Долг целителя / A Duty of Care

Оглядываясь назад, можно сказать, что визит Гермионы в Мунго следовало бы спланировать немного тщательнее. Даже в невзрачной футболке и джинсах её было легко узнать, так что новость о том, что Гермиона Грейнджер находится в больнице, распространилась со скоростью лесного пожара. Гермиона не то чтобы возражала против рукопожатий или знакомств, но, будучи измотанной очередной бессонной ночью, ей было достаточно трудно вызывать в людях энтузиазм или уверенность. Недавняя статья в «Пророке» не помогла поддержать впечатление того, что она холодна и недоступна. И даже когда щёки Гермионы уже начало сводить от улыбки, она старалась напоминать себе, что эти люди — эти пациенты и их семьи — были такими же жертвами войны, как и она сама. И когда Гарри и Рон пропали — лишь пропали, напомнила она себе — Гермиона остро осознала свой собственный невольный символизм. И тем не менее, это всё равно было облегчением, когда она прошла через вестибюль в восстановительное крыло травматологического отделения. Гермиона закрыла за собой дверь и выдохнула. Она ненавидела больницы, но, что касается палат, это помещение было одним из её любимых. Вдоль восточной стены располагались окна от пола до потолка, которые освещали пространство, превращая окружающий мир в залитый солнцем мёд. По стенам, потолку и ширмам вились лианы гибискуса. Их листья и цветы мягко раскачивались взад-вперёд, как будто комната дышала вместе со своими пациентами. В каком-то смысле так оно и было. После консультации с медсестрой Гермиона направилась в дальний угол. Она прошла мимо нескольких кроватей, на многих из которых лежали маглы, которых она помнила из Портсмута. На ходу она начала выстраивать окклюменционные стены, которыми пользовалась всякий раз, когда посещала больницу — избавляясь от запаха антисептика и собственных мучительных воспоминаний о неудачных операциях, бесстрастных целителях и жгучей боли в руке… — Привет, Гермиона, — Элора Данн, одна из целительниц, кивнула ей. — Как у тебя дела? — Элора, привет. Я просто ищу… — Она чуть дальше, — Элора мягко улыбнулась. — Спит, но я уверена, что она не возражала бы против гостя. — Спасибо. Спустя несколько метров и прикроватных ширм появилась Луна: её растрёпанные светлые волосы разметались по подушке, а одинокая серёжка в виде редиски лежала на соседнем столике. При виде своей подруги у Гермионы болезненно сжалось в груди. Руки Луны были плотно забинтованы, и даже во сне её дыхание было поверхностным. Тёмные синяки висели под её глазами и спускались по одной из щёк. Гермиона опустилась на стул и дрожащими руками сняла шарф. Римус Люпин однажды сказал ей, что самая трудная часть войны — это тишина. В гуще битвы ты живёшь реакциями — проклятие, контрзаклинание, аппарация. Но затем, в больнице, после того, как адреналин испаряется, страх и изнеможение неизбежно всплывают на поверхность. Когда Луна и Дин оказались в ловушке огня Долохова, острое отчаяние руководило магией Гермионы. Ей удалось дотянуться до них. Ей удалось аппарировать их наружу. Каким-то образом она и Малфой сдержали проклятие. И всё же, несмотря на весь героизм, которому аплодировали и которого ожидали люди в вестибюле, Луна чуть не погибла. Гермиона сморгнула горячие слёзы, затуманившие её зрение. Она хотела обвинить кого-нибудь в этом, хотела схватить их за плечи и заставить всё исправить, заставить их почувствовать грубость и неправильность этой войны… — Гермиона? Она подняла глаза и увидела Невилла у изножья кровати Луны с букетом маргариток в руке. Гермиона изобразила то, что, как она надеялась, было улыбкой. — Невилл, привет, — сказала она. — Как ты? Он нерешительно пожал плечами и понимающе посмотрел на подругу. — Примерно