Жук в коробке

      Черешня мокнет. Арсений той же степени покорности стоит рядом. Времени — до темноты. Кроссовки «убиты» заново.       Мурашки, если кусаются, то до кости. Быть частью кладбища, частью трагедии. Они с Сережей, распоров швы, поворачивают в кровоточащей ране языки-лезвия. Арсения воспринимают падальщиком, графоманом из желтой прессы. Взгляд Максима так и струится злорадством — шоу удается, — отчаянным криком о помощи. Пусть подрагивающий в дверном проеме силуэт не даст себя спасти.       Искушение слишком велико, чтобы не поддаться. Особенно с бесплатным Интернетом в номере. Арсений находит первую рекламу Максима Шастуна. Ребенок, которому вряд ли больше двух лет, лепечет: «Мама знает, что я в порядке». Отчаянный взгляд направлен мимо камеры. Пока наполненный искренним удивлением: мама же больше не будет возить к этим незнакомым дядькам, которые заставят обниматься с чужой женщиной и говорить непонятные фразы. Она не предаст Максима. Никогда.       Смысл находиться у могилы художника свисает с кончика носа, шлепается на темный от влаги материал куртки. Арсений сверяется с экраном блокировки: рано, чтобы покинуть пост. Чтобы не обвинять себя в недостаточных усилиях.       Грудь согревает недавнее облегчение. Своей застенчивостью Сережа позволяет испытать эмоции. Это многим необходимо: доказательство жизни между болью и удовольствием. Арсений прокручивает воспоминание в мыслях, отвлекаясь от холода.       — Если ты откажешься, я все пойму, — Сережа заявляется в номер, извиняется и предупреждает, высыпает на Арсения тонну «если».       Кровать — убежище. Разумным подсознанию кажется вцепиться в покрывало. Не еще раз. Арсений раздумывает спускать ноги на пол.       — Учту. А сейчас слушаю тебя.       В голове практически ничего не слышно из-за пульса. Номер не намерен выпускать обоих. Вдохнуть. Взглядом Арсений старается передать: передумать никогда не поздно, последствия будут необратимыми.       — Я хотел предложить, ты не хотел бы… — Сережа глотает окончание. В сочетании пунцовых щек с дредами прослеживается абсурдное сходство с пейзажем леса перед закатом.       — «Не хотел бы» чего? — в голосе вот-вот засквозит раздражение. Арсений из личных соображений держится.       — Быть друзьями. Я не хочу прекращать общение после нашего исследования. Ты такой…       Арсений ложится. Расслабленные запястья упираются в лоб. Сердцу тепло. Вероятно, потому что симпатия взаимна.       — В одном ты прав, — изрекает Арсений, проведя последние несколько мгновений за восстановлением дыхания. — Исследование закончено.       Шаги. Сережа говорит с левой стороны, у самой кровати:       — Как? И что из этого получится?!       — То, что писали до нас? — отвечает вопросом на вопрос Арсений. Приоткрыв глаз, улыбается. — Но мы же друзья. Не потеряемся?       Быть причиной чьей-то улыбки. Арсений может быть не в порядке, но живым останется. Что бы вокалист ни орал из-за ржавой решетки. «Choked for a Reason» манипулируют слабостью.       — Если только, — Арсений садится; Сережа подходит, и они чинно пожимают друг другу руки, словно заключают важную сделку, — рассказать историю Шастунов, отталкиваясь от фантика.       — Но…       — Писать статью будешь ты. Затем поедешь обратно и сдашь работу во «Вдовье».       — Я не умею!       — Книги помогут. Как и я. Главред издательства плохую работу не выложит.       Пока Сережа грызет мрамор журналистики, Арсений шатается по кладбищам. По одному, точнее, и передвигается, достигнув черешни, редко. Делать будто нечего. Если забросить, есть вероятность не вернуться. Арсений подозревает, что мозг позаботится о минимуме контактов с болезненным прошлым. До развода родителей увлечение — оригами. Удается собирать огромных лягушек, складывать воздушные судна и цветы. Отец первым перестает дарить сыну на праздники учебные пособия и разноцветную бумагу.       Арсений подставляет пасти вечернего неба ладонь. Снег: недоверчивые хлопья. Боковым зрением замечено резкое движение. Обернуться к началу ряда. Человек под кепкой медлит, двигая руками в карманах. Могильные камни ему по колено. Арсений машет. Когда он делает шаг назад, черешня царапает веткой по виску.       — Подумал, зайду после работы, — Антон поправляет кепку, догадавшись, что Арсений руки из карманов не вытащит и его ладонь будет безответно висеть в пространстве.       «А я тебя ждал». Признание ошарашивает, утвержденное мыслью.       — Очень рад, что встретились, — Арсению нравится спокойная уверенность фразы. С такой говорит дорогой ему человек, рассказывая о работе.       Ладонь Антона раскрыта линиями жизни вверх. Снег, осторожное животное, тает на коже. Лето из детства. Взгляд искрится бóльшим, чем спонтанный визит. Да, Антон тоже ходит сюда каждый день.       — Пошли ко мне?       — Мне есть, где жить, — возражает Арсений.       — Спорим, я ближе? — Антон наклоняется с полуулыбкой. — Мы просто погреться!       Другой конец города. Если Арсений осваивает местную географию на схеме метро. Он ни слова против бы не сказал, даже если бы Антон повел к электричкам. Отвлеченная беседа не прерывается до самого подъезда. Арсений ловит себя на том, что говорит в отношении трех четвертей к одной — комментариев и редких вопросов Антона.       Легко отказаться от Максима. Настоящий мальчик с фантиков — перед Арсением, только потянуться к рукаву или окликнуть по имени. Возится с ключами, едва шевеля покрасневшими пальцами. Легко снять с себя ответственность за чужую жизнь, пульсирующую сплошным «СОС».       Теперь Антон знаком с «Вдовьим», разводом родителей, отчислением и настоящей целью поездки. Незнакомец, которому не следует доверять. Арсения топит — не избавиться — фантазией: далекое будущее, они останавливаются перед подъездом и наперебой изливают ностальгию. Переплетение прошлого с настоящим придаст сил или спасет истончившуюся связь.       Поверхностное внимание к планировке, но вердикт вынесен: одиночка. Глаза у Антона такие большие, будто он сам шокирован, что возвращается с Арсением. На кухонном подоконнике выставлены маленькие кактусы — такие продаются в гипермаркетах. Фонарный свет проходит сквозь иголки.       Арсению предлагают занять цветастый диван. В уголке, у работающей батареи. Тело сводит дрожью — организм благодарит самостоятельно, если Арсений изволит молча пялиться на смущенного и без того Антона. Тот находит спасительной концентрацию на настольной лампе.       — Перегорела, — Антон садится на другой конец дивана. Отклонившись чуть назад, смотрит на потолок.       Трогательный нос — Арсений мельком отмечает взглядом блеклый абажур. Пустышка.       — Пиво будешь? — потирая ладони, Антон встает. В движениях прослеживается нервная беспорядочность. — Есть обычное, есть нулевка с грейпфрутом.       Все это напоминает бюджетный фильм о похождениях главного героя. Неважно, какой именно — всегда найдется тот, кто посмотрит.       «— Ты мне нравишься.       — Чего?       — Нравишься. Ты красивый. И умеешь слушать».       Арсений выдыхает. Тело оттаивает: мерзлоте через кожу суждено раствориться несуществующими иглами.       — С грейпфрутом, пожалуйста.       Бояться шевельнуться. Немеет спина. Арсений закрывает глаза и проваливается в темноту. Сердце стучит, как неисправный механизм. Внутри что-то переворачивается. Не как раньше. Нечто важное меняется.       Воспроизведенный образ Антона напоминает, что одежда в этот раз чистая, но не менее нелепая. Не поспорить, «мешки» на резинках удобны.       Арсений обхватывает колени. Стараясь не прислушиваться к звукам кухни, встает порывисто и шагает в направлении окна. Город — добросовестная сука: старается выглядеть неуютно. Даже снежные хлопья смотрятся слипшимися комками грязи.       Тот, кто дарит Антону «чехол» для банки пива, — человек дальновидный. Арсений не удерживается от смеха: вроде новогоднего свитера с оленями, уменьшенная копия. Будто они не пить собираются, а разыгрывать сцену с участием двух жестянок. Пальцы при передаче напитка накрывают друг друга. Смех Антона. Чтобы это не заканчивалось, отпущена бытовая шутка, которая точно «сработает». Арсению ничего не нужно. Только смеяться вместе.       Хотя на будущий предмет разговора без слез не взглянуть. Максим — как ходячее напоминание о заточении в ржавой клетке эмоций.       