаю, как мне договориться со своей совестью, – признался я, выбираясь, наконец, из постели. – У вас, может быть, есть какой-нибудь дельный совет на сей счет. Вы производите впечатление более опытного в таких делах.             – Если я скажу «не берите в голову», то вы ведь сочтете, что это пошлость, банальщина? – с кривой улыбкой поинтересовался он.             – Пожалуй.             – В таком случае, даже не знаю, что вам посоветовать. Ну, скажем, представьте, что все это вам приснилось, а то, что мы сейчас сочиним для Ее Величества – и есть истина.             – Для этого надобно больше доверять своему воображению, чем я умею.             – Это навык, который приобретается с практикой, ответил он, ободряюще улыбнувшись.             – Как вы считаете, Освальд, мы уцелеем? – спросил я с робкой надеждой.             – Непременно, – без тени сомнения кивнул он, кладя руку мне на плечо, но тут же поспешно ее отнимая, потому что в коридоре послышались шаги возвращающегося Феликса.             Когда явился Пуришкевич с Сухотиным, я уже привел себя в порядок и пил кофе. Есть не получалось совсем. При виде выставленных передо мною сэндвичей меня основательно мутило, и я старательно избегал их замечать. Вид у Владимира Митрофаровича, надо отдать ему должное, был пристыженный, но, как это ни гадко – бить лежачего, я все же не удержался от колкости:             – Кто, скажите на милость, тянул вас за язык вываливать на городового все то, что мы совместными усилиями пытались скрыть? – поинтересовался я. – Вы хоть понимаете, что я ради этой тайны мужицкий труп за ноги через весь дворец тащил?! Мне, знаете ли, такие забавы не к лицу и не по чину! – гадко-гадко было козырять перед ним происхождением, в особенности, зная, как сильно это заденет пылкого монархиста, но я, черт возьми, был действительно зол на него из-за того, в какое положение все мы попали по милости пьяного болтуна, и не намерен был гнушаться самыми низкими средствами, чтобы хоть как-то его уязвить.             – Сделанного не воротишь, ваше императорское высочество, – пробормотал он. – Я прошу прощения, но у нас нет времени расшаркиваться. Давайте решать, как теперь выкарабкиваться.             Сочинение депеши для Аликс заняло добрых часа полтора. За это время к кофе мы прибавили коньяк, после чего, собственно, дело пошло глаже. Освальд глядел на нас с укоризной, бухтел про то, что никто из нас потом не вспомнит, что мы тут наплели под действием алкоголя, но вскоре махнул на нас рукой и присоединился к распитию. Как-никак, он тоже был всего лишь человеком, и нервы у него, конечно, тоже были на пределе, несмотря на всякую там знаменитую британскую «жесткую верхнюю губу» и прочее позерство.             Написав и отослав письмо, мы стали прощаться. Пуришкевич отбывал на фронт в своем санитарном поезде, Феликс намеревался ехать в Крым, а я – в Царское. Однако же, в этом пункте меня ждал неприятный сюрприз. Аликс принять меня решительно отказалась, и вообще запретила приезжать, хоть бы и к девочкам.             – Дурной знак, – пробормотал задержавшийся у меня Освальд.             – Да уж, хорошего мало, – мрачно согласился я. – Что ж, делать нечего, поеду изображать по городу беспечность, как вы советовали. Для начала я отправился в клуб. Между присутствующими я заметил внушительную фигуру Николая Михайловича. Он тоже меня засек, и его любопытством горящий глаз так и впился в меня, словно пытаясь просветить рентгеновским лучом и выведать так всю правду. Я постарался сесть как можно дальше от него, но так, чтобы это не очень бросалось в глаза. Впрочем, увильнуть от скользкой темы мне все же не удалось. Здесь все гудело обсуждением исчезновения Гришки, к которому мне волей-неволей пришлось присоединиться. Кто-то верил в его смерть, кто-то отказывался верить, припоминая предыдущие покушения, ничем не закончившиеся, кто-то утверждал, что чуть ли не сам лично слышал от городового, извозчика, министра юстиции, самого Феликса, как все было на самом деле, и все жадно вглядывались в мое лицо, будто надеялись прочесть на нем правду, и я тут же понял, какой скверный из меня актер. Впрочем, ерзая на стуле и неестественно горячась, я, как мог, заверял присутствующих, что все это вздор, и что из Феликса убийца, как из говна пуля, а Распутин наверняка дрыхнет где-нибудь у цыган после ночной попойки. – Как знать, как знать! – громогласно пробасил Бимбо. – Лично я имел нынче сразу два телефонных звонка по этому делу, один от княгини Трубецкой, другой от сэра Бьюкенена. Так вот по сведениям обоих Распутин действительно убит, а подозреваемые – ни кто иной, как Юсупов младший и, представьте себе, мои племянники Федор и Никита. Я, впрочем, попытался установить истину, благо, все названные убийцами проживают теперь под одной крышей, так что нужно было лишь наведаться по одному адресу, то есть, во дворец моего брата. Юсупова я, впрочем, там не застал, и мне сказали, что явится он наверняка нескоро, однако ж Федор заверил меня, что никакого касательства до этого дела не имеет, и ничего положительно, кроме нелепых слухов не знает. Как полагаете, Александр Федорович, чему стоит верить? – обратился он к Трепову. – Я полагаю, Ваше императорское высочество, – ответил председатель Совета Министров, важно раздувая щеки и шевеля висячими собачьими усами, – что все это вздор и не более, чем очередная провокация Протопопова. Вот увидите, завтра же все вскроется, и всем, кто купился на белиберду, которую разносят по городу кумушки, станет неловко, что они этому верили.             Из клуба, с горем пополам управившись там, я двинул в Михайловский театр. Напрасно я надеялся затеряться в толпе. Со всех сторон чувствовал устремленные на себя жадные взгляды. Проскользнув в ложу, я надеялся прятаться в полумраке в ее глубине, но и здесь меня разве что не лорнировали. Выйдя в антракте размяться, я столкнулся с Сержем Зубовым, коего не видел уже, кажется, лет сто. У графа хватило такта не набрасываться на меня напрямую с мучившим его, как и всех вокруг, видимо, вопросом, и разговор у нас пошел о достоинствах и недостатках сегодняшней постановки. Серж убаюкивал меня своей безупречной светскостью, и, стоило мне забыться и потерять бдительность, выдал внезапное, как выстрел:             – Знаете, мне вдруг вспомнился тот давнишний разговор, в день нашего с вами знакомства. Помните ли, мы говорили о табакерке моего злополучного предка и о покойном императоре Павле I? – Да, кажется, что-то такое было, – пробормотал я, с трудом понимая, к чему он клонит и уж, конечно, не в силах вспомнить того разговора. – Я только хотел вас попросить, если вас не затруднит, передать Феликсу, что мне до чрезвычайности любопытно, что он теперь скажет на счет «прославиться убийством»? Хорошо ли это или дурно, и какой след после этого останется в веках? – Непременно узнаю у него, хоть и в толк не возьму, к чему вы клоните. – Ничего, Феликс точно поймет, – аккуратно улыбнулся Серж из-под ниточки идеально ухоженных усиков. – Вероятно. Простите, я, пожалуй, вернусь в ложу. – Да-да, конечно. Кстати, вы не слыхали, что в связи с событиями прошедшей ночи затевается что-то особенное, в том смысле, чтобы устроить вам чествование. – Я-то здесь при чем? – Ах, если б я только знал, – и он склонился к ядовито-зеленой гвоздике в своей петлице, блаженно потянув ее аромат тонким, изящной лепки носом. После антракта и в самом деле в зале установилась какая-то нездоровая суета, и когда оркестр вернулся в яму, пара крикунов из зала принялась требовать исполнения гимна. Крики эти подхватила восторженная толпа, сперва разрозненно, потом все более слаженно, пока театр не загремел в едином вопле. Оркестр покорился и грянули звуки «Боже Царя храни». Я вынужден был поспешно ретироваться, чтобы все это каким-то образом не связалось бы с моим присутствием в зале, поскольку заметил многие, устремлённые к моей ложе, лица.             Вернувшись домой, и чувствуя себя несколько взвинчено, я решил снова попытать счастья в Царском и напроситься на визит на завтра, но меня снова ждал отказ, и буквально вслед за этим заявился Феликс, бледный как полотно. Оказалось, что когда он прибыл на вокзал, там его встретила целая свора жандармов, вооруженных императорским запретом на выезд Феликса из столицы, и категорическим распоряжением вернуться во дворец Сандро до дальнейших указаний. Изначально ехать в Крым он намеревался с братьями Ирины – Андреем, Федором и Никитой, в итоге старшие решили также остаться, и когда пошли провожать одного только Никиту с гувернером, то все это происходило в сопровождении жандармов, опасавшихся, видно, как бы Феликс не удрал. Конечно, стала собираться любопытствующая публика. Скандал, да и только!             – Хорошо, хоть Освальд был рядом. Его присутствие, знаешь, как-то вселило в меня уверенности, иначе я, кажется, совсем бы запаниковал. Ах, Митя, все это до того было отвратительно! – заключил Феликс, бессильно падая в кресло. – Я вернулся домой, то есть, к Сандро во дворец, и там меня одолел Бимбо с расспросами. Будто прочего и прочих было мне мало. Насилу от него отвязался. Мы с Освальдом посовещались и решили, что безопаснее и вообще разумнее мне будет переехать к тебе, пока все не уладится. Здесь меня, во всяком случае, не арестуют, да и через госпиталь можно будет поддерживать связь с ним. Какая-никакая поддержка. Надеюсь, ты не против?             – Ну что ты! Конечно оставайся. Я сейчас распоряжусь, чтобы тебе приготовили комнату.             – Я полагал, это лишнее, и мы вполне можем разместиться в твоей?             – Фика, – понизив голос, урезонил его я, – я, конечно, понимаю, что после визита прокурора ты живешь с ощущением конца света, но давай все же не будем забывать о приличиях, и о том, что дом полон слуг.             – Вечно ты все усложняешь, – отмахнулся он. – Можно подумать, все они и без того не в курсе… А, в прочем, как тебе угодно. Сегодня ночью мне в самом деле не лишним будет поспать, наконец. Я уже, признаться, еле на ногах держусь. А с тобой в постели разве выспишься? – он утомленно, как-то принужденно хихикнул, вслед за чем мучительно зевнул.             – Ты не мог бы потише рассуждать о таких деликатных материях? – зашипел я.             – Что с тобой, Митя? Какая ханжеская муха тебя укусила? Прямо не узнаю моего героя-любовника! То к нему британские подданные запросто в спальню вваливаются, как к себе домой, а то он боится даже упоминаний о возможности возлечь со мной. Кстати, об Освальде. Не хочешь объяснить, откуда ему известны потайные пути к твоей спальне?             – Нечего объяснять, Феликс, – заверил я, как можно более честно глядя ему в глаза. – Он не хотел посещать меня официально, чтобы не пошли толки о сношениях великих князей с британскими представителями.             – О сношениях?             – Господи, Феликс! О назревающем заговоре!             – Теперь это у вас так называется?             – Прекрати, пожалуйста. Я не в настроении играть словами.             – Как скажешь, – кажется, обиделся он. – Но имей в виду…             – Хотел бы я знать, удалось ли Пуришу уехать из города? – пробормотал я. – И что они готовят на мой счет. Какое подозрительное затишье.             Оба мы были совершенно измотаны физически и морально, и, как будто, самым правильным было бы немедля лечь спать, но взвинченные до предела нервы и помыслить о сне не давали, и мы долго еще предавались возлияниям, обсуждая мрачные свои перспективы и от того накручивая себя еще сильней. Потом, помню, я все же лез к нему с пьяными поцелуями и затискиваниями, он отбивался и опять принялся за ревнивые свои подозрения, требуя объяснений нашей с Освальдом вскрывшейся интимности. Уж не помню, сдался ли он в итоге под моим натиском. Проснулся я, во всяком случае, совершенно одетый, обнаружив столь же одетого Феликса лежащим рядом на софе. Было что-то около шести утра. Шея затекла от неудобной позы, и голова взорвалась дикой болью. Феликс тоже лежал как-то неправдоподобно скрючившись. На лице его читалось страдание, меж бровей залегла глубокая складка и видно было, как глаза отчаянно мечутся под закрытыми веками. Ему явно снился кошмар. Я счел что милосерднее будет растолкать его, и, стоило мне его коснуться, как он проснулся с криком ужаса и тут же сел очень прямо, бешено таращась перед собой и тяжело дыша.             – Боже мой, Митя! Ты в своем уме?! Как ты меня напугал, – возмущенно рявкнул он, кажется, еще не до конца ускользнув от коварного сна.             – Мне показалось, тебе снилась какая-то дрянь, – сказал я в свое оправдание, уже жалея о своем поступке, ведь он теперь, чего доброго, не уснет снова, а сон ему в самом деле был нужен – лицо осунулось, под глазами залегли чернющие полукружья, губы искусаны (или это уже моя заслуга?).             – Да, ты прав… это все сон, – пробормотал он и принялся тереть лицо, как бы сдирая с него сонный морок. – Прости меня, я совсем не в себе. Это мы что же, тут и заснули? – он вяло хихикнул, – до чего ж у тебя физиономия помятая, и какой четкий след от диванной обивки на щеке! Ты весь в ромбик, настоящий арлекин! Который час?             – Половина шестого. Идем-ка в спальню, ляжем как следует, – предложил я, и он молча повиновался, побрел следом за мной, пошатываясь и натыкаясь на углы.             Мне тоже было не сладко. Надираться так сильно теперь казалось не самой лучшей идеей. Тело отыгрывалось на мне за беспечность – неповоротливое, свинцово-ватное, в висках стояла оглушительная долбежка. И все же я заставил себя стянуть сапоги и мундир, а потом помог раздеться Феликсу, который, осоловелый, уселся на краю кровати и, кажется, намеревался так и уснуть сидя, начисто забыв, что требуется сделать, отходя ко сну. Он клевал носом, заваливался на бок и хватался за меня или утыкался в меня лбом, ища опоры, пока я стягивал с него визитку, жилет и сорочку, и чуть не брякнулся с кровати, когда мне пришлось спуститься ниже, чтобы избавить его от туфель. Мысль о раздельных спальнях как-то даже не пришла мне тогда в голову, и мы улеглись вместе, переплетясь конечностями. Он трогательно жался ко мне, сонно, по-детски сопя. Засыпая, я разглядывал в сером предрассветном сумраке его нежные черты, длинные трепещущие ресницы, чуть разомкнутые губы и поймал себя на том, что снова на нет исхожу от мучительной и темной любви к нему, снова, как раньше, будто и не было всех этих мертвых и холодных месяцев постылой разлуки.

Арест?