так же хорошо, как и ты, я полагаю, — его взгляд переместился на Луну, и уголки его рта опустились. — Малфой говорит, что она полностью поправится, но… — он замолчал и поудобнее ухватился за цветы. Нечего было сказать, чтобы заполнить тишину. Невилл придвинул стул к Гермионе, и они сидели там вместе, наблюдая, как солнце движется по кровати Луны. — Разве ты не находишь это захватывающим, — спросил Невилл спустя долгое время, всё ещё не отрывая глаз от бинтов Луны, — насколько невероятно это ощущается? — он покачал головой. — Я имею в виду, мы знали, что такого рода вещи могут случиться, но… Каждый раз, когда это касается одного из нас, я просто… Гермиона посмотрела на него, на его напряжённые плечи и тени на его лице. — Иногда, — тихо ответила она, — мне кажется, что легче было бы не любить. Челюсть Невилла сжалась. — Да, — кивнул он. — Я полагаю, мне тоже так кажется. Где-то в дальней части палаты кто-то начал плакать. Невилл пошевелился, морщины на его лице стали глубже. Он искоса взглянул на неё. — Ты вообще спала? Она подняла брови в ответ. Он рассмеялся. — Да. Я тоже. В наступившей тишине усталый взгляд Невилла вернулся к его девушке. Его рука рассеянно провела по щетине на подбородке. Гермиона залезла в свою сумочку и вытащила стеклянную банку. Она дважды постучала по ней, и та вытянулась в простую вазу. Она предложила её Невиллу. Он взял вазу с лёгкой улыбкой и встал, чтобы разместить цветы на прикроватном столике Луны. Солнце из окна падало на лепестки, и они, казалось, светились. — Красиво, — услышала Гермиона свой голос. Невилл не ответил. Он неподвижно стоял в изголовье кровати, пристально глядя на Луну сверху вниз. Гермиона внезапно почувствовала, что вторгается в очень интимный момент, и поэтому пробормотала прощание и вышла из палаты. Знакомое чувство одиночества овладело ею, пока она шла, и она крепко скрестила руки на животе. То, как Невилл смотрел на Луну — эта нежность, эта преданность — когда в последний раз так кто-нибудь смотрел на неё? Гермиона покачала головой, отгоняя эту мысль. Неуместно. Непродуктивно. Она разберётся с этим, когда Гарри и Рон будут дома и в безопасности. Несмотря на самоубеждения, тень отчаяния опустилась на неё, словно призрак. Он последовал за ней по больничному коридору, сквозь камин и на площадь Гриммо, как одинокая серёжка-редиска, ищущая свою потерянную пару. Проходя мимо кухни, Гермиона заметила, что члены Ордена подводят итоги после тренировки. Она двинулась дальше по пыльному коридору, но не раньше, чем Ли заметил её. — Гермиона! Она поморщилась и сделала шаг обратно. — Привет. Ли и Кэти Белл хмуро смотрели на карту на столе. Ли взглянул на Гермиону снизу вверх. — Мы выбираем новые точки для аппарации, — сказал он. — Хочешь помочь? Гермиона воспользовалась возможностью отвлечься и пододвинула стул. Однако по мере того, как предвечернее солнце становилось всё тяжелее на небе, тяжесть на её плечах возрастала с той же силой. Когда Кэти, Ли и другие члены Ордена разошлись после ужина, Гермиона решила, что сегодня не та ночь, которую она хотела бы провести в одиночестве. Когда она вышла из камина в гостиной Андромеды, женщина едва оторвала взгляд от своего вязания. — Привет, дорогая, — поздоровалась она. — Чайник включён. С благодарной улыбкой Гермиона прошла мимо дивана на маленькую тёплую кухню коттеджа. Вдоль стен комнаты располагались дубовые шкафы ручной работы Теда, а на их поверхностях были вырезаны сцены из магловских и волшебных сказок. Над раковиной в последних лучах закатного света мерцало витражное изображение Хогвартса. Гермиона взглянула на тёмную поляну за коттеджем — поляну, где Тедди сделал свои первые шаги, прежде чем упасть головой вперёд в объятия