Антон садится ближе, замолкая. Арсения разглядывают, и это, черт возьми, игра не по правилам. Сделать глоток. Еще. Урчат водопроводные трубы. Ойкнув, Антон уносится — то есть, интенсивно шаркает, теряясь в рукавах и брючинах, — на кухню и возвращается с упаковкой сырных крекеров.       — Закуска типа.       Наверное, другим словам суждено стать лишними. Арсений облизывает губы. Вытягивает из упаковки крекер, разламывает пополам и протягивает одну половину Антону. Тот берет, но не торопится отправлять в рот. Его взгляд протягивается за бедро Арсения. Продолговатый кусок пластика с кнопками. Пульт от телевизора.       — Можно посмотреть что-нибудь.       — Нам нужно поговорить, — Арсений, закашлявшись от торопливого глотка, ставит банку у ног.       Антон мгновенно считывает эмоцию, отраженную на лице собеседника. Смотрит обеспокоенно.       — Ладно. Давай.       — Твой брат, Максим, — как некстати горло выталкивает пузырьки воздуха. Арсений, чтобы избежать неэтичного звука, сидит, прикрыв рот кончиками пальцев. Спустя паузу, в течение которой у собеседника начинают дергаться вверх-вниз коленки. — Слушает «Choked for a Reason».       — Не слышал о таком. Это плохо? — Антон грустнеет, но заметно расслабляется.       Арсений благодарен, что он намерен отнестись к проблеме серьезно. Даже если Максима не спасти. Открыть статью «Вдовьего». Антон и поит, и кормит, и к батарее сажает, а Арсений набрасывается плохими новостями.       Мигает настольная лампа. За окном перекликаются синий и красный, но сирены не слышно. Если Антон работает ночью, шторы задергивает. Пока идут к подъезду, рассказывает о профессии: программист-фрилансер. Следовательно, из этого секретного языка Арсений изредка вылавливает знакомые слова, которые в данной нише присвоены непонятными вещами.       — Я просил его обратиться за помощью, — Антон, поставив локти на коленки и обхватив ладонями заднюю сторону шеи, смотрит куда-то перед собой. — Фигня идея.       — Почему? — Арсений, забрав смартфон, включает «Диктофон». Мерзко. Будто настоящее зеленоглазое чудо — на одном уровне с будничными исследованиями и иного интереса не представляет.       — Все «сам», — передразнивает брата Антон. — Ему никогда не позволяли делать что-то самому. Сейчас… — глоток до дна. — Все логично, я думаю.       — А ты..?       — Что?       — Тебе нужна помощь? — спрашивает Арсений.       Антон трясет банкой, взявшись двумя пальцами сверху. Едва слышный плеск.       — Он по контрактам с мамой ездил. Мы с папой зимой жили в квартире, а летом — на даче. Я не хотел бы оказаться на месте Максима.       Арсению известно, что значат дни рождения, когда ребенок заброшен. У взрослых есть новые партнеры, работа, и только один человек кричит в трубку: «Поздравляю! Приеду завтра с восемью тортами и одной свечкой, Арсенька, жди!»       — Мама несколько раз помогала папе с продажей картин. Даже наняла для этого специального человека. Она говорила, если бы папа не был так сосредоточен на творчестве, мог бы стать известным художником, — Антон собирает на палец крошки сырного крекера, соскользнувшие при укусе на пол. Арсению нужно отвлечься. Грешно застывать, наблюдая за пальцем, погруженным между губами. Антон, вытерев руку о штаны, пожимает плечами. — Папе это не нужно. Максиму тоже, но у него не было выбора.       Они сидят молча. Так тоже друг друга можно слушать. Арсений думает об аудиофайле, который заполняет память смартфона. Пустота. Антон пытается общими фразами вернуть разговор в нейтральное русло.       — Твой брат умирает, — слова спускаются с языка, резанув по влажной ткани. Звучит до липкого ужаса правдиво. Арсений воспроизводит комнату общежития, прикрыв глаза.       — Он не может быть взрослым, — Антон придавлен каким-то отчаянием, оборвавшимися попытками. — Потому что он не был ребенком.       Снег сменяется дождем. Арсению сложно отвлечься от произошедшего на лестничной площадке: Антон просит номер телефона, говорит, если понадобится, пусть новый знакомый приходит сюда, а не мерзнет на кладбище. Нет причин возвращаться, как в случае с Максимом. Арсений оглядывается на темные окна, заключая про себя: чудовищный непрофессионализм.