Без суда и без следствия, сударь, дел не ведут. - Я и суд, я и следствие, - Цап-царап ей ответствует. - Присужу тебя к смерти я. Тут тебе и капут. Л.Кэррол «Алиса в Стране чудес» Феликс разбудил меня упоительнейшим образом. В густом сумраке (плотные шторы были наглухо задернуты) я едва различал колыхание одеяла, под которым он священнодействовал, обратившись в подвижный холмик. Я сперва хотел сжульничать и притворяться спящим так долго, как только смогу, дабы растянуть это эгоистичное удовольствие, но потом понял, что и сам жажду большего. – Ну, хватит, иди со мне. Я хочу тебя… видеть, – прохрипел я, задыхаясь. – Только видеть? – он вынырнул из своего убежища с кривой улыбкой на распухших губах, волосы в жутком беспорядке, в глазах шалый блеск – самое пленительное существо на земле. – Не только, – сознался я, с нетерпеливой нежностью оглядывая его из-под тяжелых, полуопущенных век. Он хотел, было, меня оседлать, но я коварно повалил его на спину и взгромоздился сверху. Он запротестовал, со смехом извиваясь, и в наказание был перевернут на живот. – Митя, что за варварство! – задушено выкрикнул он, ткнувшись физиономией в подушку. И отчего это я тогда, в начале года думал, что забыл, как, что отвык, что прежней радости не испытаю. До чего же я заблуждался в своих нелепых, скучных предположениях! Нет, теперь это было даже лучше, чем прежде. Теперь только, кажется, я и распробовал по-настоящему это терпкое, густое вино, теперь только научился смаковать, ценить. А тело помнило, знало, тело заждалось и получило свое. Мы поглощали друг друга жадными глотками, взахлеб, порывисто и, пожалуй, даже жестоко друг к другу и к себе самим, торопясь наверстать упущенное за все эти стылые, мертвые месяцы разлуки. Я видел, чувствовал, что и он истосковался не на шутку, что и ему все кажется недостаточным, все кажется, вот-вот отнимут, и потому надо брать в полную силу. Мы утомились, истекли потом и прочим, исчерпались, отдыхали и обсыхали, позволяя простыням впитывать весь этот послед страсти, а потом отмокали в ванне, уже вовсе вялые, расплавленные пережитой встряской. – Ну давай, расскажи мне, чем ты занимался, пока я строил из себя достойного члена общества, а то ведь все времени на это не было – хриплым шепотом потребовал Феликс. – Ты знаешь, чем я занимался. Я был на фронте, потом в Ставке, – нехотя ответил я. – Да я не про это, – хмыкнул он. – Расскажи, как ты сношал своих товарищей по оружию. – Фика! Что за гадости у тебя в голове?! – Только не говори, что у тебя таковых не было, – лукаво мурлыкнул он. – Да не было у меня ничего! И никого. – Как, совсем?! – в его голосе звучало, кажется, разочарование. – Мой маленький монах! – влажная ладонь скользнула по моей гуди. – Не монах, а… ну были акртиски, танцорки, сестры милосердия… – Пффф! Какая скука! – он ущипнул меня за сосок, заставив поморщиться. – А как на счет нашего брата? – Феликс, мне не был никто нужен, кроме тебя. – Это все, конечно, очень трогательно, но только я тебе не верю, – припечатал он. – Тем более, что Освальд мне кое-что разболтал. И вообще этот твой Шагубатов весьма подозрителен. – Не говори ерунды. Я с легкими уколами совести рассматривал свежие кругляши уже наливающихся синевой следов от поцелуев-укусов на его шее и груди. Он тихонько, не без иронии на сонной физиономии принялся напевать, пряча взгляд под опущенными ресницами: «Я ехала домой, я думала о вас, Тревожно мысль моя и путалась, и рвалась. Дремота сладкая моих коснулась глаз. О, если б никогда я вновь не просыпалась...»  Но проснуться, увы, пришлось. Было уже что-то около двенадцати, кажется, когда мы неспешно, как сомнамбулы, выбрались к завтраку, улыбаясь друг другу с умильной ласковостью, стоило встретиться глазами. Клянусь, все время, пока длилась эта спасительная интермедия, я думать забыл о том страшном и непоправимом, что вернуло Феликса в мою постель, невзирая на жену, младенца и общественное порицание. Но оно, это страшное, лишь затаилось до поры, дожидаясь своего часа, пока не разразилось трелью телефонного аппарата. – В чем дело? – спросил я у возникшего на пороге Шагубатова, напуская на себя строгости отставив в сторону чашку с недопитым кофе. Строгостью этой я пытался отгородиться от гаденького предчувствия, холодком пробежавшего по хребту. – Ваше императорское высочество, я прошу прощения, но вам телефонирует генерал-адъютант Максимович [23],– сообщил он подчеркнуто корректно. – Скажи, что я занят, – брезгливо бросил я, внутренне холодея. – Я уж сказал, Дмитрий Павлович, но он говорит, что дело безотлагательное, настаивает, – как бы опять извиняясь, ответил адъютант, старательно не замечая присутствия Феликса, который весь подобрался и посерьезнел, отринув совсем ауру послеполуденного отдыха фавна. Видно, улетучились и его грезы. Мы с ним переглянулись. – Я полагаю, лучше тебе подойти, – сказал он, встревоженно хмурясь. – Да, пожалуй, – я отложил салфетку и, не ожидая ничего хорошего, направился к аппарату. – Слушаю, – плюнул я в трубку, прилагая изрядные усилия, чтобы голос звучал раздраженно, а не испуганно. Он представился, со всей подобающей почтительностью (это внушало некоторую надежду), и извинился за беспокойство. – Что за дело у вас ко мне, генерал? – оборвал я его вежливые расшаркивания, с перепугу проявляя совсем нехарактерную для меня грубость. Он неловко покашлял, прежде, чем ответить: – Ваше Императорское Высочество для Вас будет большим ударом то, что я должен Вам сообщить. Словом… Прошу пока не выезжать из дому и ждать меня. – Что?! Как это понимать?! – почти рявкнул я, теперь уж напрочь забыв об этикете. – Боюсь, то, что я имею вам сообщить, Ваше Императорское Высочество, не следует передавать в телефонном разговоре, – мягко пояснил он, и поспешно добавил: – Я в кратчайшие сроки буду у вас во дворце. Я вернулся к Феликсу совершенно выведенный из равновесия, не в силах даже ничего ответить на его расспросы. Я сел, но тут же встал, ощущая, как кровь беспокойно несется по венам, взвинчивая, напружинивая. Я вынул портсигар, но руки так дрожали, что он выскользнул из пальцев, шмякнулся на пол, раскрылся, папиросы рассыпались по полу. Ничего не соображая, я бессмысленно шагнул вперед и наступил на портсигар, тот с хрустом разломился надвое. От этого только хруста я и обратил на него внимание. Я присел на корточки, намереваясь подобрать одну из уцелевших папирос (курить захотелось вдруг страсть как), но колени подкосились, и я сел прямо на пол, пребольно ударившись задом. – Митя, не пугай меня! Что стряслось? – встревоженный Феликс кинулся ко мне, упал на одно колено, как будто собирался делать предложение руки и сердца, или будто ожидал, что я стану принимать его в рыцари, приобнял, заглядывая в глаза. – Мне кажется, меня сейчас заберут в Петропавловскую крепость, – пробормотал я, бестолково вертя в руках папиросу и не зная, чем ее зажечь. – И там повесят. – Что? Он так и сказал? Что он сказал? – выкатив глаза, затараторил Феликс, резко сбледнув с лица. – Сказал никуда не выходить из дома, и что он сейчас явится мне что-то важное сообщить, – пояснил я, напротив, чрезвычайно медленно, потому что язык стал ватный и не слушался, и слова в мозгу ворочались лениво, неохотно. – Никуда не выходить, Фика, ты понимаешь?! – Понимаю… Вернее, ничего не понимаю. Чушь какая-то. Как так – не выходить? Нет, погоди, это должно быть какое-то недоразумение. Он сей же час будет? Постой, не паникуй. Вот увидишь, все прояснится. Наверняка все не так страшно, как ты вообразил, – опять зачастил он, сам явно впадая в панику, вопреки содержанию произносимого. – На вот, выпей, это тебя взбодрит, – он протянул мне чашку с кофе, и я опрокинул ее одним глотком. – Кажется, мне нужно что-то покрепче. – Погоди, теперь не время. Нужно встретить его во всеоружии. Ну же, поднимайся. Максимович и в самом деле прибыл чрезвычайно скоро. Я толком не успел оправиться еще от его звонка, но, как мог, напустил на себя заносчивый и раздосадованный вид. Мне придало уверенности осознание того, что старик-генерал явно чувствовал себя не в своей тарелке – прятал глаза и как будто даже мялся, прежде чем приступить к делу. – Я пришел сообщить вам, Ваше Императорское Высочество, что Ее Величество просит Ваше Императорское Высочество не покидать дворца, пока не поступят особые распоряжения. Я получил эти указания нынче утром. Мда… Мне телефонировали из Царского Села. – Что это значит? Что я арестован? – уточнил я, с досадой осознав, что голос мой сел. – Нет, не арестованы, но дворец покидать не должны. Ее Величество на том настаивает. – Значит, все-таки арестован, – язвительно упорствовал я, выдавив из себя неимоверным усилием воли сардоническую улыбку. – Видите ли, мы не можем назвать это арестом, – осторожно уточнил генерал, бегая по полу глазами, – Поскольку, собственно, без Высочайшего приказа, то есть, исходящего от его Императорского Величества, я не имею на это права, строго говоря, это не en règle. Между тем, скажу вам исключительно между нами, никаких распоряжений от императора касательно данной ситуации не поступало. То есть, я хочу сказать, до сих пор. Мы ожидаем приезда Его Величества завтра. Однако же, принимая во внимание Вашу личную безопасность, я прошу Вас оставаться дома. В городе, видите ли, неспокойно, и могут возникнуть всякие неожиданности. Поручиться ни за что нельзя. Нам стало известно, что что-то недоброе затевается в среде почитателей Распутина, в смысле мести. – Ничего не понимаю. Распутин-то тут при чем? Кажется, в Царском селе совсем уже... – я скорчил иронично-презрительную мину. – Впрочем, думаю, вся эта немыслимая чепуха разъяснится с приездом императора. Что ж, генерал, передайте Ее Величеству, что я подчиняюсь ее воле, – выдал я с нервным смешком, – но что просто так проглотить это оскорбление я не намерен. Я полагаю, императору будет что сказать о попрании законов Российской Империи, ведь он с ними знаком не понаслышке, в отличие от нее.             Когда Максимович отбыл, испытывая явное облегчение от своей удачного завершения своей незавидной миссии, у меня больше не оставалось сил держать лицо, и я рухнул в кресло изо всех сил сжимая кулаки, чтобы унять дрожь в руках. – Таким образом, фактически, я арестован по приказанию Аликс... – пробормотал я. – И он сам понимает, что это незаконно. Думаю, и ее поставили в известность о том, что она не в праве так распоряжаться. Но ей же просто плевать! Это ни в какие ворота… Это. Это нечто неслыханное. Ведь, кажется, со времен убийства Павла I не арестовывали ни одного великого князя, и тогда император лишился жизни, только лишь пригрозив подобным! Надо что-то предпринять. – Да-да, надо немедленно известить всех великих князей, – подхватил идею Феликс, метавшийся по комнате, как раненый зверь. – По крайней мере, всех, кто находится в городе. Семья должна выступить единым фронтом. Царское не пойдет против всей семьи. Они сдадут позиции. Я вызвал Шагубатова и отдал ему указания телеграфировать семейству, нервно надиктовал текст послания. Вообще-то, я понятия не имел, как они ко всему этому отнесутся, и достанет ли у них духа выступить открыто на моей стороне, но надеялся, что ущемление великокняжеских привилегий, то есть, этот нелепый незаконный арест, должны возмутить всех до единого. Делать больше было нечего. Оставалось только ждать. От безысходности и осознания того, что мне теперь даже не выбраться из дома, я приказал принести водки. Феликс моей идеи не одобрил, но воспрепятствовать мне, конечно, не мог. Реакции родни все не обнаруживалось. Очевидно, они были шокированы и напуганы, пытаясь понять, как будет выгодней им самим: восстать против произвола, учиненного в отношении представителя их стаи и, пусть и косвенно, задевающего их самих, или же затаиться и посмотреть, что будет дальше. Видно, отныне я для всех стал прокаженным и вступать в контакт со мною означало ставить под удар самих себя. Как ни странно, первым объявился Николай Михайлович. Пусть и не лично, а только телефонным звонком. Впрочем, с ним, надо полагать, дело было отнюдь не в львиной смелости – это неуемное любопытство и жажда уникальных сведений взяли верх над осмотрительной и прагматичной натурой. Говорить с ним не было у меня ни малейшего желания. Тем более, что он все в выражениях намеков и недомолвок пытался вызнать правду о событиях роковой ночи. Не спрашивать напрямую у него достало ума. Не добившись от меня ничего нового, он, кажется, в виде мести за мое увиливание, вдруг выдал совершенно ошарашившую меня новость: – Между прочим, Дмитрий Павлович, я бы на твоем месте задумался, стоит ли так уж строго соблюдать этот, в сущности, незаконный арест. Мне доложили, и из самых надежных источников, что Аликс натурально взбесилась. Она вбила себе в голову, ну или кто-то внушил ей эту светлую мысль, что убийцы вне всякого сомнения вы с Феликсом (причем на тебя она думает прежде всего, как на зачинщика и вместе с тем исполнителя), и она, представь себе, требует не много не мало, как вашего немедленного расстрела или даже повешения. – Вы это наверное знаете? – пробормотал я, ощутив, как в горле у меня пересохло. – Ну, уверенным теперь ни в чем нельзя быть, – наслаждаясь произведенным эффектом, проворковал Николай Михайлович на другом конце провода. – Но я бы рассмотрел вариант попросить убежища, скажем, в британском Посольстве или вовсе бежать заграницу. Думаю, Бьюкенен или Палеолог могли бы это устроить. – Но… Но ведь она не посмеет. У нее нет на это никакого права, – лепетал я в растерянности. – На арест у нее тоже правда не было, – напомнил Бимбо, весело хмыкнув. – Однако ж, ты послушно сидишь взаперти. Впрочем, не стоит впадать в панику, Дмитрий Павлович, говорят, ей возражают буквально все, и даже Протопопов советует не пороть горячку и дождаться возвращения Ники. Не думаю, что на такое кто-либо решился бы по ее единоличной и зазнавшейся указке. Нет-нет, исполнителей ей не найти. Это слишком большая дичь, даже по нынешним временам, и отвечать потом за такое перед императором… Нет-нет, тебе решительно не о чем переживать. Ошарашенный этим разговором, я только и мог, что сидеть неподвижно, тупо уставившись в пространство. Феликс тоже был не весел, но храбрился, пытаясь развлечь меня игрой на гитаре. В таком положении застал нас явившийся без предупреждения Освальд. Щеки и нос его были красны. Должно быть снаружи, на недосягаемой теперь для нас улице, стоял мороз. Я поймал себя на острейшем чувстве зависти к возможности запросто разгуливать под бледным зимним небом, пусть и отмораживая себе все, что ни попадя, но зато дыша полной грудью и наслаждаясь роскошью свободы перемещения. – Я вижу, вы стойко переносите удар, – заметил он, оценив мизансцену. – Вам уже все известно? – нисколько не удивившись, спросил я. – Об аресте? Ну, разумеется, – кивнул он, и в этот момент затрезвонил телефон. Я не сдвинулся с места. Аппарат не замолкал. Освальд переводил вопросительный взгляд с исходящего трелями механического моего мучителя на меня и обратно. – Я не в состоянии сейчас ни с кем разговаривать, – простонал я. – Рейнер, умоляю, ответьте вы. – Я?! – переспросил он, вздернув брови. – Но… Ну, хорошо. Это оказалась Михен, женщина настойчивая, как таран. Должно быть, незнакомый голос, да еще и английская речь, несколько сбили ее с толку, но не с курса. Пришлось все же подойти к аппарату. Разумеется, последовал допрос. Я божился, что о распутинском деле ничего не знаю, что, конечно, ужинал тогда у Феликса, но уехал в четыре, и что все это какой-то вздорный кошмарный сон. – Да-да, мы здесь все в бешенстве от этого ареста. Кирилл, Борис и Андрей немедля хотели ехать к тебе, как только получили известия, но я их остановила. Кто знает, ведь это могло и навредить, и потом, нет ясности, если это арест, то разрешено ли тебя навещать. Но, коль скоро и сам арест незаконен, в такие тонкости вдаваться не следует. Мы завтра же все будем у тебя. Не теряй присутствия духа, мой дорогой. Им нас не сломить. Не так просто. Я всю семью подниму на бой за тебя. Я горячо поблагодарил ее за участие и попросил передать мою признательность также ее сыновьям, на чем мы, к моему облегчению, распрощались. – Ну что? – нетерпеливо поинтересовался Феликс. – Ничего нового, – кисло ответил я. – Но Михен обещала свою поддержку. – О! Ну это ведь немало! Это отличная новость! – просиял Феликс. – Аликс всегда пасовала перед ней. – Не думаю, что этот случай можно приравнять к «всегда». – Отставить этот пессимизм, корррнет! – Иди ты в жопу, Феликс, с бодростью твоей! – хаманул я в раздражении. – Без тебя тошно! – Фу, как грубо! – ничуть не обиделся он. – Оззи, что там слышно в городе? – В городе чего только не слышно, в основном всякий вздор. Как, кстати, и в протоколе полицейского дознания, который нам удалось раздобыть. – Что ж ты молчал! Выкладывай! – Если верить протоколу, – скучным голосом принялся излагать Освальд. – Распутин ужинал во дворце на Мойке, где ему учинили допрос, что он делал и об его отношениях к Ее императорскому величеству и Штюрмеру, после чего около половины третьего ночи ему сказали, что он умрет, и предложили на выбор выпить яд или застрелиться. – Какая интересная мысль! – хохотнул Феликс. – И отчего она не пришла нам в голову? И что же он выбрал? Любопытно! – Он, якобы, сделал вид, что выбрал застрелиться, но получив револьвер решительно отказался покончить жизнь самоубийством и разрядил оружие в направлении, – Рейнер повернулся в мою сторону и отвесил низкий поклон, – Великого князя Дмитрия Павловича. – Вот же стервец! – восхитился Феликс. – Впрочем, я на его месте сделал бы то же самое. – В смысле, хочешь в меня пальнуть? Валяй, – обреченно разрешил я. – В смысле, если б меня поставили перед той же дилеммой, что Гришку из этого протокола. Что там дальше, Оззи? – Звук выстрела привлек внимание дежуривших снаружи полицейских, – продолжил Рейнер, – а их уж и раньше встревожил шум, поднятый отъездом из дворца двух дам. Дамы, вроде бы, сопротивлялись этому отъезду и пытались вернуться. Полицейским, которые пришли навести справки, тогда, якобы, объяснили, что две дамы, принадлежащие к demi-monde[24] , недостойно себя вели, и им предложили покинуть дворец. Теперь же, в связи с выстрелами им было сказано, что в доме вечеринка и кто-то из гостей случайно или шутки ради выстрелил, а пострадавших нет. Предполагается, однако, что Распутин впоследствии был убит, и его тело перенесено в неизвестное место, предположительно, в Царское Село. В 6 часов утра полиция осмотрела квартиру. Сообщается о найденных следах крови на полу во дворце и на снегу во дворе. Впрочем, никаких данных уличающих кого бы то ни было конкретного не найдено. – Это все? – Пока что все. – Феликс, мы пропали. Они нашли кровь. Они теперь докопаются до правды. – Не говори ерунды! Им ничего не найти. А кровь – что кровь? А кровь собачья, между прочим. У них нет никаких доказательств, что мерзавец вообще был там. Нет даже тела, то есть, нет оснований для обвинений в его смерти. Может, этот полоумный сорвался и укатил к себе в Сибирь, никого в известность не поставив. Вообще, ты, по-моему, слишком мрачно смотришь на вещи. – Слишком мрачно? Мы убили императорского фаворита и уже попали под подозрения! Как еще мне на это смотреть? – Ну, я не знаю. Например, думать, что нам все это сойдет с рук, а России пойдет на пользу, – легкомысленно предложил Феликс, извлек из кармашка коробочку с кокаином и продемонстрировал, из какого сора произрастает его хваленый оптимизм перед лицом катастрофы. – Не желаешь? – щедро предложил он и мне. – Нет уж, благодарю. Предпочитаю оставаться в сознании, когда мне будет объявлено о казни. Феликс закатил глаза с видом много терпеливым и утомленным нелепыми моими капризами и истериками: – Оззи, будь ангелом, сыграй нам что-нибудь повеселей. Надобно развеять хандру этого буки. Освальд, к моему немалому изумлению, без дальнейших уговоров уселся за рояль, пробно пробежал по клавишам, и сперва будто наощупь, а потом все более уверенно заиграл незнакомую какую-то легковесную мелодию. – Как, вы еще и музицировать умеете? – пробормотал я. – Признаться, с роялем вы как-то совсем для меня не ассоциировались. – И весьма недурно, – заметил Феликс. – Благодарю за высокую оценку, – с комической серьезностью кивнул Освальд и перескочил на что-то бравурное, чуть не маршевое, потом взял паузу, замерев с приподнятыми руками, а затем пальцы его плавно и изящно опустились на клавиши, заскользили по ним, и рояль излился на нас мучительно нежной, глубокой и страстной музыкой, которая манила, звала куда-то в запретное, но такое притягательное. И тут, не дав мне как следует размякнуть, опять затрезвонил телефон. – Хотел бы я знать, где носят черти Шагубатова, и почему он не подходит к аппарату? – прорычал я. – Должно быть, всю ночь подслушивал под дверью спальни, а теперь спит без задних ног, – предположил Феликс с гадкой усмешкой. – Погоди, Митя, не взрывайся, давай-ка я лучше сам отвечу. Ты слишком уж взвинчен, – вызвался он и чуть ли не пританцовывая направился на настойчивый зов извне. – Алло! – пропел Феликс в трубку, – Ах, Муня, дорогая! Здравствуй-здравствуй… Что? – тут тон его изменился на несколько встревоженный, брови нахмурились. Я напряженно всматривался в его лицо и подошел ближе, чтобы не упустить ни слова, но он теперь только слушал и издавал какие-то междометья. – Это была всего лишь Муня Головина, – томно изрек он истерзав меня длинной паузой после того, как вернул трубку на рычаг. – Говорит, у ней дома собралась целая толпа старцепоклонников, совещались два часа к ряду и теперь порешили нам с тобой мстить. Готовят покушение. Хаха! Эта пьеса, положительно, все интересней и интересней! – Заглянуть бы в ее конец, чтоб понять, к чему мы идем, – пробормотал я. – Я бы не стал придавать этому очень уж большого значения, но все же будьте осторожны, – задумчиво проговорил Освальд, продолжая музицировать, как ни в чем не бывало. – Мы сидим взаперти, о какой еще осторожности может идти речь? – едко поинтересовался я. – А вы вполне уверены в том, что ваш дворец – неприступная крепость? – уточнил он, приподняв брови. – Не представляете, насколько легко сюда проникнуть. Впрочем, уж об этом-то мы можем позаботиться. Не переживайте. Я все обеспечу, – заверил нас он. – И, чем скорее я этим займусь, тем лучше. Музыка прервалась. – Прошу прощения, господа, пожалуй, мне целесообразней откланяться. – Возвращайся, Оззи, прошу тебя, а то Дмитрий совсем здесь скиснет, а я, кажется, разучился его развлекать. Ты теперь с этим лучше справляешься. – Глупости, у тебя прекрасно получается, – подмигнул Рейнер. – Завтра непременно буду у вас с новостями. Едва он ушел, как явился по мою душу мой дражайший родитель. В этот момент я растерялся окончательно. Ежели для посторонних у меня про запас имелась какая-никакая легенда, то врать в глаза отцу я готов не был, и как-то до сих пор совершенно не составил плана, под каким соусом преподнести ему всю эту историю. Однако же, на поверку дело оказалось проще, чем мне представлялось. Едва он вошел, я увидел на лице его и в глазах такую мольбу о лжи (до истины он, конечно, давно уже додумался), что спасительная брехня как-то сама собою соскользнула с языка. – Поклянись, поклянись, что руки твои не запятнаны кровью! – потребовал отец, и я, памятуя, что поганая кровь вся осталась на перчатках, в самом деле не испачкав мне рук, чистосердечно выпалил, что клянусь. Боюсь, сцена вышла до нелепости пафосная, и отец в дальнейшем, пересказывая ее другим, еще более усугубил градус патетики, присовокупив, что я, якобы, поклялся не то именем, не то на портрете матери, чей образ для меня, в сущности, был ничем иным, как полузабытым лицом незнакомки со старых, пожелтевших фотокарточек. Для него, полагаю, тоже. То есть, предположить, что кто-то из нас ухватился ба за портрет ее или имя, как за святыню, было бы просто-напросто абсурдно. Однако же, для тех, кто плохо знал нас обоих или же просто не вдавался в подробности, такая версия событий звучала весьма эффектно и, должно быть, могла стать весомым аргументом в пользу моей невинности перед законом, Богом и людьми. От отца я узнал о распространившемся слухе, что Аликс требовала для нас с Феликсом военного трибунала. Под впечатлением от этой новости, которая казалась тогда вполне правдоподобной (и, кстати, я до сих пор не знаю, не была ли она таковой), я в спешке и на эмоциях настрочил письмо, адресованное Ники, попросив родителя передать его при первой возможности. В письме я призывал подумать, что в случае начала судебных разбирательств и допросов, непременно потребуют назвать мотивы, толкнувшие меня на убийство. Я просил учесть, что, поскольку дал клятву не раскрывать никому, никогда и ни при каких обстоятельствах фактов, деталей и подробностей той ночи, считаю себя обязанным от любых ответов на вопросы отказаться, и что намерен застрелиться, если до такого дойдет. Я искренне полагал, что тем самым оправдаю себя в глазах августейшего кузена. Теперь, по прошествии стольких лет, мне кажется, что это скорее походило на шантаж. И кто знает, не этой ли моей отчаянной угрозой было вызвано последующее решение императора касательно моей судьбы. Отец задержался недолго. Рассказал коротко о том, какова была реакция на убийство старца в Ставке (всеобщее ликование и безудержный восторг). Говорил, что намерен ехать в Царское, как только прибудет Ники, и станет говорить с ним в мою защиту, и, конечно, передаст мое письмо. Прощаясь, неожиданно и нехарактерно для себя, вдруг расчувствовался, крепко меня обнял и даже поцеловал в лоб. Это краткое свидание измотало меня вконец. Когда он ушел, я рухнул на диван и спустя минуту поймал себя на том, что плачу навзрыд. Будто пали последние шаткие подпорки, и вся тяжесть этого дня обвалилась на меня разом. В таком виде меня застал Феликс, ретировавшийся на время свидания с отцом. Он кинулся расспрашивать, что случилось, но я был настолько морально вдребезги, что не в силах был дать внятных объяснений, а только просил его уйти и оставить меня одного. Но Феликс был бы не Феликс, если б стал слушаться указаний. Тем более, моих. Проявляя невиданную доселе чуткость, он утешал меня, как только мог, пока не прибегнул к последнему средству, какое у него осталось – к чувственности. И вот уж я сижу, захлебываясь рыданиями, а он трепетно сцеловывает мои слезы со щек, с глаз, с подбородка. Касания его губ едва-едва ощутимы, а, кажется, вожделения в них нет ничуть, – одно бескорыстное сочувствие и человеколюбие. «Что ты? Ну что ты? Все будет хорошо. Верь мне. Мы выкарабкаемся», – как бы говорят эти ласковые прикосновения. Но они слишком уж настойчивы и неотвратимы для новоявленного филантропа, меня не проведешь. А я не чувствую в себе сил сейчас даже думать о тех глупостях, на которые силится растравить меня эта льнущая, горячая близость. Я безуспешно, довольно вяло пытаюсь закрыться от него руками, чтоб он не видел меня таким слабым и раздавленным, но в нем больше жизни, силы к жизни, воли к жизни, и он, конечно, побеждает, добирается до моих губ, а потом и до тела. Вдруг ощущаю уже не только кожей лица скольжение его теплых пальцев. Вдруг осознаю, что нет больше слез, а есть нетерпеливый жар и сбесившееся дыхание, и томление, и тяжесть во всех членах, И вот уж я лежу в расхристанном мундире и со стянутым как-то незаметно для моего сознания низом, а Феликс – надо мною, покачиваясь томно и гибко, глаза его полуприкрыты, но улыбаются мне: «Верь мне, верь!» И как тут не верить?! И я цепляюсь за него, за его подвижные бедра и изгибающуюся талию, потому что он теперь одна моя надежда – и парус мой, и якорь, и спасительный маяк. И вот уже он закусывает губу, кривится и хмурится, а я теперь улыбаюсь, и даже скалюсь, будто жизнь из него перетекла в меня, и есть во мне силы на отчаянные энергичные рывки и захваты, и на рычание, и на хрипы. И вот уж мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, и обсыхаем, и молчим, и в голове моей нет больше мыслей, кроме как о том, как больно и тяжко я люблю его, всем своим существом, и как ненадежно, мимолетно, хрупко мое теперешнее счастье, и какою ценою досталось мне оно. Пусть. Пусть так. Будь, что будет!

Письма поклонников

– Это мне напомнило стихотворение: «Смотрите, как они та-там, Та-ра та-ра та-ра-ра», и так далее. Вы, наверное, помните, как там дальше? – «Увы, не ведая судьбы, Несчастные резвятся», сэр. – Вот, вот, Дживс. Печальный случай.