Гарри, где Андромеда сажала тюльпаны каждую осень и где Гарри и Джинни планировали пожениться. На круглом деревянном столе лежали салфетки, которые Андромеда связала для всех членов семьи, каждая со своей цветовой гаммой и дизайном. Салфетка Гермионы — с тёплыми розовыми и пурпурными оттенками — стала постоянным атрибутом за последние несколько месяцев. Она позволила своим пальцам нежно пробежаться по ней на пути через комнату. — Тедди спит? — крикнула Гермиона через плечо, потянувшись за кружкой. Она выбрала свою любимую — бледно-голубую, украшенную маленьким ниффлером, тянущимся к золотым словам «Ты сияешь ярче солнца». Андромеда промурлыкала: — Якобы, — даже стоя к ней спиной, Гермиона могла сказать, что Андромеда нежно улыбалась. — В последнее время он стал неравнодушен к ночному рисованию пальцами. Гермиона рассмеялась, уже чувствуя себя легче. — Похоже, он пошёл в своего дедушку, — сказала она. — Да поможет нам Мерлин. Вернувшись в гостиную, она расположилась в своём любимом кресле и медленно выдохнула. Откинув голову на подушку, она наслаждалась успокаивающей фамильярностью вечернего распорядка Андромеды: очки для чтения в золотой оправе, фиолетовый халат, ромашковый чай на кофейном столике. Когда Гермиона впервые встретила Андромеду, она была внутренне встревожена сходством этой женщины с Нарциссой Малфой. Теперь, однако, она замечала мелочи, отличающие её — твердость подбородка, тёмно-зелёный в её глазах и морщинки от улыбки, сформированные годами жизнерадостного смеха. Андромеда была радостна, как цветок ранней весны: появляющийся после нескольких месяцев суровой зимы, упрямо красивый и бесконечно подготовленный. Благодаря ей Гермиона верила, что всё могло бы — что всё точно — наладится. Благодаря ей Гермиона выжила. — Итак, — Андромеда отложила вязание и понимающе посмотрела на Гермиону. — Что случилось? — Должно ли что-то случиться для того, чтобы я могла навестить тебя? — В будний вечер? Да. — Справедливо, — Гермиона подула на свой чай. — Сейчас всё в порядке, но Луна вчера была ранена. — Сильно? Она кивнула. — Это ужасная новость. Гермиона обхватила кружку обеими руками, позволяя теплу проникать сквозь пальцы. — Я ходила к ней сегодня, и Невилл был там. Это просто заставило меня задуматься о… — она нахмурилась и взглянула на Андромеду. Голос Гермионы был тихим, когда она продолжила. — Я просто почувствовала себя немного одинокой. Пожилая женщина внимательно наблюдала за ней, в её глазах отражалась смесь терпения и боли. — В больнице тебе всегда тяжело, учитывая, что случилось два года назад, — сказала Андромеда через мгновение. — Вполне логично, что посещение Луны было особенно трудным. — Да, — Гермиона решила сделать глоток и поморщилась от температуры. — Я просто не была готова к этому, я думаю. Невилл, Луна и я так близки, но я всё ещё чувствовала себя… — она нахмурилась, глядя на огонь, подбирая слово. — Обособленной? — И отстранённой, — Гермиона кивнула. — Как будто я не была там полноценно, и это не имело значения. Потому что они есть друг у друга. И я… — В твоей жизни много людей, которые любят тебя, Гермиона. — Я знаю, я знаю, — она слабо улыбнулась. — Просто не так. Андромеда склонила голову так по-матерински, с такой заботой, что Гермионе пришлось отвести взгляд. — Ты прекрасно справляешься. — Так ли это, однако? — Гермиона уставилась в потолок. — Я чуть было не опоздала… — Но ты не опоздала. — Хотя я и могла бы. Ещё секунда и… — …кто-нибудь другой подоспел бы, — голос Андромеды был твёрд. — Ты не одинока в этом, даже когда тебе кажется, что так оно и есть. Гермиона выдохнула. — Я говорила это раньше, — продолжила Андромеда, — но ты… Ты слишком молода для этого. Ты всегда была слишком