***

      Сашины пальцы с изуродованными ногтевыми пластинами стучат по косяку. Волосы с концерта, кажется, не получают ни расчески, ни воды с мылом. Арсений не сомневается, выдвигаясь именно по этому адресу. Родители Саши пропадают на работе сутками, и друзья нередко распоряжаются всеми пятьюдесятью квадратными метрами.       — Ты спал с вокалистом «Choked for a Reason»? — вместо приветствия. Арсений для общей безопасности не будет отклоняться от цели визита. В поезде он смотрит все интервью группы, иногда помечая что-то в «Заметках».       Квартира хранит молчание. Саша взмахом головы стряхивает челку набок.       — Ревнуешь? Он справился явно лучше тебя, — жалкое подобие вызова.       — Их вокалист — гомофоб, — Арсению неудобно изъясняться на пороге, пока эхо отражается от стен подъезда, но Саша внутрь не приглашает. — Как и представителям других рас и национальностей, людям с физическими и психическими заболеваниями, он желает им смерти. А мне нужен компромат.       — Что я могу сделать? — дернув за прядь на челке, Саша сует руки под мышки, будто ему холодно.       — Доказательства. Или хотя бы актуальные контакты.       Саша мотает головой. Наслаждается, и Арсений не может поверить, что бывшему другу настолько безразлично.       — Речь идет о жизнях дорогих мне людей.       — Как мы заговорили! — хмыкнув, отзывается Саша. — Я в их число не вхожу?       — Значит, так?! — неожиданно вспыляет Арсений. Он тычет указательным во впалую сашину грудь под худи. — Если ты думаешь, что кто-то должен считать себя виноватым, то ошибаешься. Взаимные чувства не появляются от одного признания. Я тебе ничем не обязан. Да, как и ты мне.       Саша расковыривает ранки у ногтей. Затем — царапины на запястьях, кривыми лучами ползущие к ладоням. Арсений разжимает кулак свободной руки, переводит дыхание. Похлопав бывшего друга по плечу, разворачивается к лестнице. Рассчитывать не на что. Из жизней Максима, Саши, Андрея не получится вытащить эту заразу. Если группе запретят концерты в стране, новые альбомы продолжат выходить.       — Я хотел отправить тебе одну фотографию, — дрожит за спиной голос. — Сразу после концерта, но денег на телефоне не было.       Арсений смотрит на сгорбленную фигуру. Представляет, как за закрытой дверью Саша остается один на один с неправильной музыкой. Как тьма, которая ночью отклеивается от стен, впитывается в открытые участки кожи. И никто бывшему другу не помогает.       — Почему ты не отправил потом?       — Это выглядит так, будто я хочу доказать тебе… показать… прости… что все хорошо, — улыбка выходит слабой, как у смертельно больного. — Ты ненавидишь, когда врут.       Арсений делает шаг вперед. Внизу хлопает дверь подъезда, кто-то поднимается по лестнице.       — Ты позволишь?       Саша, попятившись, кивает. За его носки цепляется перекати-поле из пыли и волос. Поборов внутренний вопль, разуться. Гостю предложены тапочки — Арсений всегда такие носит, когда друзья заваливаются вместо уроков к Саше домой.       