П.Г.Вудхаус

            В запертой спальне, но с не задернутыми шторами, стрекотал где-то в полутемном углу сверчок. Я лежал посреди кровати, а Феликс поперек, и голова его покоилась у меня на груди. Я лениво перебирал его волосы, слушая, как он читает вслух очередное письмо. Письма эти потекли во дворец рекой с момента нашего заточения, и накопилась их порядочная гора, вернее, две горы – моя и Феликсова. Теперь эту гору приволок нам по моему указанию камердинер, и мы решили устроить соревнование, чей отправитель окажется безумней. Письма были в основном восторженные, некоторые содержали угрозы мести и расправы, но иные не могли вызвать ничего, кроме недоумения или даже смеха. Например, вот это, написанное неизвестным, которое Феликсу переслала Ирина, не иначе, как с целью его развлечь:             – Григорий Ефимович Распутин убит не князем Юсуповым, графом Сумароковым-Эльстон, как князь и другие приняли на себя и как все считают, – зачитал Феликс хриплым голосом, сорванным в смехе от предыдущего чтива, и закашлялся,             – Так-так-так, интересно, а кем же? Там не сказано? – с любопытством вопросил я.             – Кто убил Григория Ефимовича Распутина, – продолжил Феликс торжественно, и, выдержав многозначительную паузу, закончил, – Это знает один Алексей Иванович Беляев. И подпись «Голос Русского Народа». Как ты полагаешь, Митя, стоит ли нам передать это полиции? А что?! Ну вдруг нас оправдают!             – Да-да, непременно. А потом догонят и еще раз оправдают. Нет, вот ты лучше послушай, я нашел еще один шедевр! Черт возьми, совершенно без подписи! Только указано, что из Москвы. Итак. Большое Вам спасибо и всей компании, за избавление от Гришки. Срам на всю Россию, какие слухи ходили про Гришку и нашу Государыню и дочь Ольгу Николаевну. Благородное сердце не может вынести такие слухи! Медвежьи углы и то слышали всю пакость. Неужели они не могли найти любовника из благородных, которые скрывали бы эту связь, а то мужик вонючий. Спасибо за всю Россию.             – Боже мой, и откуда берутся вот этакие поборники нравственности? И почему все это отдает засаленными фотокарточками, которые втюхивают в сомнительных переулках разные темные личности?             – Ты мне зубы не заговаривай, а попробуй переплюнуть это!             – Ну, изволь, вот, наугад. Пишет какая-то сестра милосердия В.К. Только что возвратилась с фронта – о, если бы Вы знали, князь, какое ликование, какая большая радость среди солдат, офицеров и просто людей, знающих «лицо». Спасибо, русское спасибо Вам, дорогой славный князь, за избавление от позора России. Какой чудный, какой дивный поступок вы совершили!.. Вы сказали светлое Воскресение – Вы встряхнули всю Россию, и вся Великая Россия, а не позорная – земно Вам кланяется.             – Ну, это уже даже банально, а главное, не смешно, – разочарованно протянул я. – А вот я тебя сейчас этим прямо на лопатки положу!             – Прошу заметить, я давно уж на них лежу.             – А я попрошу ваше сиятельство не перебивать! Пишут дуэтом некто Иван Чуркин и ФИдот Басаев.             Феликс прыснул.             – Да слушай же! – возмутился я, и начал чтение, старательно имитируя мужицкий говор: – Мы, мужики нижнегородские, молимся за вас Богу что вы сотребили злово идола. Убитово собаку жалко, а значит, так нужно, чтобы кровь Разпутина смешалась с кровию собаки. Пускай распутницы и распутники полижут собачей крови и своево идола окаяннаго. А вас сохрани бог на многи лета. О как! – заради выделения значимости момента я поднял палец к потолку.             – Что ж, неплохо, неплохо… – пробормотал Фика, выуживая из кучи еще одно письмо. – Отправитель опять неизвестен, скромные все какие, – разочарованно бормотнул он, повертев в руках конверт. – Граф! За допущенное в своем доме злодейское убийство Григория Распутина, по постановлению комитета «Белый уголь», Вы в составе всей компании, а также и семьи Ваши, приговорены к уничтожению при помощи яда или огнестрельного оружия, без обозначения срока исполнения сего постановления, а по представившейся на каждый случай возможности выполнения нашими агентами порученного дела от Комитета, хотя бы потребовалось на это 20-30 лет. О таком постановлении Комитет ставит Вас в известность и просит довести до сведения остального состава. Подпись «Комитет».             – Звучит зловеще. Но почему они, собственно, думают, что мы протянем еще 20-30 лет?.. Так, что тут у нас? О, мне пишет дама! По имени… О.Попова. Ольга, должно быть… «Низко, до земли кланяюсь Вам за совершенный Вами подвиг и целую руку, освободившую нашу дорогую родину от стыда и позора. Обидно только, что для такой мерзости потребовалась великокняжеская рука. Восхищаюсь Вашим благородным поступком, сердечное спасибо Вам скажет вся Россия. Дочь старого гвардейца и боевого генерала, русская женщина, одна из многих. P.S. Одесса ликует.» Ах ты боже мой, на чем записать такое счастье?.. Еще бы она определилась, мерзость это все-таки или благородный поступок.             – Дамы, это, конечно, хорошо, а мне вот священники пишут. Некий священник О. Так и указано.             – Ты неправильно читаешь. Надо так: Священник! О! Ну, Феликс, ты давно у нас пытался пойти по стопам Арамиса из «Трех мушкетеров». Кажется, судьба дает знак, что еще не поздно. И что там имеет сказать духовенство? – Ваше Сиятельство, преклоняемся перед Вашим мужеством в защите чести и достоинства России, надо с корнем вырвать «темные силы»: не только Распутина, но и варнавъ, мардариевъ, графинь игнатьевых и других, продающих Россию, оскорбляющих честь семей: жен и дочерей. Не останавливайтесь на одном Распутине, – зачитал Феликс. – Что-то тут не так, воля ваша, ваше сиятельство, – озадаченно проговорил я. – Кажется, этот священник прочит тебе не будущность Арамиса, а карьеру наемного убийцы. Что же это делается со святыми отцами? Видно, в самом деле последние дни настали. А у меня вот снова, гляди-ка, сочувствующая дама, правда, пожелавшая остаться неизвестной. «Ваше императорское высочество, милый, хороший, не могу написать Вам ничего, когда будет хорошо, сообщу, и чтоб было хорошо, может устроить один человек, который ведет все военные дела, его тоже обвиняют. Вы же скоро будете герой народа, слава Вам и честь. Хотя я твердо говорю и буду говорить, что Вы здесь не при чем, больше всех виноват один, который любит свободу, этот человек может и Вам в данный момент дать свободу.» Ее бы слова, да Ники в уши… – Ну, Митя, не стоит так хвастаться императору своей популярностью у дам. А вот посмотри-ка, что у меня есть. Пишет некий Михаил Клейнмихель из города Ачинска. – Это где это? – «Ваша Светлость! Прежде всего приношу Вам величайшую благодарность от имени наших солдат за то, что Вы убрали совместно с вашими друзьями с белого света Гришку Распутина. Я им растолковал, что это за тип Гришка, и они вам весьма благодарны. Я литератор, в данное время забранный в солдаты. Присылаю стихи, написанные, конечно, не для печати. Мною написана простым народным языком брошюра о Гришке. Само собой, о финале его жизни я пишу вскользь, так как мало знаю, но темную роль его выясняю вполне. По убеждениям я октябрист. На издание брошюры необходимо 481 рублей, кою сумму и прошу Вас мне субсидировать и перевести по следующему адресу…» Ах вот оно что, Ачинск находится, Митя, в Енисейской губернии. И кто тебя только географии учил в твоей лошадиной академии?! Но боже мой, какая скука! Ты подумай, еще один денег просит! Я порылся в своей куче писем и извлек наугад очередной конверт. – Ты гляди, Фика, опять дамы, и целая стая. Подписано «Москвички», – гоготнул я – Ну и что же тебе сообщают эти блистательные москвички? – «Восхищенные Вашей смелостью и благородством, с каким вы встали на защиту нашей дорогой родины от тяготившего всех позора, шлём Вам нашу искреннюю благодарность и признательную любовь.» – слыхал, Фика, любовь! А от тебя все только денег хотят. Плохо быть толстосумом. Феликс скорчил гримаску, и без излишних прелюдий зачитал, сделав голос нарочно высоким и манерным: – «Милый, хороший Феликс Феликсович, я не могу к Вам дозвониться, по телефону хочу говорить, и разъединяет барышня. Всем известно, что не Вы, а другие, а слух идет только о Вас. Князь, не могу слышать, когда говорят про Вас, был бы револьвер, всех перестреляла. Дорогой, милый, хороший Феликс Феликсович, чем могу, помогу, всё сделаю для Вас, чтоб их, чертей, перестрелять кто говорит на Вас одного несправедливо.» – Что это за агрессивная особа? – поинтересовался я. – Пожелала остаться неизвестной. Но пишет до того фамильярно, будто мы с ней… – Из револьверов по ночам стреляли? – Ну, вроде того. – А у меня вот вести из… аж из Мариуполя. И как дойти-то успевает? Не иначе, как с оказией. «Ваше Императорское Высочество! Спасите меня от рук убийц – отравителей Якунина! Две всеподданнейшие телеграммы в Царскую Ставку безрезультатны. Анна Ковалевская, внучка защитника Севастополя полковника Глобы.» – Боже мой, ну перед этим я снимаю шляпу. Это мне точно не переплюнуть, – пораженчески объявил Феликс. [23]     …генерал-адъютант Максимович – Максимович, Константин Клавдиевич – помощник командующего Императорской Главной квартиры. [24]     demi-monde – (фр.) Полусвет

И ты, Брут?

Он был подобен филантропу, который из самых бескорыстных побуждений строит образцовые жилица для бедняков и потом обнаруживает, что выгодно поместил свой капитал.

У.С.Моэм «Падение Эдварда Барнарда»

Алиса послушно посмотрела ей в глаза и постаралась объяснить, что сбилась с дороги, но теперь понимает свою ошибку и собирается продолжить свой путь. – Твой путь? - переспросила Королева. – Не знаю, что ты хочешь этим сказать! Здесь все пути мои!

Л.Кэррол «Алиса в Стране чудес»

Кто-то настойчиво барабанил в дверь спальни. Я со стоном приподнялся на локте и громко вопросительно выругался. Снаружи послышался сдавленный голос Освальда, извинения и пояснения, что у него важные вести, иначе он не стал бы так своевольничать. Я от души и довольно громко, чтобы он точно услышал, пожелал ему идти к черту и даже куда подальше, и снова рухнул на подушку. Феликс оказался любопытней. Без тени стеснения, он выбрался из постели, как был, то есть, в чем мать родила, отпер дверь и впустил слегка оторопевшего от такого бесстыдства англичанина. – Я, пожалуй, лучше подожду снаружи, пока вы… – замялся было Освальд. – Ну уж нет! – решительно оборвал эти расшаркивания Феликс, втягивая за рукав в спальню. – Заходи и рассказывай, раз уж разбудил. – Доброе утро, – слегка поклонился Рейнер в мою сторону с подчеркнутой корректностью, входя в комнату и сразу же направившись к окну, чтобы было, куда и на что смотреть. – Ну же, Оззи, не томи, что стряслось! – потребовал Феликс, зевая и приглаживая волосы пятерней. – Тело нашли, – коротко ответил Освальд и поперхнулся. – Вот так «с добрым утром!», – пробормотал я. – И что же, вы это наверное знаете. – Из самых надежных источников, – заверил Рейнер. – Какие-нибудь подробности имеются? Где, например, нашли? – Представьте себе, почти там, где мы его оставили, подо льдом у Ново-Петровского моста. – Не понимаю, как? Его же давно должно было унести течением в залив! – Кто-то заметил следы крови у балки моста, через которую мы его сбрасывали, потом, – что хуже, – они увидели ботинок, который до проруби не долетел, стали осматривать лед поблизости и обнаружили труп. Видимо, шуба зацепилась за что-то и вмерзла напрочь, так что тело только трепало течением, но не унесло. Получается, неудачно вышло, что мы так крепко связали его цепями. – И что же, им удалось его так извлечь, чтоб он остался целым и, опять-таки, не ускользнул дальше силой течения? – Увы. Вырубили кусок льда, и как-то баграми выволокли на поверхность. Должно быть, тело при этом несколько повредили, но вряд ли до неузнаваемости. Во всяком случае, есть сведения, что уже и опознали, и думают, что с ним делать дальше. – Брр! – сказал, тем временем, Феликс, подошел к кровати и сдернул с меня покрывало, которым я был укрыт, чтобы задрапироваться в него самому на манер тоги. В результате этого его одревнеримливания я оказался совершенно голым, и именно в тот момент, когда вещавший Освальд отвернулся от окна. Он оторопело уставился на меня и замолчал. – В чем дело, Оззи?! – недовольно окликнул его Феликс. – Узрел для себя что-то новое?! Я вздохнул и кое-как прикрылся подушкой: – Фика, тебе не кажется, что теперь не время выяснять отношения? – Мне кажется, что ему теперь не время пожирать тебя глазами, – усмехнулся Феликс. – Впрочем, Оззи, если желаешь, я могу выйти и оставить вас одних. Ты ведь ради этого сюда пришел, правда? Рассчитывал застать его одного? Ну что, Митя, выйти мне? – О чем ты только думаешь в такую минуту! – огрызнулся я. – В какую минуту? Что это, собственно, меняет? Ну чего ты так побледнел? Рейнер, к чему такая торжественность? Ну нашли они его, и что? Мы-то тут при чем? Разве мы оставили в карманах шубы свои визитные карточки? – Вот только карточек еще и не оставили, – пробормотал Освальд. – Прошу прощения, я спешу. Нас с Эйли вызвали по этому поводу в Посольство. Я только хотел успеть вам сообщить первыми, потому что не знаю, когда потом освобожусь. – И мы вам страшно за это признательны, Рейнер, – поспешил заверить его я, чтобы хоть как-то сгладить феликсову черную неблагодарность. – Оззи, ты положительно превращаешься в белого кролика из сказки про Алису, вечно куда-то спешишь за своими часами, – насмешливо бросил Феликс. – Что поделаешь, такая служба, – сухо обронил Освальд. – Прошу вас, держите нас по-возможности в курсе всего, что вам станет известно, –попросил я. – Разумеется, – он коротко кивнул и вышел. Феликс уставился на меня с гаденькой улыбочкой, хотел, кажется, что-то сказать, но только молча покачал головой. – Что? – с досадой спросил я. – Ни-че-го, – ответил он, все так же мило улыбаясь. – Ну говори уже! – Я?! Мне казалось, это тебе надо мне что-то рассказать. И давно. И я все жду, когда же ты решишься. – Нечего мне тебе рассказывать. Совершенно не-че-го. Он вздохнул разочарованно и с явным недоверием на физиономии. – Ну, раз нечего, идем тогда кофе пить. – Идем. Все равно теперь уж не уснуть.

***

За кофе сидели вялые и сонные, оба несколько раздраженные друг другом. По большей части молчали. Феликс перебирал очередную стопку корреспонденции полоумных поклонников, я же был сыт этим по горло и попросил Шагубатова впредь не тащить мне все подряд, а всякий вздор отправлять прямиков в печку. Однако ж, и мне принесли несколько писем и телеграмм родичей и знакомцев, от которых никак нельзя было отделаться. Была среди них телеграмма от тети Эллы из Москвы следующего содержания: «Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного. Элла». – Она, должно быть, совсем ополоумела! – воскликнул я, зачитав Феликсу телеграмму вслух. – Писать такое теперь, да еще посылать через телеграф! Она же нам прямо смертный приговор подписывает! – Да, это, пожалуй, несколько неосмотрительно, – задумчиво проговорил Феликс в ответ. Писать так, будто речь идет об известном ей мероприятии, и только подробностей она не знает, да еще и впрямую упоминать мое имя. – Только твое имя тебя и волнует?! Феликс, какого черта она, в самом деле, была в курсе наших планов? – Ох, Митя, не кипятись ты так. Будто сам не понимаешь, что теперь все и каждый хотят примазаться к свершившемуся и выглядеть осведомленней, чем есть на самом деле. Елизавета Федоровна хотя и почти что святая, тоже слаба, как всякий человек, и, как видишь, не без греха любопытства и, пожалуй, тщеславия… – При чем тут тщеславие? Она этими своими вопросиками и молитвами буквально роет нам могилу! И ей еще подробностей подавай! Как же! Сейчас сяду и накалякаю десятитомник чистосердечных признаний с подробнейшим указанием, где искать улики, чтоб уж наверняка не оставлять работы господам ищейкам. Чуть не сразу после утреннего кофе заявился дядя Бимбо. Бог знает, чего стоил этому сибариту столь ранний подъем. Впрочем, судя по состоянию того крайнего возбуждения, в коем он пребывал, не удивлюсь, если он вовсе не спал предыдущей ночью. – Messieurs les assassins, je vous salue! [25] – возопил он с порога, довольный, как король на именинах, и, не хуже тети Эллы, потребовал подробностей. Я предпочел бы отмолчаться, но Феликсу не терпелось похвастаться, и он добрых часа полтора излагал ему свою версию событий, в которой правда так причудливо перемешалась с вымыслом, что сам черт не разобрал бы, где что. Фигурировала в этой истории к чему-то ночь, проведенная в молитве в Казанском соборе накануне убийства, и яд, и выстрелы, и городовой, но сомнительные лавры убийцы он присвоил себе, заявив зачем-то, что одолжил у меня только револьвер, чего, якобы, оказалось недостаточно, понадобилась помощь Пуриша, а затем он присовокупил совсем уж ненужные садистские описания собственноручного избиения тела резиновой дубинкой, одолженной у Маклакова. В результате не только Бимбо, но и я сам слушал его во все уши, захлебываясь нетерпением и любопытством: что он еще выдумает. Мне, впрочем, стоило значительных усилий сохранять молчание и не шевелить слишком уж сильно бровями. Кажется, старик Бимбо остался доволен. Напитавшись сплетнями, как пиявка кровью, он нетерпеливо двинул дальше по городу, разносить услышанное по гостиным. Тотчас после его ухода вошел Шагубатов со свежими газетами. – Есть что-то по нашему делу, Саша? – спросил я его. – Да, ваше императорское высочество, боюсь, что есть, – как бы виновато ответил он. – Если угодно, я загнул уголки на нужных страницах. Впрочем, все почти на передовицах… – Прочти вслух, будь добр, – попросил я. – И присядь, что ты стоишь, как неродной? – Благодарю, ваше высочество, – кивнул он и с явной неловкостью уселся в кресло напротив меня, зашуршал газетными листками, отыскивая нужный. – В «Петроградской газете» статья под заглавием «Загадочный случай», – Шагубатов откашлялся и начал зачитывать вслух, несколько, пожалуй, театрально и раздражающе торжественно: – «Вчера рано утром, на спуске у Ново-Петровского моста, соединяющего Петровский остров с Крестовским, городовой речной полиции обратил внимание на место остановки автомобиля, около которого виднелись кровавые пятна. Обратившее на себя внимание место было подвергнуто тщательному осмотру, при чем оказалось, что кровавые пятна – следы, оставленные бывшим здесь автомобилем, ведут вниз под мост. Около балки, за которой виднеется глубокая промоина, число пятен значительно увеличилось, и самая балка оказалась в крови. Создалось впечатление, что через балку в промоину попал раненый человек или животное. Около кровавых следов, между прочим, обнаружены глубокие следы от трех пар сапог. По поводу этого случая производится подробное дознание, – он отложил «Петроградскую газету» в сторону и взялся за другую, бегло просмотрел ее. – «Новое время» пишет почти дословно все то же самое. Не стоит время тратить. Даже названия статей почти одинаковые. Здесь «Загадочное убийство». А вот в «Вечернем времени» много больше деталей. Послушайте. «Таинственное убийство». Сегодня вся местность в районе Петровского моста на Малой Невке была окружена значительным нарядом полиции. В исходе девятого часа утра к Петровскому мосту прибыл прокурор судебной палаты Завадский, судебный следователь по особо важным делам Середа, петроградский градоначальник генерал-майор Балк, начальник охранного отделения генерал-майор Глобачев, начальник сыскной полиции Кирпичников, управляющий речной полицией генерал-лейтенант Наумов и полицмейстер 4-го отделения генерал-майор Галле. – Боже мой, сколько шума подняли, сколько народу на уши поставлено из-за какого-то вонючего мужика! – перебил его Феликс, картинно вздохнув. Шагубатов покосился на него недобро, выдержал паузу, ожидая, продолжит ли его сиятельство высказывать свое сиятельное мнение, и, не дождавшись продолжения, стал читать дальше: – Искали тело убитого, о котором вчера было напечатано сообщение и часть одежды которого и следы крови были найдены на перилах и балке Петровского моста. По данным, добытым на месте, труп был обнаружен при следующих обстоятельствах. Один из старших городовых речной полиции, которому неоднократно приходилось на своей практике извлекать из воды утопленников, решил, что убитый далеко унесен течением быть не может. Обходя барки, стоявшие от моста в 30 саженях, он, пройдя затем к концу проруби, заметил, что под льдиной виднеется какая-то масса. Прорубив эту льдину городовой извлек труп, сильно обезображенный. На трупе имеются две раны, одна в груди, другая на голове. Извлеченный труп был отнесен на берег. Труп был опознан. Присутствовавший тут же полицейский врач Петроградской части, осмотрев труп, обнаружил две огнестрельные раны. Лицо обезображено. Ноги крепко связаны веревкой. Задняя часть воротника шубы оторвана. Немедленно же о находке трупа прибывшим к этому времени директором департамента полиции было сообщено управляющему министерством внутренних дел Протопопову и председателю Совета Министров Трепову. В момент извлечения трупа фотографом сыскной полиции был сделан снимок. На протоколе об извлечении трупа и опознании его имеются подписи директора департамента полиции, начальника охранного отделения и находившихся здесь двух понятых.