молода. Гермиона пожала плечами. — Я полагаю, это относится ко всем нам. Огонь отбрасывал тени на лицо Андромеды, когда она кивнула. Её глаза внимательно изучали лицо Гермионы. — Тебе придётся вернуться сегодня вечером? Гермиона покачала головой и прислонилась щекой к спинке стула. — Анджелина и Дин дежурят сегодня вечером, а Джинни и Симус сменят их завтра, — она нахмурилась, глядя на свой чай. — Долиш ранее прислал служебную записку. Мы ждем контратаки три дня. — Целых три дня? — Да. Андромеда зашипела. — Во что играет Долиш? — Хотела бы я знать. — Этот человек проиграет эту войну прежде, чем поймет, что осторожность и робость — это не одно и то же, — Андромеда вздохнула и покачала головой. — Но не важно. Ты здесь сегодня вечером, и это то, что имеет значение, — она медленно поднялась на ноги. — Старая комната Доры готова. Этим утром я постелила чистое белье. Гермиона подняла извиняющийся взгляд и открыла рот. — Я знаю, я знаю, — перебила Андромеда, поднимая руку. — Я знаю, что у тебя не получается спать. Но если ты захочешь попробовать. Комната твоя. Гермиона проглотила свои протесты и слабо улыбнулась Андромеде. — Спасибо, — сказала она. Андромеда пересекла комнату и нежно положила руку на щёку Гермионы. — Спасибо, что пришла навестить нас. Прежде чем исчезнуть на лестнице, Андромеда обернулась в последний раз, в её карих глазах вспыхнул озорной огонёк. — Гермиона? — Да? — Не забудь прибраться на моей кухне.

***

К тому времени, как Гермиона допила свой чай, на дом опустилась глубокая полночь. Воздух был тяжёлым от сна — даже сказочные персонажи на шкафах вернулись в свои пещеры, башни и кровати с балдахинами. Гермиона позволила себе на мгновение ностальгически поразиться крошечным мирам, которые Тед воссоздал вдоль стен — индивидуальная вселенная счастья и домашнего очага, творчества и постоянства. Она подошла к кухонному столу и вызвала мамину книгу рецептов. Джин Грейнджер была превосходным поваром — лучшим, как любил говорить её отец — но Гермиона узнала о фирменных рецептах матери только летом после шестого курса. Они провели вместе два прекрасных месяца, перепачкали гору фартуков и посуды, и когда пришло время Венделлу и Монике Уилкинс переезжать в Австралию, Гермиона не смогла оставить кулинарную книгу своей матери. С годами эта книга стала её эмоциональной опорой. Гермиона терялась в знакомых петлях и изгибах почерка своей матери, проводя пальцами по выцветшим заметкам, которые они делали вместе. Пирог легко пригорает, предупреждала одна страница. Превосходно сочетается с Мерло, отмечала другая. Иногда она могла поклясться, что слышала голос своей матери, ритмично повторяющий инструкции и восклицающий «Идеально!» после того, как Гермиона выполняла финальный шаг. Сейчас, в разгар своей второй войны, Гермиона обнаружила, что полагается на книгу больше, чем когда-либо. Её магия была параноидальной, и она безжалостно пульсировала в её венах ещё долго после того, как остальные погружались в сон. И вот, чтобы скоротать эти беспокойные ночи, она пекла. Она пекла знаменитые лимонные квадратики своей матери и любимое шоколадное печенье своего отца. Она пекла буханки тыквенного хлеба и однажды сожгла три порции карамели, прежде чем ей удалось сделать всё правильно. Когда наступало утро, плоды её сладких бдений, хотя и были небольшим, являлись неизменным утешением, передаваемым мозолистыми руками и разделяемым в редкие моменты передышки. В эту ночь, после событий в Портсмуте и огорчения в больнице Святого Мунго, магия Гермионы была возбуждена больше, чем когда-либо. Она пролистала раздел десертов и остановилась на одном из любимых блюд своего детства. Когда наступил первый час ночи, она закатала рукава и приступила к работе.