Будто хозяин комнаты закапывает сам себя. Носом лучше не дышать. На горе мусора — под ним, кажется, постель, — лежит смартфон. Арсению обидно едва не до слез: Саша сознательно превращает собственную жизнь в это. Бывший друг талантлив. Его способности написания текстов и монтажа видео. Отказаться от всего во имя недостижимого.       Саша открывает форточку и расчищает от хлама стул. Кивнув, Арсений садится. Он сюда приезжает сразу с вокзала, надеясь с готовым материалом отправиться во «Вдовье». Теперь маршрут содержит на одну остановку больше. После «Вдовьего» Арсений пойдет домой. Пересобрать рюкзак с одеждой, поспать на ортопедическом матрасе, в отдельной комнате, и чтобы никакого администратора внизу, который пересчитает стоимость проживания.       Искусственный шрам на половину лица узнаваем. Вокалист с закрытыми глазами и пьяный. Саша демонстрирует камере черные синяки, следы зубов в ниточках лопнувших сосудов. Жуткий паттерн занимает шею и выставленное из-под волос плечо. На ранее бесцветных губах теперь не разобрать, где старые чешуйки кожи, а где — свежесодранные.       — Господи… — шепчет Арсений.       Саша сидит на полу, задрав к гостю голову. Так, среди хлама, набухает крик о помощи. На улице радостно визжит ребенок. Капля ударяет по железному карнизу окна.       — Он сказал, пока я чувствую боль, я жив. Что не больно только мертвым.       Желание рвать и метать выдыхается через стиснутые зубы. Всю группу следует держать за ржавой решеткой без телефонов и возможности выбраться. Арсений, отложив чужой смартфон, подается вперед. Пальцы устраиваются на чужих плечах, хрупких.       — Ты знаешь, что это не так.       Саша молчит, опустив голову. Через ткань отдается четкой пульсацией кровь. Точно же, бывший друг борется. Внутренний стержень истончается, сейчас для слома хватило бы одного удара. Сдаться — в шоу «А потом я провалился» это слово влечет за собой конфискацию баллов со всех раундов сразу.       — Ты сможешь рассказать эту историю еще нескольким людям? — спрашивает, проговаривая каждое слово; важно, больше, чем простое сообщение в желтой прессе, кто с кем спит.       Историю о двуличии зла. О безразличии и жизни вопреки. О ненависти, за которой скрывается жалкий бесполезный человек. Саша мелко дрожит, и Арсений привлекает его к себе, игнорируя запахи и залезающие в рот сальные волосы.       — Сдастся кто угодно, но не ты.       Саша вскакивает, что при средней скорости его движений пугает. Без конца поправляет волосы; такое ощущение, будто ему сложно устоять на одном месте.       — Уйди, пожалуйста. Я тебе позвоню, когда буду готов. Пожалуйста.       В подъезде Арсений позволяет себе расплакаться. Мысленно. Он сидит на корточках, оперевшись на стену. Голова гудит, как после удара. Прежде чем провалиться в сон, нужно согласовать будущее интервью с «Вдовьим». Арсений звонит Сереже.