***

– Боже мой, какая скука, – изрек Феликс и тяжко вздохнул. – Хоть бы случилось что уж, наконец! Я поднял на него глаза от письма Сержа Зубова и мрачно бросил: – Не переживай, ждать осталось, я полагаю, недолго. Он отложил гитару и с кошачьей грацией потянулся, встал, прошелся по комнате. – Невыносимо сидеть взаперти! Как ты можешь быть таким спокойным? Мне на стены лезть хочется! – Что ж, попробуй… Я вернулся к недочитанному письму. Львиная доля корреспонденции, валом валившей во дворец, обрушилась на беднягу Шагубатова, которому я поручил отсеивать всякий вздор, что писали экзальтированные знакомые или просто какие-то посторонние безумцы, вдохновленные противоречивыми новостями. Мне он передавал лишь то, что проходило по разряду «личное». Ничего личного у меня с Зубовым не было, но, видно, репутация его была такова, что Александр предпочел не вляпываться. «… хотел было нанести вам визит и выразить свою всестороннюю поддержку, – писал Серж, – но, вообразите, этот болван караульный на вашем крыльце заявил, что доступ во дворец ваш разрешен только членам императорской фамилии, и что вы находитесь под арестом! Я был крайне возмущен и решил, что меня, конечно, разыгрывают, но вид у этого субъекта был такой, будто он начисто лишен чувства юмора, и тогда я взволновался за вас, мой дорогой, не на шутку. Умоляю, напишите мне и скажите, что все это неправда! В городе говорят, что будто бы Феликс, после известных событий, переехал к вам. Весьма легкомысленно с его стороны, как я полагаю. После того, какие слухи ходили о вас двоих всего лишь несколько лет назад. À propos Феликса. Я уж вам говорил в Мариинском на днях, да вы, кажется, не вняли. Мне все не дает покоя наша с вами первая встреча, тот разговор у «Палкина», который наш общий друг так старался превратить в скандал, апеллируя к историческим фактам и поминая моего злосчастного предка с его злосчастной табакеркой. Помните ли? Если он и правда там, с вами, спросите его, все ли он еще полагает, что прославиться убийством – заслуга сомнительная? Очень интересно узнать.» – Митя, а давай, улизнем через черный ход? Просто, чтобы встряхнуться. Ну правда, мочи нет сидеть взаперти! – предложил вдруг Феликс. Я взглянул на него, несколько опешив от такого предложения. Он стоял у окна, опершись об оконную раму, широко разведя руки. Было в этой позе что-то от полководца над картой сражения. – Иди, если тебе так неймется. Я слово дал выполнять условия ареста, и намерен его сдержать. – отозвался я, рассеянно залюбовавшись его тылом. Он был без сюртука, и короткий жилет позволял мне разглядывать его в полной мере. – Фи, какое чистоплюйство! – скривился Феликс разочарованно, обернувшись ко мне лицом и лишая меня тем самым соблазнительного зрелища. – Ну, хорошо, положим, я бы согласился, почему ты думаешь, что караул выставили не только с парадного входа? Они же не идиоты. – Вот увидишь, какие идиоты, когда мы простейшим переодеванием собьем их с толку. – Допустим. А дальше что? Мы себе через Распутина такую славу приобрели, что остаться неузнанными и незамеченными в городе у нас нет никаких шансов. И вот, вокруг нас поднимется шум, суета, станет известно о бегстве из-под стражи, и кто знает, чем вообще это обернется. – Вот уж не думал, что ты такой трус, – фыркнул Феликс. – Я лишь пытаюсь просчитывать последствия своих действий хотя бы на шаг вперед. – Давно ли? – Лучше поздно, чем никогда. Феликс надулся, сложив на груди руки. – Ну хватит нести вздор, иди лучше ко мне, – позвал я, позволив себе подсыпать в интонации игривости, хотя вовсе никакой игривости не ощущал. – Боже мой, что я слышу! Ты проявляешь ко мне, наконец-то, интерес, – выгнув бровь, изрек Феликс. – Я думал, ты уж вовсе… О, гляди-ка! Приехал кто-то! – оборвал он свою мысль, привлеченный каким-то движением за окном. Нашими визитерами оказались Кирилл и Андрей Владимировичи и Габра. Все были страшно взволнованны и имели вид заговорщиков. Кажется, они полагали чуть ли не бунтом против короны свое решение нас навестить. – Что бы ни говорилось в городе, мы пришли заявить тебе, Дмитрий, что ты вполне можешь на нас рассчитывать, – вдохновенно заговорил Кирилл от имени всех прямо с порога. – Знай, что, не вникая вовсе в вопрос, виновен ли ты или нет в убийстве Распутина, мы все стоим за тебя, что бы ни случилось. – За поддержку спасибо, я это крайне ценю и страшно растроган, – заверил их я, но готов поклясться, что в ту треклятую ночь я Распутина в глаза не видел и рук своих в его крови не марал. – А я знал! Я знал! – отчего-то страшно образовался Гаврилушка. – И вот не зря я давеча в Академии сцепился с ротмистром Дубенским, который всех там убеждал, будто Дмитрий убил Распутина. И чуть у нас до дуэли не дошло! А я знал, знал, что быть того не могло, что Дмитрий в убийстве неповинен! – Ну и тем лучше для этого вашего Дубенского, что он не пострадал, – ехидно заметил Феликс, окинув ироничным взглядом долговязую, нескладную фигуру Габры, явно сомневаясь, что тот способен вызвать кого бы то ни было, и уж тем более причинить тому вред на дуэли. – Но откуда вообще пошел этот слух, что вы двое замешаны? – с недоумением и, будто бы, разочарованием, спросил Андрей. – Ах, если б знать, – вздохнул Феликс, демонстративно разглядывая потолок. Я видел, что его распирает, что он находит все это страшно забавным и вот-вот прыснет, и, торопясь предотвратить возможную катастрофу, как бы задумчиво пробормотал, надеясь только, что вранье мое не слишком режет глаз: – Видно, виной тому пара визитов, что Феликс нанес Распутину. – Это еще зачем? – озадаченно поинтересовался Кирилл. – Кажется, все семейство Юсуповых всегда было ярыми противниками «старца». – Исключительно с целью изучения его психологии, – поспешил заверить я, ерзая, как на иголках. – И Гришка ничего не заподозрил? – усомнился Андрей. – Он полагал, что Фика готов примкнуть к числу его поклонников и приглашал его с радостью. Однако же, в одной из недавних бесед, паршивец позволил себе столь грязно и непочтительно отозваться о Ники и Аликс, что Феликс с тех пор решил у него не бывать. – Теперь уж все это видится мне совсем странно, – пробормотал Кирилл. – Вы бывать у него перестали, Дмитрий и вовсе с ним никогда не общался, и вдруг все и отовсюду указывают на вас. – Ну, вы же знаете, как возникают слухи. Один сказал, второй повторил, чуть добавив от себя, третий передал в искаженном виде, и понеслось, – пояснил я с видом поруганной невинности. – Так как же было в действительности? – допытывался Кирилл. – А было так, что той ночью, накануне своего отъезда в Крым, Феликс пригласил меня и еще нескольких друзей к себе на ужин, – начал я скучным голосом. – Разумеется, никакому Распутину там места не было. В разгар ужина Распутин, правда, в самом деле внезапно телефонировал и стал уговаривать ехать с ним к цыганам. Феликс сказал ему, что у него гости, и что ехать он с ним никуда не может. Тот настаивал, чтобы Феликс гостей бросил, у цыган, мол, веселей. Он, кажется, уже был здорово пьян. Феликс спросил, откуда он говорит, на что тот ответил, что Феликс, мол, слишком много знать хочет. На том разговор и закончился. Феликс вернулся к нам и все это рассказал. Мы, конечно, некоторое время терялись в догадках, что взбрело в голову проклятому мужику, но, впрочем, было еще, что обсудить, и звонок этот нелепый был забыт. И это все наше касательство до Распутина в тот вечер. Дальше ужин шел своим чередом, и никто о звонке не вспоминал. Наконец, стали расходиться. Я вызвался проводить двух отбывавших дам, и когда мы выходили на двор, а дамы мои были шумны, на нас набросился дворовый пес. Жутко моих спутниц напугал, и мне пришлось псину застрелить. Я и не думал, что это вызовет такой переполох впоследствии. Мне потом домой телефонировал Феликс и рассказал, что на выстрелы мои пришел городовой с какими-то подозрениями, но, кажется, предъявленный труп собаки его успокоил. Я извинился перед Феликсом за пса. Вы знаете мою любовь к собакам, и поймете, как меня все это удручало. Мы сошлись на том, что выхода другого не было и распрощались. Казалось бы, и дело с концом. Ну, подберу я Феликсу какого-нибудь щена взамен. – Однако ж, нет… Я покосился на Феликса, надеясь, что он продолжит плести начатую мною паутину лжи, но он не собирался приходить мне на помощь. Пришлось снова впрягаться самому. – Вообразите себе Феликсово удивление и раздражение, когда утром его разбудили из-за визита полицмейстера по поводу ночного выстрела, о котором он уж думать забыл. Пришлось бедняге предстать перед ним в помятом виде и с плохо соображающей трещащей головой. Бог знает, что он ему наговорил. – Ну уж наговорил, и черт бы с ним. Я не пойму, чего ради было ехать к Градоначальнику, а потом еще и к Макарову. Ведь такая суета более чем подозрительна, – хмурясь, проговорил Кирилл. – А нам рассказывали, что так оно и было. Или брешут? – Нет, в самом деле так и было. В общем, все это из-за меня вышло. Коли мое имя всплыло, Феликсу не хотелось, чтобы такой пустяк раздули. Оба, и градоначальник, и министр юстиции заверили, что вопрос на этом исчерпан, что картина ночи им ясна вполне, и препятствий к его выезду из столицы нет. Однако ж, когда вечером Феликс прибыл на вокзал, чтобы ехать в Крым, то на вокзале полицмейстер просил его вернуться домой, с обязательством о невыезде из столицы. Я говорил, наверное, слишком поспешно и ненатурально, чуть не тараторя много раз отрепетированную байку, и не заметил, что все присутствующие теперь как-то незаинтересованно молчат. В продолжение своей речи я старался ни с кем глазами не сталкиваться, а лучше и вовсе на них не смотреть, отдавая себе отчет в том, что враль из меня всегда был прескверный. И вот теперь, когда слова у меня закончились, я вынужден был оглядеть их по очереди. Кирилл сидел с видом совершенно отсутствующим, Феликс рисовал ногтем узоры на обивке кресла, Андрей и вовсе иронично улыбался. Внимал мне, по сути, один только Габра. От воцарившегося молчания мне сделалось вдруг неловко. Не прекращавший ухмыляться Андрей поймал мой взгляд и больше не отпускал. – Ты все сказал? – уточнил он. – Более или менее, – растерянно пробормотал я. – Все это, конечно, очень интересно и, в целом, захватывающе, жаль только, что полная брехня, – подытожил Кирилл. – В каком смысле? – не понял я. – Прости, надо было сразу тебя прервать, чтобы ты понапрасну не распинался, но ты был так преисполнен вдохновения, что жалко было прерывать, – повинился Андрей. – То есть? – совсем растерялся я. – То есть, как все было на самом деле, нам давно уже в деталях известно. – Я не понимаю… – Берти Стопфорд лично слышал доподлинную историю в Британском Посольстве и передал ее маман, – пояснил Кирилл. – Берти Стопфорд известный сплетник, что он может знать! – довольно ненатурально хмыкнул я. – Берти Стопфорд знает очень многое, а в данном случае не верить ему нет смысла, ведь той ночью британские подданные принимали в деле непосредственное участие. Брось, Дмитрий, нет смысла никого выгораживать и отпираться. Пришло время раскрыть карты. Нам было известно о том, что затевается, с самого начала. И не только от англичан. Уж слишком много вы сами распространялись по городу, чтобы не возник соблазн припереть Феликса к стене, выведать у него всю подноготную и заверить его в нашей поддержке. Между прочим, это придало ему решимости, а всему вашему милому заговору, политический смысл. Жаль только, Николаша так и не доехал до Питера. – Как, и Николай Николаевич замешан?! – воскликнул я. – Мы сообщили ему так скоро, как только могли. Он, собственно, должен был прибыть В Петроград на другой день после убийства. Мы полагаем, об этих планах стало известно, и его приезду были учинены препятствия. Ты ведь знаешь, самовольно ему запрещено покидать Кавказ. – Я не понимаю, чего ради ему покидать Кавказ теперь? – Не глупи, Дмитрий Павлович, ты и сам прекрасно понимаешь, что только лишь устранить Старца, значит остановиться на полпути. Нужно идти дальше, и идти решительно, и притом без всякого промедления. – То есть? – То есть, добиться, наконец, создания ответственного министерства, заставить Ники отречься, объявить Алексея царем при регентстве Николая Николаевича, а полоумную немку отправить в монастырь. – И это ваш план? – растерянно поинтересовался я, оглядывая их всех поочередно. – Более или менее, – кивнул Кирилл. – Если угодно, можешь предложить свою корректировку. Мы тебя внимательно выслушаем. – Да вы все, кажется, сами спятили… – пробормотал я. Я был потрясен открывшейся правдой. Теперь, осознав, что меня просто использовали в этой гнусной интриге, я прямо пришел в отчаяние. Я не мог поверить, что Николай Николаевич не отказался в этом участвовать, как и я, поняв, во что его втягивают. Впрочем, его ведь здесь не было, так что, может, меня лишь вводили в заблуждение, прикрываясь его именем. Надо полагать, чувство преклонения перед Государем у него значительно ослабело вследствие опалы, которой он подвергся в пятнадцатом году, а также под влиянием все более сгущавшейся атмосферы в стране, в чем он не мог не винить Государя. Но все же, надеюсь, на участие в столь гнусном заговоре он не пошел. Нет, не хотелось мне в это верить. Это было б уж крушением всех основ. – Увы, теперь это единственный выход, – пожал плечами Андрей. – Нам стало известно, что в начале декабря, когда полиция закрыла пятый съезд представителей Всероссийского союза городов, в квартире князя Львова состоялось секретное совещание, на котором князь Львов выступил с идеей дворцового переворота по аналогичной схеме, причем Ники планировали арестовать и отправить в ссылку, не отвергая даже и возможность убийства. Мы сочли за лучшее упредить их действия и пойти по более гладкому пути. Никто не желает причинять вред Ники, а ради блага России придется прибегнуть к жестким мерам. – Ники?! Как мило, что вы вспомнили о Ники! Вот только не надо мне зубы заговаривать. Никто из вас о России не думает. Вы принимаете меня за идиота? Думаете, я поверю, что регентство Николаши – ваша конечная цель? Это лишь переходный этап, так ведь? У дяди Николаши, собственно, на престол права отдаленные, и весьма. Все вы понимаете, что Алексей долго не проживет, а дальше всем известно, кто следующий в очереди на престолонаследие. Отнюдь не Николай Николаевич. Вам бы только между собою не передраться, кто сядет на трон. Кстати, кто? Ты, Кирилл? Полагаю, после всего случившегося, такая мелочь, как твое венчание в нарушение православных канонов, уж никому не покажется препятствием к трону. Или Борис? Странно только, что его здесь нет… Тогда, может, это будешь ты, Андрей? Придется, конечно, прекратить шашни с Кшесинской и остепениться, но это ведь не такая уж большая плата за то, чтобы стать императором всероссийским, правда? Да и она не откажется от роли царской фаворитки. Опять. Пусть и не такой явной. В любом случае, ветвь Владимировичей в накладе не останется. И у вас хватило совести заявлять, что пришли поддержать меня! Да вы же… Да вы трясетесь только за собственные шкуры! – Остынь, Дмитрий! – властно осадил меня Кирилл. – Это и твоей шкуры касается. И в данный момент, прежде всего, твоей! – И ты знал об этой пакости, что затевалась за моей спиной, и молчал! – обратился я к Феликсу вне себя от ярости. – Они взяли с меня слово, что я не проболтаюсь, – развел он руками. – Они сказали, если ты узнаешь, ни за что не согласишься принять участие. Как видно, они были правы. – И ты, Габра?! – пораженно обернулся я к Гавриле. – Клянусь, я ничего этого не знал. До меня только городские слухи и долетали. Меня ни во что не посвящали. Погоди, так что же, это правда ты, Дмитрий, Распутина убил? – залепетал Габра, и я понял, что он то точно не лжет. – Я, даже не знаю, что сказать… – А ничего говорить не нужно, – рубанул Феликс. – Пришло время действовать. Митя, пойми ты, разглагольствуя и сомневаясь, мы только теряем драгоценное время! Я тебе не говорил, но пока у тебя был Павел Александрович, с нами снеслись несколько офицеров, которые известили нас, что их полки готовы выступить на нашей стороне. Они поддержат твое политическое выступление, и всеобщее мнение офицерства таково, что спасенье России – в перемене монарха. – Мое политическое выступление?! – тут я даже расхохотался. – Феликс, что ты мелешь?! Я никуда выступать не намерен. Я нахожусь под арестом и буду ждать дальнейших распоряжений моего государя! – Мы считаем, что при поддержке гвардии следует этой же ночью затеять поход на Царское Село, убедить императора отречься, Аликс принять постриг, а цесаревича посадить на престол при регентстве великого князя Николая Николаевича, – с полной серьезностью заявил он. – Ты участвовал в убийстве Распутина, стало быть, тебе поход и возглавить, и тем продолжить дело спасения отечества. – В самом деле, решайся, Дмитрий! Решайся, пока не поздно! – требовательно призывал Андрей. – Вы, может быть, забыли, что все мы присягали Ники на верность, – беспомощно пробормотал я. – Кто нынче заботится о таких символических вещах? – пожал плечами Кирилл. – Я! И я намерен ждать решения государя относительно моей участи. Сегодня он прибыл в столицу. Я полагаю, освободившись от распутинского дурмана, он примет взвешенное решение, и сам разберется, кто ему друг, кто враг. Я, во всяком случае, верю в его мудрость и справедливость. Воцарилось колючее молчание. К такой моей настырности они, кажется, были не готовы, и теперь пытались подобрать еще какие-то аргументы. А пока они копили силы, Шагубатов вызвал меня из комнаты, сообщив, что по мою душу явился генерал Максимович. Я принял его у себя в кабинете. Испытывая явную неловкость, генерал сообщил, что явился довести до моего сведения, что решением императора я заключаюсь под домашний арест у себя во дворце. Теперь уж официально и легитимно. Ну что ж, его величество сделал свой шаг в этой партии. Вернувшись к моим гостям, я мрачно сообщил им новость. – Ты и теперь продолжишь полагаться на его мудрость и милость? – ехидно поинтересовался Кирилл, считая, очевидно, что в новых обстоятельствах дело у них в шляпе. – Я вынужден покориться его воле, коли она такова, – наигранно твердо проговорил я, давая понять, что разговор окончен, и я не намерен более обсуждать их предложения. – Подумай, как следует, Дмитрий. Как бы тебе не пожалеть о своем решении, – пригрозил напоследок разочарованный Андрей. – Я уж давно все обдумал, сотни раз. Ставки сделаны, жребий брошен, и все такое прочее. Не извольте по мою душу волноваться, поберегите свои собственные. А я, знаете ли, не любитель ловить рыбку в мутной воде. ‒ Тогда за каким дьяволом ты согласился в этом участвовать?! – вскричал, вдруг жутко разозлившись, Кирилл. ‒ Теперь, когда Распутина нет, Ники сможет вздохнуть свободно. Теперь этот морок рассеется, и он сможет принимать здравые решения, руководствуясь собственной волей, а не гипнозом проклятого колдуна. Вот увидишь. Теперь все изменится. Он изменится. Дай только срок. ‒ Нет у нас больше времени сроки раздавать. Этакой расточительности мы теперь себе позволить не можем. Император не изменится. Надо менять императора, – веско заявил Андрей. ‒ Ты, может быть, забыл текст присяги, которую приносил Ники? Тебе напомнить, что мы все призваны служить ему опорой? ‒ почти в отчаянии упрекнул его я. ‒ Я не желаю служить опорой режиму, который вот-вот рухнет, и, по законам физики и логики ‒ прямиком мне на голову, ‒ невозмутимо ответил за него брат. Вслед за этим мы распрощались.

