магнолия

      Палящее солнце стояло высоко на желтоватом небе. Опаляло пальмовые листья у берегов искрящегося озерца в одиноком оазисе посреди бескрайнего песчаного моря. Под сенью высоких деревьев рос куст одинокой магнолии с единственным цветущим цветком. Нещадно срываемое разгоряченными путниками растение стало достоянием этого места. Ее дарили дамам сердца и горячо любимым матерям после долгих походов на войну или на обратном торговом пути.       Магнолия единожды в полную луну распускалась у сверкающих вод оазиса в память о человеке, которого хранила и защищала в наказ от проклятого народом царя. Цвела и жила ради дня, когда милостивый государь вновь припадет на коленях к своей любви. Однако призрак, скитающийся вдоль песчаных жарких холмов, не возвращался в свое снесенное кровью и местью государство Куш.       Мэроэ — пышущий жаром и жизнью город у берегов Нила. Дворец юного царя высился над светлыми зелёными улицами. Флаги развевались высоко на закатном небе. День падал в объятия Апопа, солнце заглатывалось в пасти тёмного змея. Небо красной акварелью растворялось в ночной темноте. Шум людской суеты стихал, сменяясь редким стуком кующихся копей. Дым печей струей стекал к смеркающемся небесам. Тихо шелестели виссонные шторы, струясь у арки на широкий балкон, что открывал чудный взор на столицу.       Молодой царь в льнянной накидке восседал на стуле, оглядывая папиросную карту. Взор карих глаз оценивал местность, планы на будущее Куша. На столе тлела и дрожала свеча, а перед ним стоял жрец, что теребил края своего одеяния.       — Одумайтесь, государь, — голос нервно дрожал в страхе перечить голосу божью. — Звезды говорят, от походов ваших лишь беды, растечется кровь наша по голубыми водами Нила.       — Я вас услышал, — увлеченно делом своим снисходительно бросил Осаму жрецу.       — Себя не жалейте, идя стремглав на соседние государства. Нас пожалейте. Ваш народ не там, а тут, государь, — взмаливал старик, падая на колени.       — Я о народе и думаю, дорогой жрец Мер Уннут, — лукаво улыбнулся в притворстве благосклонной царь. Измученной беседой частой про предсказания он скорее спешил завершить наставления старших, гоняя прочь жрецов из царских залов. — Это всё?       — Позвольте откланиться, — подбирал полы белого полотняного платья жрец, стуча сандалиями на выходе из зала.       Ночь ложилась холодной завесой на остывающую после дневного жара землю. Осаму сидел на камнях балкона, распивая из глиняных бокалов греческие вины. Горделивый взор ложился на мирно спящий город. Все мое. У входа в храм теплились высокие факелы, сновали жрецы разных чинов. В разуме было лишь бахвальное: «Моё».       И царь, и Бог для народа простого — Осаму был дарован титулом светлым с рождения. Руки тянулись дальше к незримым с дворца горизонтам. Рвало и жаждало сердце пылкое большего. Грезил разум мутный властью всей у берегов Нила. Шагом коротким и воинственным он рвался на путь дальний и долгий. Горящий от лучей жестоких, окропленный кровью чуждой ставил точкой свою власть на землях соседних.       Ни золото дворцовское, ни милость красоты юных жриц не манили Осаму, не держали его в каменных холодных стенах божественного обителя.       На рассвете с соколом парящим высоко в розовых небесах на конях пылких шёл войной на запад, к Апопу в царство хаоса. Цветами белыми венчались тропы плиточные главной улицы Мэроэ в дни воинской славы и гордости. Любимый царь вернулся за стены родные. Мерился силой Бог названный с Богами признанными.       В лазаретах укрытых виссоном, на койках твердых он слушал молитвы жреца Сени. Сложенные руки, белые одеяние, капли пота, что текли по смуглому морщинистом лицу. Осаму устал, заткнуть бы уши и переждать лепета мужского. Милые девы крыли белоснежной тканью руки израненные, обожженные. Щипало и ныло от бальзамов пахучих. Обдувал прохладный вечер на закате, качались кипарисы в саду храмовом.       