***

      У всех находящихся внутри квартиры есть преимущество. То есть, время: пока Арсений оборачивается, чтобы захлопнуть дверь и запереться. Никто ничего не говорит. Но скорее мамин муж продаст дачу, чем признает обстановку будничной.       Стоит, жалко раздвинув губы гримасой. От мамы на некотором расстоянии, не касаясь очередной теплой кофты. Непривычно яркая кухня. Арсений переступает с ноги на ногу, избавляясь от куртки. Лица взрослых обзаводятся новыми морщинами. Мозгу трудно принять, что место взрослого занимает теперь сам Арсений. Мама, она день ото дня меняется, теряя укоренившийся образ в голове ребенка. Она станет старушкой, будет, например, кататься в автобусах по утрам и заниматься газлайтингом продавцов продуктовых, касательно свежести хлеба; если Арсений это не примет, то обязательно свихнется.       Ускользнуть из-под пристального внимания домочадцев кажется невежливым. Арсений ощупывает через ткань содержимое карманов, хоть чем-то себя занимая. Способности телепортироваться сейчас пригодились бы. А пока — коситься в сторону собственной комнаты, вручать неловкие приветствия, словно подарок, чтобы передать виновнику торжества и не отвлекаться на самом празднике.       — Мы такую статью завтра выложим… — Арсений решается объяснить причину собственной улыбки, блуждающей по губам. Получается естественно. Как с настоящей семьей.       Щеки маминого мужа — цвета незрелых помидоров. От количества логических операций вот-вот затрещит череп в районе залысины. Дачник молчит, и Арсений складывает метафорическое оружие. Не до конца, а так, для верности придерживая за рукояти. У мамы — странный взгляд; в конце концов, именно на этом квадратном метре и в этой же позе она встречает отца.       Свистит чайник. В следующий миг происходит нечто, превосходящее неотложность всех бытовых процессов в доме, вместе взятое.       Брат поправляет на переносице очки, линзы которых отливают другим цветом. Пальцы, которые привычнее видеть над клавиатурой, сносно управляются с механизмом двери. Мамин муж как застыл, так и стоит; нелегко жить, если шокировать способен вышедший из комнаты сын.       — Привет. А я думал, типа, знаете, курьер приехал… — равномерно краснея, оправдывается брат. При отступлении, видимо, кое-что не рассчитывает и прижимается спиной к двери.       — Да, это всего лишь я, — Арсений рад, что сводный полудурок хотя бы в соседней комнате, тратит драгоценное время и на сутулых плечах не болтается футболка с полным или аббревиатурным упоминанием чертовой группы.       Следующая реплика брата долго теснится в горле, сразившись с языком, выскакивает за сухие губы. Удерживается в последний момент, прыжок — и вот она.       — Ужинать будете если, постучите кто-нибудь.       Маминому мужу совсем худо. Эта эмоция, кажется хранится в заевшем выдвижном ящике без ручки; и она себя как беспардонно обнаруживает. Арсений воздерживается от рукопожатия. Маме без того хватает переживаний. Ей незачем мысли о настоящей цели поездки; легче перенести безумные идеи, когда в конце мечтателя ждет поражение, а не вертящий с ног на голову восприятие результат. Брату остается кивнуть и вытереть пустую ладонь о штаны.       Хлопок двери. Теперь коридор выглядит привычнее; мамин муж моргает, надеясь, что сводный брат Арсения — групповая галлюцинация. Ноги бессознательно начинают движение по полу, избрав момент не самый лучший, но достойный. На всякий случай, путь проделан без комментариев.       Первым делом — подключить ноутбук к зарядному устройству. Кофе из настенного шкафчика должно хватить на ночь одному изгнанному журналисту. Память с таким отчаянием выбрасывает в открытую форточку запланированную встречу во «Вдовьем», что Арсений подписывает временем и местом будильник. Постскриптум: «Саша позвонит САМ».