***

Когда они ушли, Феликс долго молча ходил по комнате кругами, а когда он, наконец, заговорил, то последовал настоящий взрыв. Я все не мог поверить, что он с ними заодно, и что он так мог поступить со мной, держа меня в неведении относительно конечной цели заговора. Мы спорили, ругались, пили, снова спорили и снова пили. Я распалился до крайности. Был момент, когда я по-настоящему готов был его ударить. Но алкоголь притупил мою решимость, а Феликс всегда знал, как затуманить мой разум. Не помню даже, в какой момент в комнате появился Освальд. Помню, что я попытался было заполучить в его лице союзника, но он, к досаде моей, решительно встал на сторону Фики: – Мне казалось, вы всегда были сторонником конституционной монархии. Меж тем, всем нам известно, что нынешний император никогда этого не допустит. Стало быть, императора следует сменить. И если вас не устраивает Николай Николаевич или же ветвь Владимировичей, то почему бы вам самому не заявить о своих правах на престол? Выйдите на улицу, и вас понесут на руках до самого Царскосельского дворца. Явитесь в казармы, и полки выйдут за вами. В данный момент популярность ваша такова, что вам даже делать ничего не нужно, достаточно пальцами щелкнуть, и Россия будет у ваших ног. И кто, кто, скажите мне, вас остановит?! Упускать такой шанс просто глупо. Хотите, садитесь на трон сами, хотите, приведите к трону того, кому доверяете. – Вы предлагаете мне поднять вооруженный мятеж против собственного кузена, который в сущности мне почти что отец! – воскликнул я, подскакивая с места. Освальд же в ответ на мою горячность лишь холодновато усмехнулся. – Мятеж? Ну зачем же сразу «мятеж»? Помните, как там было… Как же?.. Treason doth never prosper, what’s the reason? For if it prosper, none dare call it Treason. [26] – Вам не кажется, что теперь не лучший момент упражняться в остроумии? – Я только хотел вселить в вас толику оптимизма. Почему вы решили, что непременно проиграете эту партию? – Мы не на шахматной доске стоим, и я не могу быть в этом таким… отстраненным. Помимо родственных отношений я связан принесенной присягой. Освальд вздохнул и покачал головой, будто ему неловко за только что произнесенную мной несусветную глупость. – И, знаете, что меня больше всего возмущает? Вы не сказали мне, что на самом деле затеваете! Вы хотели разыграть меня, как… как пешку! – Вовсе нет. Мы полагали, что все настолько очевидно, что нет необходимости называть кошку кошкой. – Ну так она была! Вы выставили меня полным идиотом! – Полноте, Дмитрий Павлович! Давайте, мы просто сделаем вид, что верим в вашу наивность, если это утешит вашу совесть, но вы перестанете кипятиться. – Я не могу перестать, когда я в ярости! – Как угодно, – Освальд вздохнул и закурил. Феликс же вдруг хлопнул свой винный бокал об пол и решительно произнес: – Черт с тобой, Митя, если тебе вздумалось погибнуть зазря, я пойду с тобой до конца. Может быть, нам осталось два-три дня. Может, это последняя наша ночь. Так давай проведем ее как следует. С этими словами он принялся заводить граммофон. – Ну вот, еще один идеалист, – пробормотал Рейнер обреченно. – Что ты делаешь, позволь узнать? – холодно поинтересовался я. – Оззи тут принес нам новых пластинок, а-то у тебя одно старье, – как ни в чем не бывало, пояснил Феликс, будто проворачивал самую естественную в сложившихся обстоятельствах вещь на свете. Граммофон зашипел, закряхтел и разразился разудалым вальсом-романсом. Феликс немедля принялся вторить неизвестному мне тенору, жестикулируя с комическим пафосом: Слушайте, если хотите, Песню я вам спою И в звуках песни этой Открою всю душу свою. Опешив, я с интересом разглядывал его кривляния, не без удивления обнаружив, что к ним присоединился и Рейнер, пусть ему и далеко было до Феликсовой выразительности. Меж тем, друг мой разошелся до того, что, подскочив ко мне, сдернул меня с софы и закружил в танце, ведя прямо с насильственной настойчивостью и продолжая горланить: Мне так отрадно с вами Носиться над волнами, Что в безвозвратную даль Умчаться мне было б не жаль. – Ну же, Митя! Встряхнись! – потребовал он. – Ты спятил? – догадался я. – Бог знает. Должно быть, да! – он сверкнул улыбкой, глаза его лучились. Он запрокинул меня и снова притянул к себе так, что мы едва не стукнулись лбами, а проклятый тенор в граммофоне продолжал надсажаться: И этой тихой ночью, Когда кругом все спит, Не дремлет мое сердце, Оно сильней стучит. Феликс провел меня по комнате полукругом, сделал какое-то резкое па и передал Освальду, заявив, что совсем запыхался и должен охладиться. Он выдернул из ведерка со льдом бутылку шампанского и принялся жадно его глотать. Освальд же вел меня по комнате, ловко обходя кресла и стулья. Во взгляде его отплясывали бесенята, но лицо было совершенно невозмутимым. Я повиновался ему, как тряпичная кукла, совершенно опешив от происходящего, и краем сознания улавливая слова все еще звучащего романса: В душе же так тревожно, Боюсь, что невозможно Еще когда-нибудь Мне эту ночь вернуть. Слова закончились, но музыка еще доигрывала, когда я вдруг в кружении танца заметил его – своего двойника, уже примерещившегося мне как-то и до жути меня напугавшего. Он стоял у камина, спиною к нему, сложа на груди руки и жутковато скалился, глядя на меня. Огонь отбрасывал инфернальные блики на его-мое лицо. Я похолодел, у меня подогнулись колени, но Освальд удержал меня и, мотанув, заставил делать полный оборот. Голова закружилась, но я в панике искал глазами камин, а найдя его, не увидел там никого – морок, чушь, бред. Я слишком пьян! К счастью, музыка затихла и я, сославшись на дурноту, шлепнулся, тяжело дыша, да диван. Феликс опустился ко мне на колени и принялся пьяно и рьяно целовать мои губы. Его рот был сладковато-терпким от выпитого только что вина. Сознание поплыло окончательно. Я все пытался возражать, но уже не мог. К тому же, так он хотя бы не разговаривал и, следовательно, не раздражал меня своими речами. Я сдался, обнял его, притянул ближе к себе. Его горячая ладонь скользнула по моему бедру с настойчивым нажимом. Последовавшие бесстыжие ласки заставили меня откинуться на спинку софы. Беспомощный стон поражения был моим белым флагом. Феликс льнул ко мне, до боли впился в шею зубами и тут же умилостивил боль языком. Поверх его плеча я увидел сидящего в кресле напротив и с напряженным вниманием наблюдающего за нами Освальда, о существовании которого успел позабыть. Боюсь, с этой минуты меня больше не волновали вопросы престолонаследия. Не сейчас. Сейчас гораздо интересней было, достанет ли у Рейнера решимости присоединиться. И я поймал себя на том, что уже, пожалуй, несколько играю на публику, прихватывая Феликса за ягодицу в старании эффектней и соблазнительней подать эту сцену для нашего немого зрителя. Поерзав у меня на бедре, Феликс жарко прошептал мне на ухо: «Позвольте преклонить перед вами колени, ваше императорское вели…» Я попытался заткнуть ему рот ладонью, но он поймал губами мой палец и влажно его обсосал, вслед за чем змеей сполз на пол и принялся расстегивать пуговицы на моих галифе. Освальд чуть шире расставил ноги, брови его хмурились, будто происходящее его страшно злило, костяшки пальцев, сжимавших бокал с бренди, побелели от напряжения, лоб поблескивал он испарины, но он не сделал в нашу сторону ни движения. Черт побери! Что еще нужно, чтобы расшевелить его?! Как там по его душу отзывался Феликс? Рыбья кровь! Вернее не скажешь. Дальнейшее теряется в угаре пьяной невоздержанности, и здесь я, пожалуй, опущу занавес стыдливости. Впрочем, признаться честно, я просто мало что помню и не способен воспроизвести связно происходившее. В голове одни будоражащие вспышки знойных и диких поз, вскриков, стонов. Читающий это может, надо полагать, выдернуть что-нибудь из собственной головы, перемешать и склеить в нужном порядке. Выйдет у него не хуже, чем могло бы у меня.

***

Кто-то коснулся моего плеча, деликатно кашлянул, и я, вздрогнув, проснулся. Кресло Освальда опустело, зато над софой, где возлежали мы с Феликсом, кое-как разместившись, с видом отстраненным и вместе с тем оскорбленным, возвышался Шагубатов. – Прошу прощения, я бы вас ни за что не побеспокоил, но ее императорское высочество Мария Павловна очень настаивает на том, чтобы вас непременно видеть, – заговорил он, увидев, что я открыл, наконец, глаза. – Кто? Михен? – просипел я, эти самые глаза протирая. – Ваша сестра здесь, – пояснил мой адъютант. – Только что прибыла из Пскова. Она хотела сразу войти, но я упредил, сославшись на то, что вы заняты, – добавил он, покосившись на безмятежно спящего Феликса, из приоткрытого рта которого на диванную подушку стекала вязкая струйка слюны. – Да, ей не стоит этого видеть, – согласился я. – Скажи, что я сам к ней приду. Она ведь, надо полагать, в своих старых комнатах. – Точно так… Я кое-как привел себя в порядок и, проклиная свою жестокую судьбу, поплелся по неосвещенным коридорам дворца, натыкаясь на стены и углы. Мари набросилась на меня, как фурия, с порога забросав вопросами и истеричными предположениями. – Умоляю тебя, прекрати кричать, – попросил я. – У меня сейчас голова лопнет. – Ты что, пьян? – с подозрением поинтересовалась она. – Не знаю. Кажется, да. Все еще, – ответил я и икнул. – Это омерзительно! – припечатала она. – Согласен, – кивнул я и снова болезненно икнул. – Прошу прощения. – Дмитрий, они ведь ничего тебе не могут сделать? – Они могут сделать все. Все, что пожелают. Но сейчас я хочу спать, умоляю, сжалься надо мной. А то выходит, что в данную минуту ты мой главный мучитель. – Поклянись, что ты к этому не причастен! – Вот еще. Ты хочешь, чтобы я тебе соврал? – Вот как?.. – оторопело выдохнула она. – Тогда… расскажи мне, что именно произошло? – Не могу. Мы все поклялись друг другу хранить это в тайне. [25]     Messieurs les assassins, je vous salue! – (фр.) Господа убийцы, приветствую вас! [26]     Treason doth never prosper, what’s the reason? For if it prosper, none dare call it Treason. – Освальд цитирует эпиграмму Джона Харрингтона, которая в переводе С.Маршака звучит так:  “Мятеж не может кончиться удачей,//В противном случае его зовут иначе.”

Безысходность

Я больше не в силах терпеть это полицейское преследование. Можно подумать, мы живем в России.

П.Г.Вудхаус

Мы встретились с нею за утренним кофе. Меня мучило жуткое похмелье. Я с невероятным трудом выпростался из постели, и во все время наведения лоска на свою непотребно измятую личину ощущал себя чем-то вроде гоголевского Вия, которому без посторонней помощи веки не поднять. Надо ли объяснять, что вступать в контакт с представителями рода человеческого, и уж тем более, участвовать в беседе, даже самым поверхностным образом, было для меня пытке подобно. На мою беду, Марии сделалось угодно изображать встревоженную наседку. Она все хлопотала вокруг меня, при этом всем своим видом выражая недовольство, словно мамаша, рассерженная неприглядным поведением дитяти. – Ради бога, оставь меня в покое! – возопил, наконец, я. – Если тебе приспичило проявлять материнские чувства, в Швеции у тебя был прекрасный шанс блеснуть ими, но ты, почему-то, не слишком ценила его. Я не твой ребенок, Мари! Уйми свои порывы! Разобиженная, она уткнулась в свою чашку, кажется, готовая расплакаться. Мне тут же стало стыдно за свою несдержанность. Это было в самом деле жестоко и грубо. Но извиниться я не успел, потому что в комнату вплыл Феликс в моем синем шелковом халате, небрежно накинутом поверх сорочки, подчеркивавшем бледность его измученного ночными утехами лица. Он продефилировал к столу с грацией трагической актрисы, примадонны в кризисе, молча подхватил руку Мари, склонился над ней в невесомом поцелуе и обрушился на стул, изломанным движением прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. – Боже мой, Митя, лучше б я умер той ночью! – посетовал он. – Доброе утро, Мария Павловна. Надеюсь, в дороге все было благополучно. Мари оторопело и вопросительно уставилась на меня. «Что он здесь делает?!» – так и читалось н ее лице. – Мы решили, что Феликсу безопаснее переехать ко мне, – утомленно произнес я. – Конечно, это никаких гарантий не дает, но все же меньше вероятность, что полиция станет чинить произвол здесь. – Это правда, – пробормотала она, оглядев Феликса с неожиданным сочувствием, будто прямо в эту секунду он из предположительно порочного демона обратился в жертву произвола Охранки. – Давайте-ка, я за вами поухаживаю, – предложила она ему. – Налить вам кофе? – Вы страшно милы, Мария Павловна, – отозвался Феликс. – Я был бы вам безмерно благодарен! Я был несказанно рад, что ей теперь есть, на кого обратить свое неуемное внимание, и чтобы меня оставили в покое, демонстративно зашуршал газетами. «Вечернее время» сообщало, будто ему стало известно «из достоверного источника», что расследование по делу о смерти Распутина, по поручению Протопопова, ведут генерал Курлов и Манасевич-Мануйлов, а следствие о смерти Распутина ведет судебный следователь по важнейшим делам Середа, под наблюдением прокурора судебной палаты Завадского. К статье прилагалась карточка Распутина, и эта паскудная рожа окончательно расстроила мой аппетит. «Петроградская газета» разъясняла эту сумбурность. Здесь помещалось сразу три Именных Высочайших указа Правительствующему Сенату – о назначении управляющего министерством внутренних дел действительного статского советника Протопопова – министром внутренних дел; об увольнении от должности министра юстиции Члена Государственного Совета, сенатора, тайного советника Макарова; и о назначении тайного советника Добровольского управляющим министерством юстиции. Я прочел все это молча, не комментируя и не делясь новостями с Феликсом и Марией, занятыми беседой. Назначения эти и отставки, разумеется, имели непосредственное касательство до нашего дела и, скорее всего, были им вызваны. Но какие последствия это будет иметь для нас? Очевидно, по какой-то причине Макаров утратил доверие. Быть может, кому-то бросилось в глаза отсутствие в нем рвения к поиску изобличающих улик после утреннего визита Феликса 17 декабря… Как бы то ни было, ничего хорошего свежие перестановки для нас явно не несли. Меж тем, эти двое прямо спелись у меня под боком, и мурлыкали, будто всю жизнь были закадычными друзьями. Мария, приехавшая из Пскова, где размещался штаб Северного фронта, к удовольствию Фики рассказывала, с каким неистовым восторгом встречена была войсками весть об убийстве и о высказываемых везде и всюду надеждах, что теперь-то государь найдет себе людей честных и преданных. Феликс требовал подробностей. Феликс упивался ими. Мари упивалась тем, что ей есть, что сказать. Мне хотелось придушить обоих. Каждое слово гвоздем вонзалось в раскалывающуюся от боли голову. Сведения свои моя сестра получила от генерала Рузского, только что вернувшегося из Могилева, и заставшего там момент, когда до ставки дошли слухи об убийстве. По его словам, Ники вовсе не выказал признаков беспокойства, даже напротив, казался еще более оживленным и веселым, чем обычно. Будто бы, создавалось впечатление, что окончательное исчезновение Распутина принесло ему чувство облегчения. Рузский прибыл в Могилев на совещание, которое планировалось длиною в несколько дней, но было внезапно прервано объявлением о том, император должен срочно выехать в Царское. Рассказала она, между прочим, что поначалу по Пскову ходило несколько версий произошедшего. Например, судачили, что Старца выследила и пристрелила из револьвера какая-то девица из простых (называли причем даже имя), которую Старец совратил. Басня эта передавалась в таких реалистичных подробностях, что была сразу же принята на веру. Впрочем, уже на другой день после убийства она была забыта, и во Пскове зазвучали наши с Феликсом имена. Вошел Шагубатов, доложил, что меня хочет видеть какой-то офицер из британского госпиталя, располагавшегося во втором этаже моего дворца и внутренней лестницей сообщавшегося с моими апартаментами в первом этаже. Оказалось, что часа в три ночи какие-то подозрительные субъекты проникли во дворец под предлогом посещения раненных. Оказавшись, однако, внутри, они попытались вломиться в мою часть дворца по этой самой внутренней лестнице, а когда были остановлены охраной, поставленной на лестничной площадке старшей медицинской сестрой леди Сибилой Грей, принялись заверять, что посланы нас охранять. Никаких бумаг в подтверждение они не предъявили и были, соответственно, изгнаны. Офицер хотел удостовериться, правильно ли они поступили и, получив мою благодарность, удалился. – Должно быть, та самая шайка распутинцев, о которой говорила Муня, – предположил Феликс. – Какая, все же, удача, что Освальд так вовремя озаботился насчет охраны, – задумчиво добавил он. Прошло совсем немного времени, и нас навестил агент охранки с приказом свежеиспеченного министра внутренних дел Протопопова на руках защитить мое высочество от возможных покушений. – Я благодарен господину Протопопову за столь трогательную заботу о моей персоне, – процедил я в ответ на это заявление, – но прошу передать Александру Дмитриевичу, что в его защите не нуждаюсь, и запрещаю полиции входить во дворец. Я велел Шагубатову проследить, чтобы наши незваные гости точно удалились, но он вернулся с известиями, что агенты остались сторожить близ дворца. Возмущенный до глубины души, Феликс прилип к окну, чтобы как следует разглядеть наших новых тюремщиков. Эта забава заняла его на несколько часов. Он то и дело выглядывал наружу удостовериться, все ли еще они там и страшно радовался красноте их озябших на морозе носов и нелепым подпрыгиваниям, предпринимаемым беднягами, чтобы согреться. – Гляди, гляди, Митя, еще каких-то субчиков прислали! – позвал он меня. Оказалось, что теперь еще и Хабалов, петербургский генерал-губернатор, отправил нам жандармов по настоянию председателя Совета министров Трепова, до которого дошли вести о ночной попытке проникновения к нам предполагаемых распутинцев. Кажется, под окнами возникла небольшая перепалка касательно того, кто же более вправе нести дозор, поскольку новоприбывших жандармов я тоже во дворец не пустил. – Хаха! – веселился Феликс, – Гляди-ка, протопоповские сторожа недовольны, что вроде как теперь сами попали под стражу! Надеюсь, одна гадина сожрет другую и дело с концом! – Фика, я в толк не возьму, чем ты так забавляешься? – окрысился я. – А что такого? Разве не весело? Разве тебя все это не забавляет? – Вовсе нет. Феликс, мы с тобой человека убили. Не находишь, что сейчас не лучшее время для веселья. – Ну, хочешь, я всем буду рассказывать, что это сделал я лично? – щедро предложил Феликс. – Не хочу! – рыкнул я. – Не угодишь тебе, – пожал он плечами, и какой-то расстроенный отошел, наконец, от окна.