***

Гермиона пробыла у Андромеды достаточно долго для того, чтобы пожелать доброго утра Тедди с затуманенным взглядом («Минни, смотри! У меня шатается зуб!»), прежде чем она отправилась в больницу Святого Мунго. В её сумочке лежало четыре мешочка кексов, по одному для каждого из целителей, которые помогали Луне. В коридорах было тихо, солнце робко мерцало над горизонтом. Сначала Гермиона заглянула в офис Лаванды, Элоры и Майкла, оставив мешочки на их столах. Затворив за собой дверь, Гермиона просмотрела таблички с номерами вдоль коридора. С чувством тревоги она осознала, что понятия не имеет, где найти кабинет Малфоя. Она побрела по коридору, скрипя ботинками по кафельному полу, в поисках его имени на дверных табличках. Вот кабинет Гарольда Макмиллана и Уинстона Боунса и даже Финклберри, но имени Драко Малфоя нигде не было. Подойдя к концу коридора, она начала теребить изношенную пряжу своего пальто. Возможно, это было признаком того, что она переступила черту. Конечно, Малфой был спокойным и устойчивым человеком в палате — он был таким последние несколько месяцев. Но его приверженность своей работе не означала, что он хотел её видеть. Что бы она сказала? Привет, Малфой, доброе утро. Это я, твоя хорошая подруга Гермиона. Я уже упоминала, что пеку, когда у меня стресс? Она фыркнула. Может быть, она могла бы оставить мешочек анонимно. Да, это вполне… — Грейнджер? Она подпрыгнула и развернулась. Это был он, шёл навстречу ей с другого конца коридора. Малфой держал папку в одной руке и кружку — в другой и приближался к своей цели. — Грейнджер, я спросил, всё ли с тобой в порядке. Что ты здесь делаешь? — он остановился в нескольких футах от неё. В его глазах отражалась озабоченность, будто он застал её за обращением за медицинской помощью в конце административного коридора. — О, привет, — ответила она, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Я в порядке, спасибо. Я просто… Эм… Я искала… Твой кабинет на этом этаже? — Мой кабинет? — повторил он, нахмурившись. — Нет, я работаю наверху. Я зашёл узнать, не могла бы Браун подписать эти бумаги об освобождении для… — Её здесь нет. В кабинете, я имею в виду. — Да, — медленно произнёс он. — Похоже, сегодня утром она заступает на более позднюю смену. — Это хорошо. Она заслуживает передышки. — Это так. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Столкнувшись с его тщательно ухожённой мантией целителя и модными туфлями, Гермиона остро ощутила на себе спутанные волосы и пятна муки на джинсах. Малфой открыл рот как раз в тот момент, когда она потянулась к своей сумке. — Я принесла эти мафф… — Я думаю, я оставлю тебя и… Но было слишком поздно. Красный мешочек уже лежал у неё в руке. Малфой взглянул на него, а затем ответил ей вежливо отстранённым взглядом. — Это для Браун? — спросил он. Не дожидаясь ответа, мужчина потянулся за кексами и оживлённо продолжил. — Если хочешь, я могу положить их ей на стол, и когда она вернётся… — Нет, — она потянула мешочек на себя. Он приподнял бровь и опустил руку. — Нет? Гермиона