Каким чудесным был лик зелёный. Как глаза радовались пестрящий живность в стенах столицы. Песок тягучий и сыпучий, буростью своей претил и тошнил. Забивался всюду, поднимался яростным штормом в бесконечных песчаных морях Куша. И был мил лик того, что прошёл вдоль фи́говых деревьев у стен лазарета. Юноша с лучезарными желто-фиолетовыми глазами и серебряной сединой держал в руках папирусные свитки, оглядываясь по сторонам в поиске.       Достоинства бледных изящных черт не прошли мимо взора царственного. Глядя на полотняное платье, разум вновь сложил нахальное «Должно быть моим». Но лишь царь отмахнулся, прижмурился. Нельзя, нельзя…       — Всё хорошо, государь? — тревожно отозвался голоса Сена, лёгким ветром касание черствых пальцев на голых плечах.       — Кто тот юноша в саду?       — Вы должно быть про нашего нового Кхер Хеб. Он…       — Имя, — властным громом отозвался голос Осаму в пустых стенах лазарета.       — Ацуши, государь, — всплакнул в страхе Сена.       — Назначьте его ко мне писцом. Мои подвиги должны быть запечатлены в свитках, — приказал царь, пристально глядя за милой неуклюжестью писца, что выронил свои свитки на пути к библиотеке.       Не мил был юноше долг писца царева. Хвостом тянулся по высоким гулким залам дворца за бахвальным гордым царем, что и не затыкался о своих славных подвигах. Записать и то, и это: свитков не хватало на его растущее день ото дня эго. Только ли он таскался за ним в залах: Ацуши был и в опочивальне, и в горячих купальнях, что дымились от жара вод в бассейнах.       Осаму брал его и на поля бравные на долгие дни похода. Голос жалобный оставить его в городе улетал мимо ушей царских. Недовольству Ацуши не было границ, но больше двигал им страх красный — смерть на поле битвы. Не воином был юноша. Он человек искусств словесных: писать и складывать слова. Изяществом уст сладостных может манил царя.       Под сенью широких листьев финика Ацуши возлежал мирно, глядя на столь чистое стеклянной голубое небо, что охранял вечный их путник — сокол. Шум воинов сменялся треском костра и стуком кастрюли бронзовой. Прохлада тени охлаждала горячую голову, ягодицы ныли от пути в один конец. Сладковатый запах забился нос в миг: он опустил голову и встретил цветок магнолии, что держал в руках царь.       — Это единственный оазис, в котором я встречал магнолии, — промолвил Осаму, цепляя цветок за ухо писца, чем до тревоги смутил его. — Похож на тебя.       Царь улыбнулся мило и тепло. Разительно от дней минувших в столице. Приторная лукавая улыбка не покидал его лица все те дни, что Ацуши ходил хвостом за ним. Она не спадала даже в момент вздувшейся в безумстве злобной вены на виске. Откуда такие перемены в образе людском?       — Благодарю, — кивнул Ацуши. Осаму сел рядом немного дальше от него, подтянув под себя ноги.       — Ты, наверное, утомился в пути, — он не спрашивал.       — Я не воин все же, государь. Ни лук, ни пращники держать не умею, об остальном и не говорю, — тревожно усмехнулся писец.       — Главное наблюдай и запиши, остального не прошу, — коснулся Осаму рукой плеча юноши.       В бой он не шел, трусом сидел в стороне. Не в силах двинуться с места: безумная дрожь пробивалась от истошных вскриков и стонов агонических. Темным пятном оседала на песке кровь. Туго вязались льняные полоски тканей на телах израненных народа. К ночи поселение захватили. Свист стрел и клацанье мечей гулом отзывались на пустынных улицах города.       Руки дрожали, когда Ацуши писал. Слезы катились по щеке и растворяли тушь на тонких листах папируса. Никогда не желал быть в полях кровавых битв, никогда не хотел узреть лик бога хаоса. Однако ль безмерная жестокость была ликом божественным царя — рукой подаянье богу Анубису.       На рассвете, утешенный ночью долгой, он шагал по правую руку царя по улицам узким. Желтые каменные дома, тени плотных обрывков над дорогой. Осаму шагал своевольно, словно зверь своих владениях.       — Что дальше? — спросил боязливо Ацуши.       — Оставлю чиновника тут, установим торговый путь с Мэроэ, направим лекарей, если своих у них не хватает, — почесал раненную руку Осаму.       — Вы гуманны с захваченным народом, царь, — отметил Ацуши, улыбнувшись.       — В общем-то, мне плевать. Я власть установил. А дальше уже что делаемо, то и делают, — фыркнул царь, уйдя чуть вперёд.       В столицу писец вернулся с радостными слезами, обещаниями не покидать родных стен города. И вновь народ ликовал при встрече царя, осыпал его белыми лепестками магнолий, дарил венцы и букеты. Жизнь цвела и пахла сладкой ванилью. Осаму укрыл голову Ацуши венком из магнолий.       — Магнолия к твоему милому лицу, Ацуши, — улыбнулся царь и ускакал вперед по широкой площади, оставив заредевшего Кхер Хеба позади себя.       Чувства расцветали светлыми цветами на кустах магнолии в редких оазисах. Краснели розой на полудне. Осаму тянул за собой юношу везде, куда вело то ли сердце, то ли опьяненный разум. Водил и в царский сад во дворце, хвастаясь диковинными редкими цветами и кустами. С жаждой ловил каждый пораженный и по-детски удивлённый светлый взгляд. Больше всего жрецу нравились цветы магнолии и как он угадал? Увидел.       Миг дурманил чувства и разум, ловил его на беспечности юношеской. Не пугал его кошмар грядущий, лишь моментом движимый жил столько лет царь. Рыжие лучи закатного солнца ложились на свежую зелень, золотили лик молодой. Вот, то золото, что Осаму жаждал. Власть над телом и душой кого желал.       — А царь увлекается растительностью, — резюмировал Ацуши, оглаживая бутоны красных роз.       — Осаму.       — Что?       — Зови меня просто Осаму, — взглянул он в глаза юношеские.       — Но ведь так нельзя, царь, — налились яблочным румянец щеки, глаза опустились куда-то в сторону.       — В этой жизни много чего нельзя, Ацуши. Но что-то можно и себе позволить, — он погладил пальцем ладонь писца. Изящные тонкие пальцы, что держат крепко и уверенно перо.       — Я попытаюсь, ц- Осаму, — и имя лилось медом сладким из уст жреца, что хотелось вкусить их.       — Чего бы хотел Ацуши?       — Дайте подумать, — брови напряглись в раздумии. — Мира, наверное. Спокойствия. Этого достаточно. А вы?       — Не знаю, не определился, — сложил руки за спиной царь. — Что ж, время купальни.       Дым струился виссоном по закрытой купальни, вода болтушкой текла из фонтана. Ацуши сидел в ожидании царя. По пояс в воде, он намывал худое тело. Воин, что мчался в бои раз в месяц, и столь нездоров и худ. Совсем не писался образ Осаму.       Он устало зевал в тягучей завесе дня. Мутнясь от лика царского, он глядел на свитки, что бежали волной от волглости купальни. Дело-то отнести их в храмовую библиотеку широкую. Однако ж то в ночи было, когда паясничество царскому приходил долгий сон.       Гулко стучали библусовые сандалии в тускло освещенных факелами в коридорах храма. В сухой и пыльной библиотеке, на каменных стеллажах складывались свитки друг на друга. Ацуши прибрал для бахвальства царева целую ячейку.       В ночи он и сам, не пренебрегая чистотой души и тела, отправился в общие купальни. В воде намывались и болтали старые жрецы. Бухтели нелестно о Боге своем:       — Наш царь слишком своеволен. Не слушает жрецов. Я слыхал в Египте главный жрец управляет государственными делами, — кряхтел старик. — А наш и совета моего не внемлет.       От бесед скучных и политических мутило писца. Кололо неприятно в груди от нелестных слов к своему царю, которому исполнен верностью своей. Отчего ж? Каждый поданный Куша любит своего Бога, своего государя. Каким бы своевольным и ребячливым не был царь, язык узлом сворачивался лишь стоило грубо подумать о поступках Осаму.       — Погубит он нас всех, — заверил другой жрец.       Злился писец на слова старческие, не нравились ему их речи гнусные. Сколько смелости было в них, говоря о царе?       — Дурак наш царь, — заметил Сена.       Ковш выпал из рук писца, привлекая внимание остальных жрецов к себе. Злобно глядя на стариков, он завершил купания скорее, не в силах слушать больше так о его царе. И давно он его?