***

Вечером опять нагрянула родня – Владимировичи, братья Ирины и Гаврила под эгидой Марии Павловны. Все они были нервно возбуждены и с порога принялись рассказывать о том, как только что видели на улице встававших перед моим дворцом на колени людей, молившихся за нас с Феликсом. – У Бориса сегодня был доктор, присутствовавший на съезде 3 000 докторов в Москве, которые постановили поднести Дмитрию лавровый венок в знак признательности и благодарности, – рассказывал Андрей. – Интересно, кто получит веночек за назначение Протопопова? – хмыкнул Феликс. – Что-что? Какое еще назначение? – переспросил Гаврила. – В сегодняшней «Петербургской газете» черным по белому: Протопопов утвержден в должности министра внутренних дел. Макаров уволен и его заместил Добровольский в Министерстве юстиции. А Трепов, как будто, просто сам подал в отставку, – пояснил Кирилл. – Говорят. Трепов и Макаров настаивали в Царском на прекращении дела, а Протопопов наоборот на продолжении следствия. Мы имеем дело с ожидаемыми последствиями, – пожала плечами Михен. – Между прочим, Трепов просил у Дмитрия разрешения поставить военный караул в его доме, для охраны от агентов Протопопова, которые хотят Дмитрия убить, – весело сообщил Феликс. – Хорошо правительство, где министр-президент принимает меры против министра внутренних дел! – выплюнул Кирилл. – Насколько мне известно, Трепов не видал Протопопова с 19 ноября. При таком составе правительства и взаимоотношений министров между собой вряд ли можно ожидать, что Ники поймет всю опасность создавшегося положения. Протопопов же со своей стороны хочет доказать в Царском, что шайка, убившая Распутина, не кончила своего дела и хочет убить и других лиц повыше. Ежели эта точка зрения восторжествует, то можно ожидать суда над Дмитрием, а это значит бунт открытый… – заметил Андрей. – И подымать в такое время, – покачала головою Михен. – Война, враг грозит, а мы такой бранью заняты. Как не стыдно было подымать шум из-за убийства такого грязного негодяя. Срам на всю Россию! – Притом ведь совершенно не принимаются во внимание общественные настроения по поводу причины всей этой кадровой бури. Петербургские улицы глядят празднично. Незнакомые люди обнимаются, поздравляют друг друга, – восторженно поведал Габра. – По церквям служат благодарственные молебны и в Казанском соборе ставят свечки. На театрах поют «Боже, царя храни». В офицерских собраньях пьют здоровье Освободителей. Все пересказывают друг другу пламенные газетные статьи о том, что раздавили гадину и наступает время перемен, что не стало наконец в России злого духа! – Ну-ну, газетам уж подрезали крылья, – урезонил его Кирилл. – Нынче вышло официальное распоряжение о запрете всякого упоминания имени Старца. Посмотрим, правда, станут ли они слушаться. – Я слыхал нынче замечательную историю, – заговорил вдруг молчавший доселе Федор. – К Челнокову, московскому городскому голове, недавно в приемную явилась дама с прошением принять ее сына, подлежащего воинскому призыву, в общегородской союз. При этом просительница подала голове карточку «старца», на которой каракулями было нацарапано, что мол Распутин просит городского голову удовлетворить просьбу подательницы карточки. – Сдается мне, некоторые москвички совсем не следят за новостями, – хихикнул Феликс. – И что же на это Челноков? – спросил я. – Полагаю, позабавился на славу. «Какой такой, – спрашивает, – Григорий Распутин?». А дама ему: «Как, Вы не знаете Григория Распутина? Это известный старец, его знает вся Россия». На что Челноков ей выдал в страшном возмущении: «Никаких Распутиных я не знаю, и как вам не стыдно являться ко мне с просьбой, чтобы я содействовал освобождению вашего сына от воинской повинности!» – Кончилась власть «старца», а России еще придется к этому привыкнуть, – удовлетворенно изрек Фика. Обсуждали потом протокол произведенного накануне вскрытия, который удалось раздобыть Владимировичам, а также поразительные подробности, вскрытию предшествовавшие. Собственно, вскрытие было назначено на двадцать первое декабря, а вчера вечером выбранный для этой цели патологоанатом Косоротов праздновал в ресторане «Вена» годовщину окончания Военно-медицинской академии со своими однокашниками. – И вот, вообразите-ка, вся честная компания медикусов сидит за столом, разумеется, уже в размягченном состоянии, – вещал Кирилл, – как тут им звонят из анатомического института и сообщают, что Косоротова ожидают товарищ прокурора и следователь с требованием произвести вскрытие немедля. Косоротов, разумеется, в справедливом возмущении, мол, все обговорено было заранее, дата назначена, а нынче у меня дела поприятнее, чем в покойниках ковыряться, и никуда я ехать не собираюсь, у нас тут пирушка в разгаре, а если им непременно приспичило меня видеть, так пусть сами едут в «Вену». И что же вы думаете, эти голубчики прямо туда и явились, прихватив с собою лаборанта с инструментами ассистировать при вскрытии. И под белы рученьки потащили авторитетного эксперта от седла барашка и бокала горячительного к трупу и пробиркам. – Наглость какая! – В самом деле, это уж слишком. – Ничего не поделаешь. Высочайшее повеление. – Говорят, Ники, едва приехав, начал рвать и метать. Отстранил Макарова от занимаемой должности за промедление в расследовании и потребовал оперативности. Теперь на должности министра юстиции некто Добровольский, который, не то из желания выслужиться, не то с перепугу, так роет землю, что границ не видит. И вот тебе, пожалуйста, порядочного человека тащат за шкирку, как шавку, на ночь глядя бог знает куда, в Чесменскую богадельню заниматься дохлым мужиком. – Чесменская богадельня? Это где же? – У черта на рогах, кажется, где-то на полпути от Петрограда к Царскому. – Господи ты боже мой… – Ночная аутопсия на проселочной дороге… Попахивает черной мессой. – И пьяный патологоанатом. – Ну, это уже фарс! – Да там, говорят, еще и родня Гришкина сбежалась, пыталась вскрытию помешать и вместо этого служить панихиду. Вроде бы, тело им Ники обещал выдать для похорон сегодня, но им уж невтерпеж было. Но тут уж у них ничего не вышло. – И что же он пишет в своем протоколе, этот самый несчастный Косоротов? Кирилл зашуршал бумажками копии протокола: – Ну, тут вначале ничего существенного… а, вот. Обнаружены огнестрельные раны на лбу, в нижней части грудной клетки и на спине, на правой стороне поясничной области, сопровождавшиеся внутренними кровоизлияниями и повреждением вещества мозга, печени, желудка и правой почки… Вещество мозга имеет резкий запах алкоголя. Желудок содержит около двадцати столовых ложек коричневой жидкости с запахом алкоголя. Никаких следов яда не обнаружено. Смерть… – он перевернул страницу, – смерть последовала от обильной потери крови вследствие кровотечения как внутреннего, так и наружного, что обусловило постепенный упадок сил и потемнение сознания, а затем наступила смерть. Первое по времени ранение… Ой, не могу, язык вязнет в этом лягушачьем языке, да и подробности до того неаппетитные. – Позволь, я сам? – попросил я. – Да на здоровье, – он протянул мне бумаги. Я уткнулся в них, но от волнения текст плыл перед глазами, и я долго не мог ничего разобрать, бестолково бегая по строчкам. Феликс склонился надо мной и жадно читал через мое плечо. – Проклятье, теперь у них есть пуля, – пробормотал он. Я чертыхнулся и тут ко мне, наконец, вернулось зрение и сознание, и напечатанные слова сложились в смысл: по мнению эксперта, две первые раны были причинены почти одна за другой, причем самая первая с очень близкого расстояния, третья – уже умирающему. Деформированную пулю извлекли из второй по времени раны «на правой стороне поясничной области». То есть, пуля эта была моя. Другие две прошли навылет. И, наконец – у меня зарябило в глазах снова – «все указанные раны, по заключению врачей, являются смертельными». – Вчера в одиннадцать вечера твой отец был у Ники, надеясь добиться твоего освобождения из-под ареста, – заговорила Михен, выдернув меня из моих моральных метаний. – И что же Ники? – без всякой надежды спросил я. – Ники в своей обычной нерешительной манере сказал, что не может дать ему тотчас ответ, но пришлет завтра утром. Нынче утром я навестила Павла, и он действительно получил от Ники письмо. Павел сам хотел привезти его тебе показать, но он совсем неважно себя чувствует. Вот, прочти, – она протянула мне листок бумаги, содержащий лишь одну скупую фразу: «Отменить домашний арест Дмитрия не могу до окончания следствия. Молю Бога, чтобы Дмитрий вышел из этой истории, куда его завлекла его горячность, чист». – Это возмутительно! – вскипел Кирилл. – Мы не можем это так ему оставить. Он просто-напросто втоптал в грязь великокняжеские привилегии. В лице Дмитрия он бесчестит всех нас! Может быть, у него самого уже помутился разум, и он не понимает, что творит? Нельзя, по крайней мере, не учитывать точку зрения и оценку семьи. Я полагаю, надо составить коллективное письмо и донести до него наше общее мнение о том, что Дмитрий должен быть немедля освобожден из-под этого позорного ареста. – Боже мой, я не верю тому, что слышу, – заговорил вдруг Феликс с какой-то даже брезгливостью на лице. – Все ваши разговоры лишь о том, что Дмитрий арестован, будто бы нынче у нас нет важней события, чем арест члена царской фамилии! – Прости уж, Феликс, но если тебе это кажется неважным… – начала было Михен. – Разумеется, это важно, но вам не приходило в голову, что случились вещи поважней личных, и что от скорого решения государя зависит будущее монархии и России, не говоря уж о войне, в которой не победить без единства царя с народом?! Смерть Распутина дала политике новое направленье. Теперь или никогда порвать сеть интриг, опутавших отечество! – Да, но теперь уже, кажется, очевидно, что император с этим не согласен… – пробормотал Кирилл. – Он, кажется, совершенно не понимает обстановки, – заметил Андрей. – Та же подрывная революционная пропаганда, что разлагает теперь войска, проникла и на заводы, и в резервные части, расквартированные в столице, и уже буквально выбивает почву из-под ног и в Петрограде. Устранение Распутина совершенно вывело ситуацию из-под контроля. Теперь все зависит от того, какую позицию займет суд в отношении убийства мужика. От этого зависит и судьба династии, и судьба страны; все глаза обращены к Царскому Селу. И что же делает Царское? Арестовывает тех, кого все и каждый считают народными героями! В городе, да и в повсюду в стране, давно царит атмосфера напряженности, теперь же она достигла предела, когда малейшего неосторожного шага со стороны правительства достаточно, чтобы разразилась катастрофа. Вот, о чем мы говорим, Феликс, вот, что мы имеем в виду, вместо заботы о собственной безопасности, как ты изволил нам теперь попенять. – И кто вам всем мешает сплотиться для предотвращения этой, в таких ярких красках расписанной, катастрофы? – зло вопросил Феликс. – Ежели император не понимает значения создавшегося положения, не ваш ли долг взять ситуацию под свой контроль? – Разве мы не пытались? Но ведь сам Дмитрий этого не хочет… – А почему, собственно, все нужно взваливать на Дмитрия? – возмутился Феликс. – Разве он недостаточно уже совершил? Он рискнул, сделал этот отчаянный ход, пожертвовал всем! Чего же еще вам от него надо? Почему бы вам не продемонстрировать более существенную поддержку, чем просто на словах? Не пора ли теперь со словами покончить? Вы столько месяцев это обсуждали, а как дошло до дела, предпочитаете благоразумно держаться в стороне вместо того, чтобы объединиться и действовать сообща. Где же ваши проработанные планы? Откуда эта боязнь действия? Куда подевались эти «лучшие люди страны», которых столько раз все и каждый поминали на soirе́e во Владимирском дворце? Отчего они не желают принять решительные меры? Или же теперь, когда к тому проложен путь, они вдруг передумали и теперь считают, что их и принимать-то незачем? Так ли необходимо терять драгоценное время на пустопорожние разговоры и какие-то запоздалые письма, когда каждая минута дорога и надо Россию спасать?! Посмотрите, как ликует народ, узнав о смерти Распутина, и как беснуются распутинцы. А что до государя, он, я уверен, втайне тоже рад и надеется теперь на вашу общую помощь, чтобы выйти из тупика. Так объединитесь и помогите, пока не поздно. Неужели никто из вас не понимает, что мы накануне страшных потрясений и только коренные перемены во всем решительно: во внутренней политике, в монархии, и в самом монархе и царской семье, – смогли бы спасти нас от чудовищной революционной волны, которая вот-вот на Россию нахлынет? – Ежели вы, Феликс Феликсович, намерены разговаривать в таком тоне, то продолжать бессмысленно, – холодно и высокомерно заметила Мария Павловна. – Извиняет вас лишь то, что ваши нервы взвинчены недавними событиями, иначе вас стоило бы призвать к ответу. – Прошу меня простить, – сказал Феликс, вставая, – я, кажется, выразился слишком прямо. Это все от того, что у меня страшно болит голова. Я лучше вас теперь оставлю. Мне нужно прилечь. После его ухода атмосфера в комнате, однако, оставалась неловкой, и вскоре гости засобирались уходить, ссылаясь на поздний час и снова помянув необходимость коллективного воззвания к императору, ради которого непременно соберутся завтра как можно большим составом. Натянуло распрощавшись, они все вместе нас покинули. Признаться, я вздохнул с облегчением. Мне была равно противна Феликсова наигранная горячность и пафос спасителя России, и трусливое лавирование семейства между двумя стульями в попытке самим выйти сухими из воды. Я нашел Феликса сидящим в моем кабинете за разбором навалившейся за день корреспонденции (по моему указанию для его писем и телеграмм отвели отдельный угол стола). Он, кажется, все еще был раздраконен – меж бровей залегла бороздка, губы были плотно сжаты, нож для бумаги плясал в руке, когда он нервно вспарывал им конверт за конвертом. Я молча постоял в пороге и видя, что он никак не реагирует на мое вторжение, подумал, что злится он, кажется, и на меня. Обычные графские фанаберии! – Есть что-нибудь интересное? – поинтересовался я, усаживаясь напротив и делая вид, что не заметил его настроения. – Не особенно, – буркнул он, зыркнув на меня недобро, но все же без враждебности и, распечатав очередной конверт, добавил: – Надо же, из Риги. Уж и туда вести докатились! – От кого это? – От Череп-Спиридовича. – Не прочтешь? – Изволь, если тебе интересно, – он кашлянул и стал читать вслух: – «Милый и дорогой друг! За последние 3 дня все полно Вами. Газеты помещают Вашу биографию. В поездах, ресторанах, театрах только и слышишь Ваше имя. Вы не можете себе представить, как все это меня волнует и как бы я желал знать, что Вам ничего не грозит и все обошлось благополучно (для Вас). Ради Бога, если найдете возможность – напишите мне – только о себе. Вы теперь народный герой, и люди, которые до сих пор Вас не знали – восхищаются и благословляют Вас и остальных. Ужасно боюсь, чтобы Вы не исчезли бесследно. Надеюсь попасть в Петроград на 10 дней в начале января. Где Вы будете? Остановлюсь в Астории. Еще раз прошу Вас написать мне. Целую Вас и ручки княгини. Искренно любящий Вас» ну и так далее… – закончил он с наигранным равнодушием, но по тому, как смягчился его тон, я понял, что эти эпистолярные дифирамбы все еще были ему приятны и оскомины не набили. Он отложил письмо в сторону и взялся за следующий конверт. – А это от Оззи. Полюбуйся, что он пишет, – сказал Феликс, быстро пробежав глазами куцее послание. Он передал бумагу мне, и я прочел: «Труп Распутина перевезен в Царское Село и похоронен ночью в дворцовом парке около приюта для бедных, где собираются возвести церковь, и его тело лежит там, где будет в итоге стоять алтарь. На похоронах присутствовали Император, Императрица, Наследник Цесаревич, Великие княжны (кроме Ольги Николаевны), Анна Вырубова, а также ставленники мужика митрополит Питирим и министр внутренних дел Протопопов». – Это так мило, что комментарии излишни, – сказал я, дочитав. – Согласен, – кивнул Феликс. – А почему такая странная подпись? Что за «WW»? – спросил я. – Ты правда хочешь знать? – голос Феликса прозвучал неожиданно игриво. – Нет, я просто так спрашиваю, – саркастично бросил я, почуяв неладное, и когда Феликс скорчил недовольную мину, добавил: – Ну, конечно, хочу. – Ну, это все с Оксфордских времен, – как бы неохотно заговорил он. – Ему тогда больше всего нравилось делать это по-собачьи, и я завал его «Woof-Woof»! От этих скабрезных подробностей меня покоробило. Не сдержавшись, я поморщился, отвернулся в попытке скрыть, как сильно задет, и тут же услышал довольный смешок Феликса. – И он до сих пор так подписывается? – спросил я, изо всех сил стараясь звучать равнодушно. – Ну, он считает, что это отличная конспирация, – весело пояснил Феликс. – Я поклялся ему, что никому не расскажу. – А ты молодец, Феликс, – ядовито заметил я. – Держишь слово! – А что такого? – удивился Феликс. – Тоже мне тайна, тем более, после того, как вы с ним тоже наблудили. Или у него теперь другие привычки? Ну-ка, расскажи мне. – Не стану я тебе ничего рассказывать. Я чужие тайны привык хранить, и если что-то обещаю, – выполнять. – Ну и тем лучше для тебя, – фыркнул он. – О чем речь, господа? – поинтересовался явившийся как всегда без доклада самовольно Освальд. – Я только что рассказал Мите, как ты был моим песиком, но он пообещал унести эту тайну в могилу, так что тебе не о чем переживать. Он всегда держит слово, – охотно пояснил Фика, сделав самое ангельское лицо. – Феликс, что за чушь ты несешь?! – непонимающе нахмурился Освальд, и я немедленно осознал, что Феликс только что скормил мне первоклассную брехню, и утвердился в этом, когда обнаружил, что тот беззвучно покатывается со смеху. – Митя, Митя, напомни мне, когда это все закончится, и нас отсюда выпустят, я дам тебе почитать пьесу Оскара Уайльда «The Importance of Being Earnest» [27]. Там все про тебя, – сказал он сквозь смех, потирая увлажнившиеся от хохота глаза. – Что нового, господа? – деловито поинтересовался Освальд. Я показал ему протокол вскрытия. – Стало быть, следов яда не обнаружено… – задумчиво пробормотал он. – Стало быть, Лазаверт прохвост, – добавил я. – Ну-и-ну… Кто бы мог подумать. – Как вы полагаете, могут они по пуле определить, из какого именно оружия оно выпущено? – задал я мучивший меня вопрос. – Не знаю. Я не эксперт по части криминалистики и не в курсе, каких высот она достигла. Придется выяснять. Зато недавно мне стало известно, что уже нашли способ с помощью лабораторных исследований определять, что кровь именно человеческая, а не вообще какого-то млекопитающего. Так что, если в ходе обыска кому-то пришло в голову взять на анализ образцы крови со снега или со стен и ступеней, то… – То наша версия с убитой собакой провалена, – закончил внезапно помрачневший Феликс. – А, кстати же, из какого оружия ее пристрелили? – спросил я. – Из моего «Браунинга», – коротко бросил он. – У вас ведь тоже был «Браунинг», Дмитрий Павлович? – уточнил Освальд. – Да. – А кто-нибудь позаботился извлечь из пса пулю? – поинтересовался Рейнер. – Ну, разумеется, нет, – выплюнул Феликс. – До того ли было в той спешке. Будто сам не помнишь, что творилось. – И где же труп? – не покупаясь на его горячность, хладнокровно спросил англичанин. – Свезен на помойку. – Ну, там его не составит труда отыскать, надо полагать, надо только нагнать людей побольше. Что ж, будем надеяться, что установить, из какого конкретно «Браунинга» стреляли в пса, они не умеют и, по крайней мере, подтвердится, что теоретически пес мог быть пристрелен его высочеством. – Или же они решат, что в обоих случаях «Браунинг» был один, и это «Браунинг» мой, – севшим голосом проговорил Феликс. – И тогда уж ничто меня не спасет. – Что ж, мы все знали, на какой риск идем, – напомнил ему я. – Вообще-то я рассчитывал, что ты вытащишь меня, – огрызнулся Феликс. – Ты что же, и теперь собираешься продолжать сидеть сложа руки? – А что я могу сделать? – Ну, я даже не знаю. Например, то, что предлагает Кирилл. Еще не поздно! Может быть, Митя? – Вчера я все уже сказал по этому поводу. Повторяться не буду. – Ну, как знаешь! – И кто, как не ты, совсем недавно предлагал всем рассказывать, что Распутина укокошил ты лично? Вот тебе и шанс. Эту ночь мы провели в разных спальнях. [27]     The Importance of Being Earnest (англ.) – «Как важно быть серьезным»

Приговор

– Ну, вот, теперь отвечай! – сказала Королева, посмотрев на часы. Когда говоришь, открывай рот немного шире и не забывай прибавлять: "Ваше Величество"! Л.Кэррол «Алиса в Стране чудес» На другой день Освальд через английский госпиталь прислал нам экспертное заключение касательно определения орудия убийства, в котором говорилось примерно следующее: «Осмотром извлеченной из трупа упомянутой пули через эксперта оружейного мастера /имярек/ установлено, что размер этой пули – 765 мм и походит к пулям автоматического пистолета «Браунинг» или же другой какой-либо системы, приближающейся к типу названного пистолета. Пуля в оболочке, деформированная, но определить точно, какой именно системы револьвер, нельзя, так как подобные пули пригодны для целого ряда револьверов». Таким образом, возникшие накануне опасения, оказались беспочвенными – улик против нас найденная пуля не порождала никаких. Некоторое облегчение, вызванное этой новостью, длилось, впрочем, недолго, хоть и дало нам повод вступить в переговоры, потому что вообще со вчерашнего дня Феликс затаил обиду и на контакт не шел. День намечался, как будто, наискучнеший. Чтобы занять себя хоть чем-то, слушали граммофон, играли в Nap, потом в «Тетку». Но игра не шла, и мы все зевали. Было что-то около трех часов дня, когда явился Лайминг и сказал, что со мной по телефону желает говорить генерал Максимович. Гаденькое предчувствие зашевелилось в груди, пока шел к аппарату, но я изо всех сил старался держаться молодцом. – Слушаю вас, генерал. – Ваше императорское высочество, я вынужден просить вас немедленно приехать ко мне, – прохрипела трубка, без малейших расшаркиваний. – Вот как? Мне к вам ехать? – уточнил я, несколько опешив от такого поворота дел. – Точно так, ваше императорское высочество, – подтвердила бесстрастно трубка. – Я бы предпочел, чтобы это вы ко мне приехали, генерал, коль скоро у вас для меня имеются какие-то новости. – Боюсь, это невозможно, – нахально заявила трубка. – Я должен передать вам важный и срочный приказ, и имею четкие инструкции сделать это именно таким способом. Какое-то время я стоял молча, переваривая услышанное, с ощущением что мне только что смачно плюнули прямо в лицо. Кажется, можно было обойтись и без этого унижения, не бить лежачего и все такое прочее. Разумеется, эта гадость исходила от Нее. Он до такого изыска вряд ли додумался бы. – Хорошо, я скоро буду у вас, – ответил я, проглотив это оскорбление и обретя, наконец, дар речи. Я попросил топтавшегося поблизости Шагубатова распорядиться насчет мотора и зашел только к Феликсу и Марии сообщить о своем отъезде. Я был, почему-то, убежден, что от Максимовича меня прямиком доставят в камеру Петропавловской крепости. Не знаю, что подумали они, слов не нашлось ни у кого, и прощаться мы не стали, лишь обменялись кивками. Лайминг, бледный и напряженный, вызвался ехать со мной. Я не сопротивлялся. Я был тогда, как под гипнозом. Выйдя на улицу впервые за несколько дней, я замер, с наслаждением вдыхая колкий морозный воздух. Солнце светило ослепительно, небо было бирюзово-ярким, снег искрил и бодро скрипел под подошвами сапог. Я шел медленно, озираясь по сторонам, как сумасшедший, и щурясь слезящимися от солнца глазами, почти уверенный в том, что иду сам по себе, почти свободным человеком, в последний раз в жизни. Генерал оказал мне довольно холодный прием, слова цедил сквозь зубы, почти что брезгливо и, кажется, наслаждался своей ролью (куда девались его недавняя робость и смущение, когда топтался он у меня в пороге, прося только не покидать дворца и мямля, что сам понимает абсурдность и немыслимость этих указаний?!): – Я имею передать вам августейший приказ уехать нынче же ночью на Персидский фронт. Особо хочу подчеркнуть, что ехать вам надлежит без вашего адъютанта. Сопровождать вас будет флигель-адъютант Его императорского величества граф Кутайсов, а также генерал Лайминг. Во время поездки вам категорически воспрещается встречаться, равно как и переписываться с кем бы то ни было, – он смерил меня испытующим взглядом, ожидая, может быть, паники или истерики, но его ждало разочарование: я лишь тупо смотрел перед собой, парализованный услышанным, и тогда он добавил: – У вас есть, может быть, какие-то вопросы? – Вы упомянули Персидский фронт. Могу я узнать, куда конкретно на Персидский фронт меня посылают? – спросил я тоном, каким мог бы поинтересоваться о погоде за окном, и радуясь душе тому, что тон этот мне удался. – К сожалению, ваше место назначения мне не известно, – изрек Максимович без какого-либо сожаления. – Но как же мне ехать? – растерянно пробормотал я, мигом забыв о намерении держать лицо. – Об этом не беспокойтесь. У вас есть еще время собраться. Чуть позже шеф полиции сообщит вам час отправления вашего поезда. – Известно ли вам, генерал, что решено в отношении моего друга князя Юсупова? – спросил я после паузы. – Он, в сопровождении офицера-наставника пажеского корпуса капитана Зенчикова и агента охранки Игнатьева отправляется в ссылку в Курскую губернию в свое имение Ракитное. Ему также предписано покинуть столицу сегодня, но, разумеется, на другом поезде, – на губах генерала расползлась гаденькая злорадная улыбка. – Это все? – Это все. Я коротко кивнул и вышел. На негнущихся ногах я прошел по длинному коридору. Перед глазами все плыло, в висках ухало. Дойдя до лестницы я остановился и вынужден был вцепиться в перила, боясь, что упаду и сломаю себе шею. «Вот и всё, вот и всё, вот и всё!» – металось в голове. А что, собственно, все? Не заточение. Не казнь. Фронт. На фронте, разумеется, убьют. Что ж, ловко придумано. Кто обвинит Его в том, что послал военного служить? Этакий опосредованный расстрел на передовой. Это если распутинцы не доберутся до меня раньше. А, впрочем, не все ли равно? К тому же, мой «Браунинг» все еще при мне, и всегда остается этот вариант… Стоп. А что, собственно, происходит сейчас на Персидском фронте? Идут ли там вообще бои? Голова была, как не своя, мысли в ней ворочались еле-еле, а память на все постороннее, внешнее, как будто бы вовсе пребывала вот отключке, и как я ни тормошил ее, выудить ничего существенного не удавалось. Смутное что-то такое всплывало о противостоянии нашим войскам османо-германских сил, действовавших при поддержке местных племен. Вспоминались в связи с Персией фамилии генералов Баратова и Чернозубова, успешно, кажется, наступавших там летом. Но чем все это закончилось? Хотелось бы знать… Я вдруг обнаружил, что уже сижу снова в моторе и еду к дому, хотя не помнил, как тут оказался. Мотор здорово подбрасывало на оледенелых колдобинах и меня бултыхало, как тряпичную куклу. Лайминг тормошил и пытался выспросить подробности разговора с Максимовичем, при котором он не присутствовал. – Ссылка… Персия… – невпопад отвечал я. – Феликс? Тоже. Нет, не со мной. К себе, в Ракитное. Под надзором. Не знаю. Потом станет известно… Я схватился за голову и сжал ее изо всех сил, пытаясь скомпоновать мысли в стройный ряд. Не помогало. Я с силой потер виски и стал дико озираться по сторонам, сообразив, что надобно на прощание впитать в себя Город, который больше не увижу при дневном свете никогда. Знакомые с детства улицы проплывали, как в тумане, как во сне. Я никак не мог запечатлеть их в памяти как следует и приходил от этого прямо в отчаяние. Вдруг показалось предельно важным запомнить каждую деталь, каждую тень, все, звуки, блики. Но все распадалось на части и не желало даваться в руки, уплывало меж пальцев, словно бесплотный призрак. Я почувствовал, что из глаз текут слезы и поспешно их отер. К моему удивлению, они тут же и прекратились. Лайминг что-то еще говорил мне, но мотор уже подъехал ко дворцу, по-прежнему отцепленному часовыми, и я молча выбрался наружу. Шагубатов ждал меня чуть не в пороге. Сидел на низенькой скамеечке для швейцара и подскочил при моем появлении – Что? – вопросил он, позабыв о субординации. – Персия, Саша, – скупо улыбнулся я и прошел мимо. – Персия? – как-то потерянно пробормотал он. – Ну так, я немедля приступлю к сборам. – Нет-нет, ты со мной не едешь. Преступникам, видишь ли, адъютанты не полагаются. Из гостиной доносились звуки фортепьяно и пение Феликса. Какой-то заунывный цыганский романс. Я помедлил снаружи, заслушавшись. Голос у него всегда был хорош, но теперь, видимо, от волнения, от предчувствия неизбежного краха нашей авантюры, от осознания висящей, может быть, на волоске жизни, он сделался особенно глубок и выразителен. Когда я вошел, Мария все еще аккомпанировала, он же стоял, облокотившись на крышку инструмента. Последняя нота повисла в воздухе. Их вопрошающие взгляды устремились на меня. Я чувствовал себя гонцом, принесшим дурные вести и достойным казни. Я замер на пороге, вцепившись в дверную ручку. Слова застряли в горле. – Ну же, Митя! Если ты сейчас же не заговоришь, я тебя пристрелю! – пригрозил Феликс, и я почти в отчаянии заметил, что его самоуверенный вид вдруг покинул его. Он был напуган. Он боялся до чертиков. И от этого мне тоже сделалось не по себе. Я изложил новости сухо, спешно, без эмоций, как бы со стороны поражаясь собственной внешней выдержке на фоне царившей в душе паники. Я понимал, что стоит мне дать волю чувствам, и я тут же сломаюсь. – Что ж, кажется, это довольно мягко… – проговорила неуверенно Мари. – Да что вы такое говорите, Мария Павловна?! – взвился Феликс. – Мягко? Вся Россия ждет реакции Царского на смерть Распутина, и вот он ответ! Преследование тех, кто устранил эту гадину в глазах общественности станет ничем иным, как подтверждением самых худших слухов о его влиянии на императрицу. Оно прямо выставит напоказ ее преданность его мрачной тени и лишний раз подчеркнет беспомощную, пассивную позицию императора. И, уверяю вас, они это ясно понимают, раз затеяли высылку под покровом ночи, так стремительно, чтобы слухи не успели распространиться, и так, чтобы немедля не начали собираться на улицах разгневанные толпы. – Хотел бы я знать, как это в самом деле примет страна? – сказал я. – Будет ли это решение окончательным жестом, который успокоит все страсти, или, напротив, разрушит все оставшиеся еще границы? Ты знаешь, что-то я сильно сомневаюсь в последнем. Это даже, как будто, и на наказание не похоже. Меня, военного, отправляют исполнять свои прямые обязанности – то есть, воевать, тебя – подышать свежим воздухом в собственное имение… – В дикую глушь, где от меня легко будет избавиться полоумным прихвостням старца, – ядовито поправил Феликс, все больше распаляясь. А с тобой на Персидском фронте случиться может, и подавно, что угодно. Представь себе, с какой легкостью там можно будет организовать твое исчезновение и спрятать следы. Но только зря они думают, что это им сойдет с рук. Говорю тебе, за нашей судьбой станут следить, и любой трагический исход вызовет взрыв. Митя! Прекрати ты ходить кругами, как маятник! Голова от тебя кружится! – Мне кажется, ты преувеличиваешь значимость наших фигур для общественности. Они все так галдели только потому, что это была сенсация. Через неделю все будет забыто. И вообще, как бы то ни было, Феликс, а это конец. Конец. Но мы с тобой теперь уже ничего не можем поделать. – Нужно… нужно всем сообщить, – пробормотал Феликс неуверенно, как-то вмиг съежившись, сдувшись, словно прохудившийся воздушный шарик. – Да, наверное, – равнодушно согласился я. – Впрочем, что это изменит? – Надо сказать отцу, – сказала Мари, вставая с фортепьянного стульчика. – Хочешь, чтобы я позвонила ему? – Да, позвони, – ответил я, едва ворочая извилинами. Признаться, в этот момент я меньше всего думал об отце, и теперь ее напоминание о нем легло еще одним тяжким камнем на мою совесть. Будто и без того недостаточно было погани. Она вышла, а я неуверенно подошел к Феликсу. Он первым порывисто обнял меня (хоть я и сам собирался сграбастать его в объятья) и поцеловал в губы с каким-то отчаянием, крепко вцепившись и удерживая мое лицо. – Все было напрасно, Митя! Все напрасно, – заговорил он с горечью, оторвавшись от моих губ. В глазах его стояли слезы, – Прости меня, прости, что подбил тебя на это. Ты теперь погибнешь, и все из-за меня. – Ну-ну, что ты. Брось, это не твоя вина. Я сам так решил. И все это было слишком мало, глупо, необдуманно… – Ты сделал все, что мог. Ты сделал все, что мог. Ты сделал все, что мог, – повторял он, словно заклинание, и гладил меня по щекам. Я ничего не ответил, лишь поспешно стер с губ влагу, оставленную поцелуем, потому что в этот момент меня позвала Мария. Быстрым шагом я прошел мимо часового, обязанного следить за телефонными переговорами, и потому маячившего в тесном коридорчике на пороге комнаты, где стоял телефон. Я бросил на него уничтожающий взгляд, но испепелить глазами не получилось. Мария протянула мне трубку. Там, на другом конце, был отец, находившийся в своем Царскосельском обиталище, с парижским шиком отделанном моей мачехой, княгиней Палей. Мне в этом доме никогда не были особенно рады, но как же далеки теперь были все эти семейные дрязги с душком народных сказок о бедных неродных детях и злокозненных новых женах! Здоровье отца в последние годы было крайне скверным, и волнения этих нескольких дней вряд ли укрепили его. Что для него моя высылка? Быть может, он воспримет ее с облегчением. По крайней мере, в этом деле будет поставлена точка. Если уж говорить начистоту, моя судьба, как и то, что у меня на душе, никогда особенно не волновали его. Конечно, ему досадно, что мое недостойное поведение скандализировало семью и бросало тень на его отпрысков от второго брака. Гулявшие обо мне в обществе слухи и упреки, что он слышал от Ники и Аликс, («это не сын, а настоящее позорище!») вынуждали время от времени проводить со мною душеспасительны беседы, вызывавшие разлитие желчи и портившие аппетит. Я стал для него источником стольких неприятностей и тревог… что ж, теперь этот источник будет устранен. Я проглотил подступивший к горлу ком, взял трубку и быстро и сухо изложил новости. Ответом мне была тишина. Я подумал даже, что нас рассоединили. – Алло! Отец? Папа, вы слушаете? – спросил я. – Да, я здесь, – отозвался он изменившимся голосом и тяжко вздохнул. – Ты… Как ты держишься? – Все в порядке, – соврал я, ощутив вдруг от этого нежданного проявления участия, что заслоны мои рухнули, плотину вот-вот прорвет, и я позорно разрыдаюсь, прямо при нем и при чертовом часовом соглядатае в полицейской форме, ловившем каждое слово. – Хочешь, чтобы я приехал? –спросил отец. – Я могу выехать на моторе прямо сейчас. – Отец, я вас прошу, не приезжайте. В этом нет необходимости. Я не хочу беспокоить вас. Прощаться вот так вот было бы слишком тяжело. Знаете, как говорят, долгие проводы – лишние слезы. Я и так доставил вам довольно горя. Я… я только хотел сказать вам… – я хотел попросить прощения, но спазм сдавил мне горло, и я не смог произнести больше ни слова. Быстро всучив трубку Мари, я предоставил ей разбираться с этим разговором самой и почти бегом ринулся туда, где никто бы меня не видел – на черную лестницу. Если бы я только знал, что это был мой последний разговор с отцом и что больше нам не суждено увидеться, то у меня, наверное, достало бы храбрости закончить его не так и вообще извлечь из себя что-то более содержательное.