покачала головой. — Нет, я имею в виду, да, есть и для Лаванды… Но эти — нет… То есть… — она почувствовала, как румянец заливает её щеки. Малфой выглядел должным образом сбитым с толку. — Тогда для Лавгуд? — предположил он. — Я с радостью подброшу их… — Они для тебя, — это прозвучало гораздо тише, чем она намеревалась произнести. — Прости? — Маффины. Эти маффины, — она подняла мешочек. — Они для тебя. Он напрягся, и в этот момент ей ничего не хотелось так сильно, как провалиться сквозь пол. — В смысле? — выражение его лица было непроницаемым, а взгляд — отстранённым. Гермиона прикусила губу и посмотрела в конец коридора. — Просто чтобы сказать тебе спасибо. — В смысле? — повторил он. — За то, что помог Луне, — она неопределенно махнула рукой. — И всем остальным. — В смысле? — Мерлин, Малфой, — она резко выдохнула. — Это единственное выражение, которое ты знаешь? Его глаза сузились. — Я просто не понимаю. — Что тут нужно понимать? — Я всего лишь выполнял свою работу, ничего необычного или… — Ради всего святого, — она хмуро посмотрела на него. — Это всего лишь кексы, Малфой! Просто возьми их. Гермиона не помнила, чтобы она повышала голос, но слова эхом разнеслись по коридору, как будто их подхватила стая особенно крикливых попугаев. Гермиона покраснела. Взгляд Малфоя задержался на её лице, прежде чем его губы дрогнули. — Хорошо, — сказал он, протягивая руку. — Спасибо. Она передала выпечку и натянуто кивнула. — Не за что, — Гермиона вытерла вспотевшую ладонь о ногу. Он осмотрел мешочек в своей руке, и лёгкая улыбка тронула уголок его рта. Он поднял глаза и наклонил голову. — Так обычно ты делаешь людям подарки, Грейнджер? Ругаешь их до тех пор, пока они не примут твой презент? Гермиона положила руку на бедро, её щёки вспыхнули от смущения. — Так ты обычно принимаешь подарки? Упрекаешь человека до тех пор, пока он не пожалеет о своей попытке? Нечто неожиданное промелькнуло на его лице. — Нет, — пробормотал мужчина, веселье исчезло с его лица. — Нет, я… — он прочистил горло. — Я… Я ценю это, Грейнджер. Гермиона моргнула от внезапной перемены в энергии. — Это… Как я и сказала. Это в благодарность тебе, так что… Они уставились друг на друга. — Что ж, — Гермиона сделала шаг назад, съёжившись от неловкости. — Было… Э-э… Приятно тебя увидеть. Не дожидаясь ответа, она прошла мимо него к лестнице. Опустив голову, Гермиона мысленно прокляла себя за то, что не приехала в больницу раньше. — Грейнджер. Его голос был тихим, неуверенным бормотанием её имени. Она остановилась и заставила своё лицо вернуться к нормальному цвету, прежде чем повернуться. — Да? Он выглядел немного нелепо — ярко-красный мешок для маффинов выделялся на фоне монохромной формы. Казалось, он на мгновение заколебался. — Не хочешь чаю? — наконец спросил мужчина, и его голос эхом разнёсся по коридору. Он поднял свою кружку. — Я как раз собирался приготовить ещё. Заметив неуверенность, буквально написанную у него на лбу, у Гермионы возникло сбивающее с толку впечатление, будто она смотрит в зеркало. — Хорошо.

