Глаза (прилипли)

И толком не были знакомы, лишь виделись пару раз в неделю. Ты никогда не пропускал занятия, а я не упускал возможности лишний раз взглянуть в твою сторону. Ты был каким-то нереальным, хотя, нереальным скорее был я. А ты был живым, таким живым, что хотелось забыть о бесчисленных натюрмортах и просто наблюдать. Сидя в первых рядах, ко мне спиной, у тебя не было ни шанса поймать меня взглядом. Наблюдать было удобно, но быть пойманным хотелось слишком часто. Хотя, как-то раз, ты все же остановил свой блуждающий взгляд на мне. Я не поменялся в лице, ликуя, в самом деле. Контакт был секундным, но в тот миг я осознал все упущенное за эти месяцы. Эти глаза я бы узнал из тысячи. Все еще помню бессонную ночь после... Забыть туманный, летний лес, поселившийся в твоих глазах, было свыше моих сил. Мне казалось, в твоих глазах я утонул. Да что уж там казалось, я в самом деле шел ко дну. Я продолжал наблюдать, а ты неизменно приходил пораньше. Еще давно я обратил внимания на твои спутанные, кудрявые волосы, они выглядели мягкими, как облачно в руках. Порой хотелось убрать тебе их за ухо, или пригладить. Второе все-таки больше. Помню, как уловил слабый запах киви рядом с тобой, все еще придерживаюсь версии о шампуне. Не могу не упомянуть пятна гуаши на широких рукавах и многочисленные кольца на изящных пальцах. Сложно представить, сколько раз я отдергивал себя смотря на них. Перестал считать после двенадцати. Восторгу не было предела, когда я крутил в пальцах оставленную тобою кисть. Мягкие ворсинки щекотали пальцы, а погрызенный кончик приятно царапал кожу. На ощупь кисть синтетическая, хотя я был не уверен. Без раздумий она оказалась в моем портфеле. Я мысленно пообещал себе вернуть находку на следующем занятии, хотя в глубине сознания понимал — та пролежит на дне сумки следующие полгода. Пусть будет трофей. Обстановка в классе давила, не думаю, что ты причастен к этому. Отец пришел бы в ярость, узнав об успехах своего сына в художественном училище. Моя успеваемость по французскому и немецкому стала хуже, но не слишком ощутимо. Об экзаменах я не беспокоился, ведь показал лучшие результаты на пробниках еще летом. Лишь поэтому отец позволил этот год заняться рисованием. А ведь душа лежит к нему с самого детства. Не думаю, что знания теории цвета и светотени пригодятся мне на юридическом. С «юридическим» я смирился еще на холодном полу ванны, смаргивая крупные слезы и пытаясь не залить кровью белоснежный кафель. До сих пор помню жжение рассеченной спины и крики дворецкого за дверью. Отец переусердствовал, желание принимать душ следующую неделю отпало. Я не боялся шрамов на спине, красный след на ладони же вызвал уйму вопросов. Больше всего я боялся твоего осуждающего, наверное, даже разочарованного взгляда. Ничего подобного не последовало, ты лишь закатал рукав. Эти доли секунд открыли мне вид на множество свежих порезов, неумело перекрывавших более старые рельефные шрамы. В твоих глазах я не нашел ни разочарования, ни осуждения, лишь понимание и какой-то тоскливый блеск. Мои глаза прилипли, твои — блестят, и все понятно становится резко. Грустная улыбка мерещилась на уроке французского. Выкинуть ее из головы оказалось сложнее, чем я думал. *** Весна подкралась незаметно, для меня мало что поменялось. Я смиренно проживал свои последние свободные дни. Ты начал опаздывать, что насторожило, продолжал улыбаться и грызть кончики карандашей. Все оставалось по старому: старые преподаватели, часто ворчащие без какой либо причины, старая каменная плитка у здания, старый ржавый забор, опутанный плющом, все тот же старый холодный ветер, а ты кричишь мне вслед. Я ни разу не слышал этот голос, но почему-то был уверен, что он мог принадлежать лишь тебе. Стоп, что? Помню, как замер на несколько секунд, а по спине прошлась волна мурашек. Ветер здесь был не причем. Я медлю, но все же оборачиваюсь. Ты шел ко мне навстречу, осторожничал. Не смея пошевелится, я смотрел тебе в глаза, а ты все сокращал расстояние, не проронив больше ни слова. Мы впервые стояли так близко, ноги предательски подкашивались. Ступор не давал произнести и слова, а ты лишь смотрел и улыбался. Былой блеск в глазах угас, ты выглядел спокойным, жмурясь от ветра. Я понял, что просто обязан запечатлеть это в своей голове, но не заметил, как ушел в свои мысли. — Антон… Меня зовут Антон, если тебе все еще интересно. Думаю, в этот момент я и вовсе забыл как дышать. Антон… Красивое имя, мне нравится. Если бы его звали по-другому, я бы и это имя считал красивым. За эти месяцы я даже не удосужился спросить преподавателей его имя. Я совсем забылся. Поток мыслей был прерван невесомым касанием губ. Таким детским и невинным, что хотелось усмехнуться. Я лишь стоял, не смея пошевелиться, и смотрел вслед убегающему Антону. Из ступора меня вывел холодный ветер, так и норовящий залезть под пальто и неприятно пощекотать ребра. Я коснулся нижней губы подушечками пальцев, как бы проверяя, не сон ли это. Губы потрескались, но на них все еще ощущалось мягкое касание. Я не помню как добрался домой, не помню семейный ужин и крики отца. Помню только, что на следующий день Антон не пришел, а преподаватели перешептывались на каждом углу. Как позже я узнал, выпытав у одного из знакомых, Антона нашли этим утром. Он умер от кровотечения в собственной ванной, не что иное, как вторая, уже успешная попытка суицида. Я бросил училище в этот же день, мало что помню из последующих. Карандаш с этого дня больше не беру, тошно. Очень.