***

Дав, наконец, волю эмоциям и затем кое-как приведя себя в порядок, я вернулся в гостиную. Феликса здесь уже не было. Хотел было пойти искать его, но осознал, что нервы мои совсем разгулялись, и надо бы как-то успокоиться. Я позвонил и попросил принести водки. Торопливо раздавил одну за другой три рюмки кряду. За этим занятием застала меня Мари, закончившая разговор с отцом. – Ты бы не пил, Дмитрий. Такой день важный. Что, если тебе станет дурно, – робко заметила она. – Хуже, чем теперь, мне уже точно не будет. – И все-таки… – Оставьте его, Мария Павловна, у каждого свои лекарства, – сказала Феликс, входя в комнату, и немедля продемонстрировал свои: вынул из кармана склянку с кокаином. Я рассчитывал хоть на какое-то время угнездиться в гостиной и собраться с мыслями, но оказалось, что это непозволительная роскошь. Каким-то неведомым образом новость о нашей с Феликсом ссылке поползла уже по городу, приводя знакомых и незнакомых в экстатическую ажитацию. Растрезвонился телефон, снова и снова требуя меня к себе, кое-кто, невзирая на запрет посещения, пытался пробиться ко мне лично, умасливаниями, подкупом или угрозами обойдя бдительных часовых у дверей дома. – Георгий Михайлович, – взмолился я перед Лаймингом через пару часов таких издевательств, – прошу вас, возьмите все это на себя. Мне бы хоть сколько-нибудь побыть дома в спокойствии перед отъездом в кругу близких людей. Надеюсь, это будет воспринято с пониманием. Я, кажется, не так многого прошу. Лайминг заверил, что готов оградить меня от этих докучливых визитов и разговоров, но через некоторое время сам явился ко мне озадаченный и взволнованный до крайности: – Дмитрий Павлович, я, право, не знаю, стоит ли вам передавать, и таких трудов стоило вести эти разговоры под надзором шпика, а уж как сделать ответный звонок в таких обстоятельствах, я и вовсе не представляю, но я обещал вернуться с ответом… Словом, я только что говорил с представителем группы офицеров, которые предлагают спрятать вас в городе, а затем с вашим именем начать восстание. К моей немалой досаде я краем глаза заметил, как встрепенулся Феликс от этой новости, словно пойнтер на охоте, почуявший след. Я тяжко вздохнул и бессильно обмяк в кресле. – Митя! – окликнул меня Феликс. – Ну что ты молчишь? Может, это последний шанс! – Я, кажется, уже раз сказал по этому поводу. Почему я должен повторять? – Потому что тогда тебя не высылали из России, как какого-нибудь негодяя! – Не вижу, как это должно изменить мое отношение к открытому бунту против моего государя. Неужели, ты до сих пор не понял? Все, к чему я стремился, присоединившись к заговору, была защита авторитета императорской семьи. У меня и теперь нет никаких других намерений. Я буду смиренно и послушно выполнять приказы императора, каковы бы они ни были. Я не поступлюсь своими принципами. Любые иные действия с моей стороны перечеркнули бы все, ради чего я пошел на преступление. Только так, и никак иначе я могу доказать Ники, что не злоумышлял против него и престолонаследия. Георгий Михайлович, если возможно, передайте этим офицерам, что я благодарен им за поддержку, но прошу не осложнять ситуацию. Лайминг удалился. Феликс угрюмо и очень громко замолчал. – Феликс, если ты не прекратишь это настырное осуждение, я… – Я разве что-нибудь сказал? – Ты очень отчетливо это думаешь. Феликс фыркнул. – Да, как угодно. Я только не понимаю твоего упорного стремления погубить себя, когда спасение буквально подносят на блюдечке с голубой каемочкой. – А я устал объяснять. – Ну так отдохни! – Я прошу вас, прошу вас обоих прекратить эту ссору, – взмолилась Мария. – До ссор ли теперь?! Вы, может, не увидитесь больше никогда. – Ну, может, это и к лучшему, – выпалил Феликс и демонстративно отвернулся, сложив на груди руки. – Очень мило, – тихо заметил я. И тут в комнату вошел дворецкий и доложил, что ко мне с визитом граф Кутайсов. – Кто это? – поинтересовался Феликс, от любопытства забыв, как будто, о своем бойкоте. – А это мой конвоир, – невесело усмехнулся я. – Передать, что вы не принимаете? – спросил дворецкий. – Да что уж там, пусть войдет, – кивнул я. – Хотел бы я знать, этому-то что от меня нужно? Через минуту на пороге обозначился плотный, круглолицый мужчина лет сорока с аккуратно подкрученными усами в лейб-гвардейской форме. Представился Константином Павловичем. – Не стану врать, что мне приятно наше знакомство, граф, – сказал ему я, ухмыляясь. – Вы уж простите, но я нынче начисто лишен манер. – И я вас в полной мере понимаю, – понуро ответил он, изучая носки своих сапог. – Могу я узнать, чем обязан вашему визиту? Мне кажется, об часе отъезда еще и не решено. Во всяком случае, мне о нем не сообщали. Или же вас и направили ко мне объявить об этом? Вы, может быть, намерены немедля конвоировать меня к поезду, граф? – Ну что вы, ваше императорское высочество! – взволнованно воскликнул он. – Час отъезда мне также еще неизвестен. Я только хочу, чтобы вы знали, что мне самому мучительна эта роль, выступать перед вами каким-то почти тюремщиком. Но поймите, я только выполняю августейший приказ. Я же не могу отказаться. – А вы возьмите и откажитесь, – предложил Феликс. – И подайте в отставку, раз это так задевает ваши принципы, – он глядел на Кутайсова, зло прищурившись. Губы его сложились в тонкую ненавидящую улыбку. Бедняга Кутайсов совсем стушевался и, видно, не знал, что ответить. – Я прошу простить моего друга. Он слишком раздосадован сегодняшними новостями, – примирительно сказал я. – Я не держу на вас зла, граф. Приказ есть приказ. Я и сам, как видите, придерживаюсь того же принципа, и если Его Величеству угодно считать, что здесь, подле него я бесполезен или же опасен, что ж, так тому и быть. Я покорюсь его воле. – Если бы все были так же добры, как вы, – посетовал Кутайсов. – Это проклятое назначение восстановило против меня всех моих сослуживцев. Они, представьте себе, чувствуют себя оскорбленными тем, что мы принадлежим к одному полку и хотят изгнать меня. – Что ж, граф, вам можно только посочувствовать, – сказал я. – Послушайте, не желаете ли выпить со мной водки? – Благодарю вас, ваше императорское высочество, но я полагаю, это было бы неуместно... – замялся мой конвоир. – Думаю, мне лучше теперь откланяться. Я должен еще собрать вещи в дорогу. Все это для меня такая же неожиданность, как для вас, и я никак к этому не готов. Феликс презрительно усмехнулся и закатил глаза. Кутайсов звякнул шпорами, козырнул и исчез. – Ну зачем ты так, Фика? – упрекнул его я. – А терпеть не могу таких «принципиальных», которые на двух стульях усидеть норовят. – У него могут быть свои обстоятельства, – пожав плечами, заметил я. – Ты нынче такой добрый, Митя. Твоему огромному сердцу не тесно ли в груди? – А ты смотри, осторожней, не захлебнись собственным ядом. – Как показали недавние события, яд – субстанция ненадежная, – меланхолично заметил Феликс. – Увы и ах. Нельзя на него положиться. – Как знать, может, мы не тот яд использовали? – ехидно заметил я, – Следовало бы нацедить твоего. – Я тебя сейчас укушу, – с кривой улыбкой отозвался Феликс. Он, кажется, выпустил пар и больше не таил злобу. – Сделай милость. Прекрати мои мучения, – почти весело попросил я. – Ну уж дудки! Видеть, как ты страдаешь, такое тонкое наслаждение!

***

Ближе к вечеру пришел, наконец, шеф полиции с сообщением, что все готово для отъезда. В полночь специальным поездом с Николаевского вокзала мне надлежало отправиться в распоряжение начальника персидского экспедиционного корпуса генерала Баратова. Поезд Феликса отходил двумя часами ранее. Провожать нас на вокзале кому бы то ни было строго воспрещалось. Когда шеф полиции ушел, я, как сомнамбула, поплелся к себе со смутным намерением подготовиться к отъезду. Проходя мимо гардеробной услышал оттуда какой-то шум. Там обнаружился мой камердинер, методично паковавший здоровенный старый чемодан. – Что это вы делаете? – удивленно поинтересовался я. – Георгий Михайлович отдали указание собрать для вас вещи в дорогу, – пояснил он. – А Георгий Михайлович не рассказал вам, зачем мне в Персии может понадобиться фрак? – иронично поинтересовался я. – Так ведь… – Жданов растерянно развел руками. – Никаких конкретных распоряжений не было, я… подумал, что все, как обычно. Будут ли какие-то особые пожелания, Ваше императорское высочество? Что именно нужно уложить? – Не знаю, – честно признался я. – Мне нужно еще подумать. Впрочем, посмотри, может бы, в доме где-то завалялся саван.