***

      Ацуши перечитывал исписанные листы папируса, сидя за столом в опочивальне. Осаму возлежал на ложе, слушая о бравых подвигах своих, млея от чудного голоса писца. Ночью смеркали звезды, дрожали свечи в комнате. Виссон вуалью струился по балдахине.       Однако речи скоро наскучили царю, и разум породил иную мысль. Он осторожно встал со своей кровати, зверем подбираясь к жрецу. По открытой шеи юноши царь медленно прошёлся языком к ухо, закусив мочку под конец.       Писец задрожал, тяжело вздохнул и проглотил слова летописи на полпути. Царь довольно улыбался, щурясь. Не понимал мотивов божьих своего царя. Строчил глупые выходки днем, пел дифирамбы на закате, развращал чистый разум к ночи. Он ерзал на стуле, чуть клонясь в сторону от Осаму. Однако одной шалости не хватало царю. Всегда всего было мало ему.       Он потянул за пояс полотняной одеяния, веревкой скидывая в сторону дальнюю. Красным блеском сверкали карие глаза. Божеством чего было порождение их царь? Увлекал хаос беспорядочный мысли писца.       Мягкий поцелую медом залипал на розовых губах, наполняя языки сладостью инжира. Руки бережно держали чужую ладонь, нежно сжимая их в ключе. Таял и млел под нежностью царской писец. Жадность его была заразительной болезнью, что порождала порочные желания в мутненных винами разуме жреца.       Он хотел себе в жены жрицу, с громким титулом жены Божьей. Однако ж Ацуши не был девой, не был жрецом высших чинов. Обычный храмовый писец, хранитель библиотеки. Откуда же такая страсть к юной магнолии у царя?       Осаму повёл его к ложу, укладывая на льняных покрывалах. Ткани на теле Ацуши водой утекали по бархатной коже. Поцелую мягкие, дуновенья нежных ветров под сенью оазисов. Укусы болезненные и жадные до крови. Щипалось в глазах от короткой боли, однако ж желалось большего.       Тропинкой гуляли пальцы царя по бледному напряженному телу, кружились на животе, рисуя чудные узоры, тянулись к паху насмешливо и издевательски. Схенти Осаму слетели давней порой, оголяя все достоинства тела его. Бесчисленные шрамы, которыми царь так хвалился.       Ацуши видел царя нагим и не раз в купальнях богатых. Однако ж взор жаром желанием затменный рисовал иной образ царя Божьего. То было его. Тело, по которому свойски гуляли руки без наказания и осуждения. От касаний лёгкий царь терялся в ночной тишине, глотая слюни, шумно дыша.       Наклонившись ужасно близко к телу, коснувшись плотью к плоти, Осаму толкнулся лишь на пробу раз, наблюдая за заалевшем от ласк Ацуши. Прикрыв рот, он промычал удовлетворенно, звук блаженный для ушей царских. Мелодия стоном и стенаний писца — чудные звуки.       Ацуши мелко дрожал от каждого толчка, касания членов. Царь осыпал ключицы поцелуями и укусами, опылял жарким тяжелым дыхание. Обхватив два члена, Осаму провел рукой, вызвав открытый стон юношеский, снесший стены благоразумие в остатка трезвого разума. Сжимал и тёр, доводя до исступления бьющееся в жаре тело под собой. Царю было и того мало: вжимать бы тело в кровать, вбиваться в него до экстаза. Однако теплый огонёк нежности к юной магнолии стягивал узды жестокости в нем.       Белесая жидкости окропила бледный живот Ацуши, шумно и тяжело дышащего. Осаму уложил голову на груди писца, так и оставшись между его ног. Сытый желанием слушал гулкие удары сердца в грудной клетке. Обмякшие руки жреца устало гладили каштановые волосы, зарывались в них.       — Вот, больше мне ничего не нужно, — прошептал Осаму, обнимая тело юнца.