***

      Арсений не возится с настройками телефона, поэтому испытывает нервную систему на прочность входящий вызов или будильник, неизвестно. Тело протестует: находиться в горизонтальном положении смешное количество времени — заявка на безразличие к собственному организму. Погасший экран ноутбука. Там открыт документ с набросками, деталями, которым необходимо найти свое место. Словам, в отличие от людей, проще.       — Все ушли, — почему-то вполголоса уведомляет голос Сережи. — А я тут пока, на связи.       — Ты молодец, — Арсений пробует подремать, уткнувшись лбом в стену. Потом его как подбрасывает: нельзя позволить какой-то жалкой потребности спихнуть с намеченной дороги. — Когда выдвинемся к тебе, позвоню.       Щипки не особо приводят в чувство. Арсений легонько бьет самого себя по щеке. Курс — на холодный душ. Со смартфоном в обнимку.       Пока от плитки веет холодом, одежда складывается на полу темным пятном. Как в замедленной съемке, Арсений несколько раз поворачивается перед зеркалом, вставая на носочки. Разумеется, чтобы увидеть ниже, хотя бы живот. До среднестатистического «работа-пиво-телевизор» фигура не дотягивает, когда как у ребят что в школе, что у университете намечается по распределению жира примерное будущее. Отдавать предпочтение рубашкам. Если появиться в худи, девчонки будут складывать губки и тянуться жадными пальчиками потискать. Рядом бы кого-то повыше, чуть неуклюжего, со светлыми волосами. Отражение смотрит строго: будто мысли не о конкретном человеке. Саше не понять. Антон — собирательный образ счастливого детства, визитов отца. На фантике изображен другой Шастун, но мозг легко запутать. Ничего страшного. Арсений опирается на раковину ладонями, переживая очередное желание лечь, где стоит, и отдаться сну со всей страстью.       Звонок. Приходится протянуть из-за шторки руку и опустить лейку душа, довольствуясь соседством полки с шампунями в противоположном углу.       — У вас там дождь? — смеются в динамике, и Арсению сразу неудобно быть голым и мокрым.       — Мини-ливень.       — У меня есть идея насчет моего папы, — выпалив на коротком выдохе, Антон откашливается. Где-то там, в большом городе, длинные пальцы что-то роняют, а сопение щекочет Арсению ухо.       — Слушаю.       Мокрый палец скользит внутри ушной раковины. Арсений дергается от холодных капель, попадающих под коленки.       — Приезжай с ночевкой!       — К тебе? — Арсений подбирает с полки одноразовую бритву. Вертит в пальцах, стараясь вспомнить ее предназначение. Приверженец не тысячи и одного полотенца, так распределитель бритв.       — У меня диван раскладывается, — объясняет Антон так, будто Арсений спрашивает о чем-то элементарном. — Тебе понравится, если… Ну, эта картинка на фантике понравилась.       — Заинтриговал, — вздыхает Арсений. — Поеду на ночном.       — Сегодня? — с восторгом ребенка, слушающего по телефону о подарках под далекой елкой, уточняет Антон.       — Сегодня.       В плотном графике, где все за Арсения решено, не хватает места признанию Саши. Вдруг тот будет собираться на интервью полгода. Арсений не имеет права осуждать и звонить первым не будет. Обещание есть обещание.       Остывающая рубашка, только из-под утюга. Арсений поглядывает на часы. Неизвестно, куда он собирается: к исполнению планов не предпринято ни одного шага. Виной тому не Саша, а самоуверенность. Настоящий журналист сражается за информацию, не ментальное здоровье бывших друзей. Помедлив, Арсений сворачивает по коридору чуть раньше собственной комнаты, давит на дверную ручку.       Брат промазывает по какому-то монстру. Давая анимации констатировать поражение, старается держаться невозмутимо. Арсений усмехается: конечно, они друг друга замечают. Сесть на кровать позади. Тарелка с остатками ужина, кружка с чайным пакетиком. Брат расчесывает затылок, наконец, вертится на стуле к посетителю, однако, не забывая щелкнуть мышью — переход к меню.       — Мы пишем статью. Разоблачение «Choked for a Reason», — дрожащий голос. Арсений ведет себя как мальчишка.       Эти глаза умеют, оказывается, смотреть осмысленно. Меняться эмоциями.       — Типа, из-за меня?       — Не только, — Арсений склоняет голову. — Вас гораздо больше, особенно в моем… окружении.       — Может, — брат опасливо косится на знакомую футболку, лежащую надписью вниз, — не стоит трогать их вообще?       — Журналистика для этого и существует. «Трогать», — и в выдохе, Арсений готов поклясться, улыбка у него счастливая.

***

      — Тут парень, — голос Сережи — все тише; скоро Арсений перестанет слышать его вовсе. — Сидит-ревет. Что-то рассказывать пришел, говорит.       — Саша!.. — вырывается у Арсения. Зажав телефон между плечом и ухом, он пихает ноутбук с зарядным устройством в сумку. — Включай «Диктофон». Осторожнее с ним, пожалуйста.       Путаться в рукавах куртки и отчаянно ничего не успевать. Вышедшая из кухни мама говорит «Я рада, что начинаю тебя понимать» и протягивает Арсению термос с кофе.