***

Я вошел в спальню и сел на кровать. Потом лег. Я долго лежал в полной неподвижности и следил за тем, как апельсиново-алое пятно заходящего солнца ползет по комнате, ущемляется, тускнеет. «Последний закат дома», – подумалось мне. – «Я больше никогда не увижу этой комнаты. Как жаль». Взгляд мой скользнул с потолка вниз. На пороге обнаружился Феликс, разглядывавший меня, должно быть, уже давно, несколько взволнованно. – Митя, тебе нехорошо? – Нет, я просто как-то совсем без сил. И совсем не знаю, что делать. – Теперь уж, кажется, делать ничего не нужно. Теперь они сами все за нас сделают. – с горечью сказал он и усмехнулся. – Эта мысль даже как-то утешительна, правда? – Совсем нет. Но ты прав, делать ничего не нужно. Все глупости уже сделаны. – Ну зачем ты так? – Давай, не будем ругаться. Иди ко мне, – позвал я. Он помедлил, подошел ближе, сел на край кровати, потом лег рядом и стал смотреть в потолок. Я вслепую нашел его руку и тихонько сжал его ладонь в своей. Он не ответил на это пожатие, но и руки не отнял. Какое-то время мы лежали так, словно дети, держась за руки. Говорить было нечего. Все было, как будто, сказано. И тишина обволакивала нас. Лишь звук тикающих настенных часов нарушал ее, отмеряя наши последние минуты вместе. Но тут случилась одна странность. Вся эта мизансцена навела мою мысль на то, как лежали мы вот так вот с первым моим неокончательным любовником – Костей Князевым тем далеким знойным Ильинским летом на берегу речки, и как стрекотали оглушительно кузнечики в траве, когда его умелая рука учила меня первым чувственным восторгам. И от воспоминания этого, как будто совсем некстати, сделалось жарко и томно. И не осознание, а лишь какое-то смутное ощущение, что первый мой опыт такого рода должен повториться в последнем (ведь он будет последним, как же иначе, раз меня отправляют на неминуемую смерть), и что последний этот надо не упустить, и что время уходит, – его, собственно, совсем почти не осталось, – подтолкнуло меня, не спросясь, подтянуть Феликсову руку ближе и уложить его расслабленную ладонь себе между ног, где все уже начинало мало-помалу напрягаться и дыбиться. – Ой, Митя, да мне здесь рады? – мурлыкнул Феликс тихонько, с восторженным удивлением, когда пальцы его обрели силу и легонько, пробно прошлись по всей длине, как по рояльным клавишам. – Мне такой твой настрой нравится гораздо больше. Сперва он просто гладил меня поверх одежды, не меняя позы, потом переместился и устроился удобней, с интересом заглядывая в мое лицо, жадно ловя реакцию, потом, сжалившись над моими страданиями, высвободил из плена изнемогающий мой член. Но когда кожа коснулась кожи, я настойчиво потянул Феликса к себе. – Что ты де… – возмутился было он, но я заткнул ему рот поцелуем, в котором сам же и захлебнулся. – Что бы ты ни делал – продолжай, черт с тобой! – со смешком, сбившись с дыхания, разрешил он, вырвавшись от меня на секунду. А потом мы, будто опомнившись, что упускаем что-то важное, стали разом заполошно раздеваться, чертыхаясь и путаясь в докучливых кусках ненужной ткани. Мы повалились на кровать, вцепились друг в друга, терлись, сжимали, гладили. Наконец, я подмял его под себя и устроился сверху. Мои пальцы дрожали, когда я небрежно и торопливо его растягивал под себя. Феликс всхлипывал и просил быстрее завязать с прелюдией, которая и без того не могла продлиться долго. У меня просто не хватило бы терпения. И вот, наконец, он лежит с широко разведенными и задранными кверху ногами, и ноги эти, стройные эти ноги, согнутые в коленях, упираются в мои плечи, и он беззвучно вскрикивает при каждом новом толчке, и хватается за меня так, будто я вот-вот исчезну. На его щеках пунцовеет пятнами румянец. По груди его струится обильно пот. И нет на земле существа желанней, и нет наслаждения изысканней, чем брать его такого, врываться в тугую, раскрывающуюся для тебя плоть, присваивать его себе, кусать и зализывать боль, оставляя метки моей взбесившейся чувственности. – Это было… Это было лучшее, что у нас вообще было. Митя, теперь ты просто обязан поклясться, что выживешь, что вернешься ко мне, потому что я умру, если мы это когда-нибудь не повторим, – прохрипел Фликс с вальяжной и сытой улыбкой. Я хмыкнул и ничего не ответил. – Поклянись, паршивец! – потребовал он, и пребольно ущипнул меня за бок. – Ай! – вскрикнул я и поморщился. – Клянусь, клянусь, чудовище. – То-то же, – с довольством проговорил он и тут же зашипел, попытавшись перевернуться на бок. – Черт, как же больно! Какая же ты все-таки эгоистичная свинья, Дмитрий Павлович! Хоть бы когда проявил сдержанность! – Еще чего! Тебе бы это не понравилось. – Не понравилось бы, но, ай! Вот же черт! – Прекрати, ты переигрываешь. Кто, в самом деле, просил «еще, еще, сильнее, ну же!»? Через полчаса он сидел, как ни в с чем не бывало в гостиной и попивал чай крохотными жеманными глотками из изящной фарфоровой чашечки дядисержиного серфиза. Губы его были все еще распухшими и темными, как вишни, а на шее красовался оставленный мною след. Его расслабленные кошачьи движения, какие всегда бывали у него после плотских утех, заставляли меня испытывать неловкость и несколько ерзать в моем кресле, будто кто-то кроме меня мог дешифровать их значение. Мария, которой, конечно, и в голову не пришло бы, что мы двое только что друг с другом творили, передавала нам новости, поступившие извне через телефон, записками и посетителями, которых принимал Лайминг. Оказывается, вчера Сандро был в Царском Селе и говорил с Ники один на один, но от имени всей семьи. Оказывается, все наши собирали совещание, на котором обсуждали, как и что ему сказать в качестве делегата Семейства. Разговор с Ники Сандро вел в духе, что все дело надо прекратить и никого не трогать, в противном случае могут быть крайне нежелательные осложнения. Сандро без прикрас охарактеризовал современное положение и всю его опасность, но, конечно, ровно ничего не добился: ни освобождения Феликса, ни моего, хотя высказал все прямо и ясно. Он, между прочим, просил Ники сразу кончить дело при нем же по телефону, но Ники отказался, ссылаясь, что он не знает, что ответить Аликс, ежели она спросит, о чем они говорили. Тогда Сандро предложил сказать, что говорили об авиации, но Ники сказал, что она не поверит, и решил обождать доклада Протопопова, обещав дело все же прекратить. Трепов ничего путного не мог тоже сделать, и был, по словам Сандро, совершенно беспомощный. – Теперь, когда все другие члены семьи истощили средства убеждения, пожалуй, надежда только на вдовствующую императрицу. Если уж она не сможет оказать влияние на Его величество, то никто не сможет, – проговорил Феликс и вздохнул. – Резонно, – заметил я. – Но Мария Федоровна теперь в Киеве, а действовать нужно быстро. К тому же, мы ведь, собственно, не знаем ее отношения к произошедшему. – Уверяю тебя, Митя, она на нашей стороне, – сказал Феликс. – Откуда такая уверенность? – Я просто знаю. – Я могла бы поехать к ней немедля, – сказала Мария. – Ох, нет, я ведь обещала Папа завтра быть у них в Царском. Ему нужна моя поддержка. – Да-да, конечно, поезжай к нему. Побудь с ним, сколько возможно. – Не переживай, я задержусь там ненадолго, а потом сразу в Киев, – она взяла меня за руку, преданно глядя в глаза. – Я хочу, чтобы ты знал, что кто-то здесь постоянно действует от твоего имени. Это было очень трогательно, и все же, надо признать, внушало крайне мало надежды. Я не стал озвучивать эту мысль и только кивнул: «Спасибо». Ужинали поздно. Атмосфера была гнетущей. Как мы ни старались разговаривать на другие темы, беседа все равно постоянно возвращалась к тому, что терзало всех нас, и в итоге мы спохватывались и замолкали. Взгляды то и дело обращались на часы. Мы как будто ожидали казни. И ожидание было мучительно. Наконец, я стал думать, что скорее бы уж все завершилось. Вскоре после ужина за Феликсом приехал его сопровождающий – очень молодой и очень симпатичный преподаватель офицерского курса Пажеского корпуса капитан Зенчиков, чтобы отконвоировать его на вокзал. Мы все спустились в вестибюль проводить Феликса. Уже облачившись в свою серую шинель, так к нему не шедшую, Феликс демонстративно бросил лукавый взгляд на капитана, который в смущении ждал его на лестничной площадке, и, подмигнув мне, тихонько шепнул: «Гляди-ка, какого жандарма я себе отхватил, Митя! Согласись, он недурен? Во всяком случае, мне точно повезло больше, чем тебе с твоим Кутайсовым! Ну-ну, полноте, не куксись! Все как-нибудь устроится, и мы еще посмеемся над этими днями все вместе». Я невольно поразился его способности шутить и даже проявлять игривость в такой черный момент. Мы обнялись, чувствуя на себе взгляды всех, собравшихся в холле, и оттого страшно скованно и неестественно. В горле у меня стоял ком. Я изо всех сил крепился, чтобы не расклеиться. Я боялся, что если заговорю, то горе хлынет из меня потоками и затопит весь дом, и потому я молчал, нервно и идиотски улыбаясь. Но когда он хотел уже идти, я снова обнял его, с силой смял рукой кусок шинельного сукна, ткнулся носом в шею, шумно вдохнул напоследок знакомый терпковатый запах, и только потом отпустил его. Явно бравируя своей бодростью и оптимизмом, Феликс, подарив меня последней короткой улыбкой, упруго сбежал по лестнице, сопровождаемый своим симпатягой капитаном. Распахнулась входная дверь, впустив в вестибюль с белым паром прорву морозной стужи, и тяжко бухнула, захлопнувшись. Я понуро вернулся к себе. Мне вдруг пришло в голову, что в мое отсутствие в доме могут учинить обыск, и я решил избавиться от некоторых компрометирующих бумаг. В первую очередь побросал в камин все, что казалось заговора, потом, не без сожалений и сомнений, бегло просмотрев кое-какую любовную переписку, также предал ее огню. Велик был соблазн прихватить с собой и утешаться хоть чем-то в проклятой ссылке. Но, кто знает, что станется там со мной и кем я буду окружен? Не хотелось бы, чтобы письма попали в чужие руки. Не удержавшись, я упаковал, правда, несколько фотокарточек из старых-добрых времен, никому, кроме меня самого, ничего особенного не сказавших бы. Покончив с бумагами, я стал думать, что бы можно было взять из дома памятного или необходимого. Но мысли мои путались и ничего не выходило. Я был убежден, что уезжаю навсегда, что больше никогда не увижу этих вещей, и забрать вдруг захотелось все вообще, как будто с этим можно было увезти самый дух дома, Чувство Дома. В результате я бессмысленно блуждал по комнатам, озираясь, как шальной, прикасаясь то к одному, то к другому, но ничего не выбирая и не пакуя. О, как часто я сожалел об этой своей практической безалаберности потом, в изгнании, когда одна-две безделушки с легкостью могли бы поправить мое финансовое положение на пару-другую месяцев вперед! И до чего же хотелось иметь под рукою иной раз хоть пару милых сердцу мелочей, прокладывающих дорожку к прошлому, к не столь безнадежным временам! Моя любимая псинка, мохнатая лайка Палаша, бродила за мной по пятам, царапала лапой сапог, силясь обратить на себя внимание, вопросительно повизгивала и ловила мой взгляд. От этого полубезумного блуждания отвлек меня мой камердинер Жданов. Он принес небольшую квадратную коробочку из некрашеного дерева без какой-либо приложенной записки или карточки. Сказал, что ее только что доставил какой-то человек, – так, человек, ничего особенного, как ему сказали. Лично Жданов его не видел, но нашел все это подозрительным, что посылка непонятно от кого и по какому поводу. – Ну так давай ее сюда, – попросил я, несколько озадаченный тем, как камердинер боязливо поглядывает на коробочку. К моему изумлению Жданов сделал шаг назад, как бы ограждая меня от неприятного сюрприза, и заявил, что не намерен передавать мне в руки коробочку, так как не знает, что в ней, а ведь это может быть что-то опасное. – Опасное? – со смехом переспросил я. – Ты что же, думаешь, что там бомба. Давай сюда, я посмотрю, что там. Пришлось буквально выдирать у него коробку из одеревенелых пальцев, пока он твердил умоляюще, чтобы я только ее не тряс, вдруг, де, взорвется. Из внезапно проснувшегося чувства противоречия, и от какого-то отчаяния «мне терять больше нечего», я потряс коробочку у уха. Ничего не произошло. Тогда, под вопли и причитания Жданова, я взял перочинный ножик и засунул лезвие под крышку, но крышка не подавалась. – Нет-нет, ваше императорское высочество, не делайте этого сами, ради бога, позвольте мне, – взмолился преданный мой Жданов. Кажется, в коробке не было ничего опасного, кроме того, что кто-то неудачно ее запаковал, и простофиля доставщик, очевидно, потерял карточку. Я уступил Жданову, который поспешно исчез из поля зрения и вскоре вернулся в совершеннейшем смущении. Крышка была снята. Внутри деревянной коробки оказался аккуратно упакованный в вату обтянутый бархатом футляр с запонками от Габры, которые я должен был получить на елку. На елку… Я ведь совсем позабыл, что приближалось Рождество! Незадолго до полуночи, а, стало быть, отъезда, явились проводить меня презревшие все запреты Николай Михайлович Бимбо и брат его Александр Михайлович Сандро, оба страшно взволнованные и огорченные моим отъездом. Еще чуть позже подоспели почти что в последнюю минуту Андрей Владимирович и Гавриил. Это было очень трогательно, особенно принимая во внимание то, как нехорошо мы расстались с ними со всеми накануне. Оказывается, Михен, Ducky, Кирилл, Габра и Сандро собрали нынче экстренное совещание у Андрея, чтобы решить, что предпринять в связи с новостью о моей высылке. Попытаться ли спасти меня и помешать моему отъезду или предоставить событиям идти своим чередом. Решили последнее, но все же хотели иметь мнение председателя Государственной Думы Родзянко, с которым вообще были в непрерывном контакте все эти сумбурные дни. Тот, однако, приехать отказался, сославшись на поздний час и на свои опасения вызвать излишние толки. Борис Владимирович в совещании великих князей участия также не принимал и проститься со мною не приехал. Рассказывая об этом, добряк Габра так страшно напирал на то, что тот некстати оказался у себя в Царском Селе и вообще плохо себя чувствует, что я немедля утвердился во мнении: Борис сдрейфил и надеется выйти из всей этой истории чистеньким. Андрей и Габра не стали ждать моего отъезда, а уехали раньше, весьма душевно и мило со мною простившись. Бимбо же и Сандро заявили, что поедут со мной на вокзал, и пусть только кто-нибудь попробует их остановить! Оба были настроены так решительно, что я даже подумал, не учинили бы какой-нибудь глупости у самого поезда, и не ухудшили бы тем еще более мое, да и собственное свое положение. Меж тем, пора было выдвигаться. Я в последний раз потрепал по холке подбежавшую приласкаться ко мне Палашу. Она, бедная, чувствовала, что происходит что-то из ряда вон выходящее, и что на сердце у меня тревога, и беспокойно скулила, нервно облизываясь и чуть не всхлипывая. Вся челядь собралась в вестибюле. Почти все слуги тихо плакали. Бог знает, что было у них на уме, и как много им было известно о произошедшем и о моей роли в этом. Во всей этой сырости трудно было сдержаться и позорно не разреветься самому. Я, как мог, тепло попрощался с ними и поблагодарил за службу. На лестничной клетке стоял Шагубатов, одетый в шинель, будто тоже собирался ехать. Быть может, он надеялся, что в последнюю минуту ему это будет позволено. Я с ужасом отметил, что он буквально трясся в беззвучных рыданиях, заливая крупными слезами шинель, и мне сделалось за него жутко неловко. Проходя мимо него, Кирилл, сделав длинное лицо, сказал ему: «Du courage!» Я хотел пожать Шагубатову на прощанье руку, но он, сжав мою протянутую кисть до боли, вдруг порывисто обнял меня под общие недоуменные взгляды и несколько раз шмыгнул мне в ухо носом, как будто силясь что-то сказать, да так и не вымолвив ни слова. Я отстранился от него с ощущением влаги на мочке и шее и в страшном смущении поспешно присоединился к моим провожатым. Мы сошли вниз и сели в моторы – я с Марией и Лаймингом – в мой, а Бимбо с Сандро – в тот, на котором приехали. Невский был совершенно тих и безлюден. Словно затаился, чутко прислушиваясь. В этой тишине звуки захлопывающихся дверей родного дома прозвучали необыкновенно отчетливо и дерзко. Где-то вдалеке завыла заунывно собака. Моторы заурчали и тронулись, осветив синюю зимнюю ночь своими фарами. Ехать было, впрочем, недолго. И я жалел теперь, что дом мой находился в такой близости от Николаевского вокзала. Хотелось напоследок как следует взглянуть на город. Вся привокзальная площадь оказалась расчищена и окружена полицией. Все это выглядело до смешного опереточным и излишне серьезным. Будто бы конвоировали опасного бомбиста. Хотелось позубоскалить на этот счет, но Феликса рядом не было, а Мария явно была не в подходящем настроении и не оценила бы моего юмора висельника. Шеф полиции сам открыл мне дверцу машины и коротко козырнул. – Прошу следовать за мной, – сухо сказал он после приветствия. Вопреки ожиданиям, никаких возражений касательно присутствия моих сестры и дядьёв не последовало. На нарушение запрета, кажется, к их тайному разочарованию, посмотрели сквозь пальцы. Все мы молча последовали за шефом полиции через царский зал сразу на платформу. Погода стояла чертовская. Ветер беспорядочно таскал по доскам платформы и стороны в сторону сухую скудную поземку, то закручивая ее кольцами, то оставляя в покое, будто потеряв интерес. Мороз обжигал щеки и выстуживал горло при вдыхании. Мы подошли, наконец, к поезду – паровозу с тремя лишь прицепленными к нему вагонами. Все это пыхтело и источало влажные леденящие пары, пробиравшиеся под шинель снизу, от которых делалось еще более зябко и бесприютно. Я поежился, ощущая, что холод пробрал меня до самых костей. От стужи ли или от сентиментального прилива чувств противно слезились глаза. Вокзал был безлюден, за вычетом своры рослых жандармов, выстроившимся полукругом вдоль всего поезда. Необычная обстановка, полная тишина, пустой, полуосвещенный перрон – все это складывалось в картину и диковатую, и трагическую. Мы ждали, что будет дальше, потому что никто не торопил и не приглашал в вагон. Мы как будто оказались в дурно отредактированной пьесе, где в какой-то момент автор забыл прописать действие. Очевидно, у них возникла какая-то организационная неразбериха и отбытие затягивалось. Но объяснений не предоставляли, а сам я о них решил не спрашивать, чувствуя в этом потенциальном акте новую грань унижения. Все это было, впрочем, и без того мучительно. Поблизости от меня все время терся начальник вокзала, погладывая на меня так, будто хочет что-то сказать, но никак не может решиться заговорить. Наконец, осмелившись в ответ на мой недоуменный взгляд, он попросил разрешения сказать мне пару слов с глазу на глаз. Мы отошли с ним несколько в сторону, и он быстро взволнованно затараторил, сбиваясь с мысли и глотая слова, так, что я не сразу понял, что, собственно, он имеет в виду. А предлагал он пустить поезд на боковой путь, после того как тот отъедет от вокзала, чтобы мне можно было легко выйти из вагона и скрыться. Я посмотрел на него обалдело. На героя он вовсе не походил. На безумца – тоже. Последовало далее сбивчивое объяснение, что он в сговоре с теми самыми офицерами, что предлагали мне укрытие в городе, что меня встретят у путей и отвезут немедля в укрытие, а потом тайно вывезут из столицы в безопасное место. Я растроганно поблагодарил его за это предложение, без сомнения, грозившее ему всеми возможными карами, много более страшными, чем постигшая меня участь. Разумеется, предложение его я отклонил. Наконец, ко мне подошел Кутайсов и, неловко теребя ус, явно стараясь звучать по возможности более учтиво, попросил меня подняться в вагон. Мы с Марией обнялись. Она, бедная, все крестила меня на прощание и тихонько плакала. Боясь тоже пустить слезу, я поспешно отвернулся и запрыгнул на подножку поезда, который почти сразу тронулся, постепенно набирая ход. Сестра моя осталась на платформе и махала мне рукой, пока не скрылась из виду.

Дорога в изгнание

Ни луча надежды. Впечатление было такое, будто Синяя Птица подняла лапки кверху и закрыла лавочку.

П.Г.Вудхаус

Сперва я пытался крепиться изо всех сил, а для этого нужно было установить системы координат и найти себя в пространстве. Где я, кто я теперь, куда я? Куда? Что там, в этой самой неизвестной мне Персии? Снова призвал к ответу мозг, уклоняющийся от службы под предлогом чрезвычайности сложившейся ситуации, снова скомандовал памяти «на караул», прибегнул, наконец, на подмогу Георгия Михайловича. Кое-как слепилась в результате следующая картинка. После успешного русского наступления весной и летом 1916 года, в результате которых заняты были Урмиа, Ханекин, Керманшах и кое-что еще, войска наши под командованием генерала Баратова и позже Чернозубова закрепились в западной и северо-западной Персии. Их задачей было удержать контроль над путями в Месопотамию и предотвратить османское продвижение к Кавказу и Индии. Собственно, в декабре 16-го года русские части (в основном Кавказская армия и Персидский корпус) проводили операции против отрядов Халиля-паши, пытавшегося вновь захватить Керманшах и Хамадан. Османы при поддержке курдских и персидских иррегуляров атаковали русские гарнизоны, но пока что без особого успеха. На юге, в районе Керманшаха, шли бои у Биджару и Сенне, где русские удерживали позиции. Словом, отправили меня не на курорт, а во вполне себе действующие части, где случиться могло всякое. Какие дали на мой счет указания, бог весть, но ежели ссылка эта означала не быть при штабе, а прямо участвовать в боях, то искать мне применения в непосредственном деле долго не придется. Признаюсь, мысли эти не вызывали во мне энтузиазма. Если уж погибать в бою, так хотя бы в каком-то месте, название которого мне хоть смутно знакомо, в мире, который понимаю, среди людей, лица и имена которых мне что-то говорят. Сгинуть в каком-нибудь труднопроизносимом ущелье среди чужаков от руки полудикаря… Казалось бы, не к такой участи готовила меня жизнь. Что ж, на эту участь я напросился сам. Не на кого пенять. Ехали мы довольно быстро, и, в общем, благополучно, однако с ощущением этакой передвижной тюрьмы на рельсах. Притом, в поезде, как оказалось, было совершенно нечего есть, хотя до отъезда Лайминга уверяли, что еда будет, и беспокоиться на сей счет не стоит, а поскольку на остановках к поезду публику не подпускали, то раздобыть что-нибудь съестного не удавалось, кажется, целые сутки. Когда же мне, наконец, принесли какой-то дряни, я до того был уже взвинчен, что не мог проглотить ни крошки. На другой день после моего отъезда наступил сочельник. Странно было думать об этом в такой обстановке. Я представлял себе многочисленные елки, установленные в многочисленных залах, комнатах и комнатках, семьи, любующиеся тем, как заспанные дети вбегают рассматривать подготовленные для них подарки. Я думал о том, как пустует елка в моем дворце, и как все это может быть теперь в Царском… Признаюсь, в пути было несказанно тяжело. Казалось, что я действительно еду на край света. Увы, я поддался слабости страшно жалеть себя и воображать самые незавидные повороты, куда могла бы теперь завести меня горькая моя судьба. В конце концов со мной случилось что-то вроде безобразного нервного приступа, о котором я почти ничего не помню, кроме того, как Лайминг отнимал у меня револьвер. От голода и сосущего вместе с ним где-то под ложечкой страха неведения отвлекали мысли о Феликсе, беспокойство за него. Как-то он там и что с ним сделали? Ведь мы не знали точно, кого они считают главным виновным, и кого в итоге накажут строже. Ну как заявление о ссылке в Ракитное – не более чем ложь? Что, если его держат теперь в Петропавловке, мучают, может быть, даже пытают? Выдержит ли он такое обращение с его нежной конституцией и обостренным чувством собственного достоинства, граничащим, прямо скажем, с высокомерием? Как мне сообщили позже, Феликса, выехавшего из Петрограда двумя часами ранее, поместили также без еды и прислуги в вагоне второго класса, прицепленном к товарному поезду, и полтора дня, вместо десяти часов, везли в Москву. Впрочем, с его собственных слов годы спустя, в сумрачном номере лондонского «Ритца», задействовав свою феноменальную способность приспосабливаться (дремавшую до поры за ненадобностью, а потому никем никогда не ведомую и не предполагаемую), он, в отличие от меня, лопуха, сумел в итоге получить все, что ему было нужно и даже больше, и провел эти дни в веселой беспечности, расценивая происходящее как занятное приключение, не более. Ничего подобного я, разумеется, и предположить не мог, и потому сердце у меня было не на месте не только на свой, но и на его счет. Однако ж, самым поганым в этом странном путешествии была, пожалуй, полная почти неизвестность маршрута. Само место назначения держалось в тайне. Даже машинисты, которые сменялись через каждые двести верст, знали только о следующей станции, куда они направлялись. Предосторожность совершенно мне непонятная и, безусловно, глупая. Приходилось строить предположения и изводиться версиями. Эта таинственность представлялась мне совершенно ненужной жестокостью, как будто рассчитанной на то, чтобы только оскорбить и огорчить. Вторым по паршивости фактом была оторванность от мира, почти полная невозможность связи с ним. Лайминг, на которого запрет на переписку, вроде как, не распространялся (а мы не уточняли), посылал с пути довольно много телеграмм, открыток и писем. Но я был этой роскоши начисто лишен и ощущал себя каким-то неполноценным. Конвоир мой Кутайсов вздыхал и охал, утешая меня, что, возможно, по прибытии к месту назначения, мера эта будет отменена и тогда я смогу послать столько писем, сколько мне будет угодно. Но я уж убедился, что он сам ничегошеньки не знает о моей планируемой будущности, и пытаться вызнать у него что-либо хитростью, обаянием или подкупом попросту бессмысленно. Как, впрочем, и верить этим его убаюкивающим заверениям о том, что все будет хорошо. Таким манером, на четвертые сутки 26 декабря доехали, наконец, до Баку. На другой день мы должны были отплыть оттуда уже на Энзели, но хотя в самом городе было тепло и солнечно, на море дул сильнейший ветер и изрядно штормило, что, конечно, не обещало хорошего морского перехода. К тому же, оказалось, что на пароходе «Куропаткин», который должен был доставить нас в Энзели, не было пресной воды. Таким образом, мы застряли в Баку на 2 дня, живя прямо на пароходе, но имея теперь возможность ездить в город, гулять, немного отдохнуть, и вообще размяться и проветриться после долгого сидения в душном вагоне. В добавок к хорошей погоде, в Баку я, к своему удивлению я встретил очень милое, бережное, а иногда восторженное к себе отношение окружающих, что после заточения в поезде и почти что грубости в обращении со мной, было несказанно приятно. В первый же день я несколько воспрянул духом, а под конец пребывания от дорожной моей подавленности не осталось, признаться, и следа. Однако ж, физически я по-прежнему чувствовал себя ужасно скверно. У меня все время до того сильно болела голова, что было прямо тяжело было ходить. К тому же я испытывал страшную слабость, которая только усугублялась стоявшей все время духотой. По временам у меня начинался сильный жар, и я прямо обливался холодным потом. Ночами я почти не мог спать, а днем хотелось все больше лежать. Но я думал, что, быть может, это последний шанс побыть хоть немного свободным, и все-таки ехал в город, боясь, что иначе буду жалеть потом, о своем добровольном заточении в каюте, когда мною станут распоряжаться как обыкновенным корнетом, притом корнетом сильно провинившимся, и когда у меня уже не будет права передвигаться по собственной воле и согласно собственным желаниям. В Баку граф Кутайсов, как и предполагал, получил шифрованной телеграммой инструкции, что всякая корреспонденция мне отныне дозволена, но что Кутайсову надлежит оставаться при мне, пока не наладится моя служба, что отъезд мой с фронта не иначе, как по высочайшему соизволению, а срок ему не определен. Из Баку вышли мы на пароходе «Куропаткин» днем 29 декабря при великолепной тихой погоде, солнце и 12 градусах тепла. При отходе парохода, местные авиаторы и другие офицеры устроили маленькую овацию. На переходе по Каспийскому морю качки почти не было, а весь переход занял 16 часов, и на следующее утро мы прибыли в персидский порт Энзели.