***

      Он беду наслал на свое государство. Огнем пылали дома, крики и молитвы к своему брошенному Богу. Слова проклятия к царю, что трусом сбежал во время засады Мэроэ. Ненависть и кровь своего народа окунула его в горечи несчастья.       — Ты бог Апоп.       — Покарает тебя бог Ра.       Ворота города распахнулись перед ликом вражеским в ночь нескорую. Вспыхнул фитилем пожар смертный. Кровь рекой текла в устье Нила, сводя на нет честной народ. Никого не осталось от народа царского. Он и писец раненный болезненно.       Сгорел и храм, сгорали свитки о царе бахвальном, стирая его лик из истории. Злились и плакали жрецы в стенах пирамиды, пустившие своими руками врага своего царя. Смерть проклятием неслась по головам всего живого.       Наспех они бежали через царского сада, пораженный выстрелом лука враждебного. Царь нес писца вдоль берегов Нила, взмаливая забытым Богам о здоровье сердечного друга. Однако слух их притупился, молитвы летели кривой стрелой мимо.       У дальних вод он неумело намывал красные полотна, чтобы заменить повязку на теле Ацуши. Крокодил страхом огибал бледного царя без царства, боясь подхватить чего от него. В дырявой тростниковой корзине, что отдала ему от ненадобности старушка, которая приютила их двоих после побега. Однако и то место было коротким пристанищем в долгой беготне.       Писец лежал совсем бледный, худой на каменной койке. Осаму платил старушке всяким, что смог забрать в спешке. Лишних вопросов она не задавала, но при первом же случае выдаст их двоих стражникам.       — Ты, наверное, ненавидишь меня, — тихо говорил он, меняя бинты на теле и омывая его хладной водой.       — Почему же? — коснулся он щеки Осаму, который подставлялся под нежности писца былого.       — Я погубил весь свой народ, — ответил шепотом он. Ему было не жаль, главную ценность он забрал с собой. Однако было больно, что она иссыхала день ото дня. Страшно было от его осуждения.       — Ворота в Мэроэ не ты самолично открыл, — тешил себя ли, царя ли.       — Но навлек врагов я. Глупец, — кланялся низко он.       — Былого не вернуть. Смирись, — холодные губы коснулись лба. Выплакал все слезы писец давно, осталось лишь глупое опустошение внутри, заполняемое редким теплом царских чувств.       Лишь немного стало лучше Ацуши, они кинулись прочь из того села по жаркой мёртвой пустыни. Осаму редко нес больного Ацуши на своих плечах. Тот ныл и стенал от боли, бледнел и синел день ото дня. Жалобные слезы едва катились по впалым щекам. Долгий путь не будет.       В оазисе будущего они нашли короткое пристанищем конца их общего пути. Осаму сжимал худое тело в своих руках, громко рыдая и крича. Таково проклятие народа, что он не сберег. В последние минуты сладости совместной Ацуши улыбался бледно, слезы катились по щекам.       Церемониальный кинжал дрожал в руках слабых. Не таков конец должен был быть их истории.       — Прошу, Осаму, — шептал возлюбленный, касаясь щёк царя былого. Закрыв глаза, дрожали губы, ныло сердце. Острый нож вонзился в грудь с хрустом. Тело обмякло в руках.       Последний смертью забитый поцелую, окровавленных губ. Тихий шепот: «Люблю». Слезами наполнялась земля, что рылась руками, раздирая ногти и кожу в кровь. Он вырвал все магнолии, что росли в оазисе оставив одну над могилой любимого, орошая её слезами солеными.       Уснул у свежей могилы, по утру скинул кинжал в пруд и пустился в путь призраком живым. Вернулся ли когда-нибудь Осаму к одинокой магнолии в оазисе? Однако ж магнолии ждала и ждёт дня, когда царь призраком вернется к любимому…