***

Комната отдыха травматологического отделения была унылым местом, решила Гермиона, кладя свою сумку на стол. Стены в ней были болезненно-оранжевого цвета, а столешницы — вызывающе ярко-зелёного. Кругом висели выцветшие листовки с рекламой ассортимента медицинских товаров. Она придвинулась к ним поближе и смогла разглядеть логотипы средства от сыпи миссис Расур и «Волшебной Смеси Против Менопаузы». На одной из карикатур был изображен мужчина, нахально подмигивающий комнате, с подписью «Ваш мужчина не справляется с задачей? Используй капсулы мужественности Джейкобсона, чтобы разбудить его волшебника!» Гермиона боролась с желанием закатить глаза. — «Эрл Грей» или «Английский завтрак»? — голос Малфоя донёсся из-за её плеча. Она обернулась и увидела, что он ставит чайник в другом конце комнаты. — «Английский завтрак» был бы прекрасен. Правда заключалась в том, что на самом деле Гермиона больше не пила «Эрл Грей», с тех пор как много лет назад попрощалась со своей матерью. Но она не была готова к разговору об этом с Малфоем. Или с кем угодно, если уж на то пошло. — Эти листовки смешны, — сказала она, указывая на стену. Малфой поднял взгляд и ухмыльнулся. — Они висят здесь целую вечность. Тебе добавить что-нибудь в чай? — Молоко и сахар, пожалуйста. Малфой кивнул, и по взмаху его палочки появился поднос с различными сливками и подсластителями. — Итак, — сказал он, левитируя две кружки на стол. — Итак, — повторила она, дуя на чай. Его серые глаза пристально смотрели в её, когда он нарушил молчание. — Что привело тебя в больницу? — Луна, — быстро ответила Гермиона. И неусидчивость. Она добавила сахар в свой чай. — Я хотела увидеть её. — Её выздоровление проходит гладко. Гермиона кивнула. — Она выглядит намного лучше. На самом деле, всё благодаря твоей сообразительности с чарами Хюнефельда. Малфой сжал губы и опустил взгляд на свою кружку. Она заметила, что он пил крепкий чай. — Как дела у Лонгботтома? — спросил он. — У Невилла? — Гермиона нахмурилась. — У него… Я думаю, у него всё хорошо. Ему пришлось нелегко. Правда, как и всем, — она скорчила гримасу, глядя на стол. — В любом случае. Ты собираешься пробовать маффины? — Ты собираешься сказать мне, какой яд ты в них добавила? Мгновение она смотрела на него, в замешательстве изогнув бровь. Затем она заметила ухмылку, тронувшую уголок его рта. И внезапно — она улыбалась, искренней, удивлённой улыбкой, что ощущалась абсолютно незнакомо на её лице. — Это было бы слишком скучно, — услышала она свой голос. Малфой потянулся за мешочком, обречённо вздохнув, и его широкие плечи слегка опустились. — По крайней мере, я бы знал причину своей безвременной кончины. — Ой, да брось, — Гермиона закатила глаза. — Если бы я хотела убить тебя, я бы не стала использовать для этого кексы. Он остановился, развернув маффины наполовину, его глаза расширились. — Это совсем не обнадёживает, Грейнджер. Гермиона ухмыльнулась. — Вообще, кстати, у тебя нет аллергии на бананы или глютен? Я должна была спросить… Малфой отмахнулся от её беспокойства и откусил кусочек. Когда он начал жевать, Гермиона быстро опустила взгляд на свою кружку. Она вдруг почувствовала себя очень неловко. — Грейнджер, они превосходны. Она позволила лёгкой улыбке коснуться её лица. — Я рада, что тебе нравится. Наблюдая за тем, как выражение лица мужчины смягчается и становится чем-то близким к удовлетворению, Гермиона осознала, что прошли годы с тех пор, как она по-настоящему смотрела на Малфоя. За исключением кратких кивков или мимолетных обменов данными в больнице или Министерстве, они практически не разговаривали. Она знала о нём совсем немного, за исключением того факта, что он окончил обучение за границей и вернулся два года назад, чтобы присоединиться к травматологической команде Святого Мунго. По сути, он прибыл вскоре после операции Гермионы в больнице, что было ещё одной причиной, по которой их пути редко пересекались. Может быть, именно поэтому она только сейчас отметила затенённые углы его черт — длинные ресницы, резкие скулы, тёмно-серые глаза. Его волосы длиннее, чем в школе, но всё такие же платиновые, ухоженные и… Чёрт возьми. Драко Малфой был хорош собой. Он был потрясающе хорош собой. Когда это случилось? Чтобы справиться с собой, Гермиона сделала довольно большой глоток чая. Её глаза увлажнились от высокой температуры напитка, и она неэлегантно закашлялась. Малфой странно посмотрел на неё, и она перевела взгляд на мешочек с кексами. Он проследил за её взглядом с пугающей точностью. — Не хочешь один? — спросил он. Она подняла глаза, моргая. — Прошу прощения? — Маффин. Не хочешь один? — Что? О, — Гермиона выдохнула, чтобы собраться с мыслями. — Нет, спасибо, — она слабо улыбнулась. — Вчера вечером я съела столько теста, что мне хватит до Рождества. Взгляд Малфоя задержался на её губах, прежде чем он наклонил голову. — Я бы никогда не принял тебя за пекаря, Грейнджер. — М-м, — она приподняла бровь. — А почему нет? Он откинулся на спинку стула и пожал плечами. — Похоже, это требует много свободного времени, которым вы в настоящее время не располагаете. — Достаточно справедливо, — она отпила глоток чая. — Мы разделили вахту, чтобы люди могли отдыхать. — Я так понимаю, ты не на дежурстве? — Не сегодня, нет. И наша следующая миссия состоится только через сорок восемь часов, — при мысли о задержке Гермиона сжала губы. Малфой внимательно наблюдал за ней. — Ты с этим не согласна? — Я не знаю. Но на самом деле не особо имеет значения, что я думаю. Глаза мужчины сверкнули. — Кажется неправдопободным. — Не тогда, когда дело касается Джона Долиша. — Какой он? — Долиш? — Глава Департамента авроров, верно? — Он самый, — Гермиона резко выдохнула. — Он… традиционный? Очень строгий. Любит хорошую институциональную иерархию, — она покачала головой. — Вы бы не поладили. — О, — он наклонил голову, — почему ты так уверена? Она взглянула на Малфоя, дистанцированного, но обезоруживающе внимательного. — Назовём это интуицией, — ответила она мягче, чем намеревалась. Возможно, это было лишь её воображение, но Гермиона могла бы поклясться, что его взгляд стал острее. Между ними воцарилось молчание — напряжённое, неуверенное и новое. Малфой был первым, кто нарушил его. Он откинулся на спинку стула, пристально глядя ей в глаза. — Как давно у тебя проблемы со сном? Она моргнула. — Что? — Твоя проблема со сном. Как долго это продолжается? — Я не… Малфой, у меня нет проблем со сном. — Ты лжёшь. Она напряглась. — Я не… — Твои глаза налиты кровью, твоё дыхание прерывистое, а тёмные круги под твоими глазами пристыдили бы вампира. Ты не на дежурстве и не готовишься к заданию, но всё же появляешься в больнице ни свет ни заря. Маффины, которые, стоит отметить, восхитительны — свежеиспечены, что наводит меня на мысль, что ты не спала всю ночь, готовя их, — он сложил руки на столе, его глаза предупреждающе сверкнули. — Итак, я спрошу ещё раз. Как давно у тебя проблемы со сном? — Я… — Гермиона уставилась на него. — Всё не… — Всё именно так. — Малфой, какого… — …все признаки… — …не твоё дело… — …оборонительно и раздражительно… — Пять месяцев. Она сказала это так тихо, что решила, он не расслышал. Но затем его губы сжались. Гермиона боролась с желанием вздрогнуть от остроты его взгляда. — Пять месяцев? — повторил он, и его взгляд потемнел. — Пять месяцев? Она закатила глаза. — Если ты произнесёшь это три раза, появится бабочка. — Грейнджер, это не смешно. Нарушение сна — это… — Ты ставишь мне диагноз? — Я… — он уставился на неё. — Нет, Грейнджер. Я просто… Я просто обеспокоен. — Пробуешь что-то новое? Он резко выдохнул. — Я не уверен, что это должно означать, но… — А я не уверена, чего ты ожидал. — Прошу прощения? — Неужели ты думал, что быть солдатом — значит спокойно спать? Что я смогу просто отодвинуть потерю двух своих лучших друзей на второй план, как только моя голова коснётся подушки? Костяшки его пальцев, сжимавших кружку, побелели. — Твои вопросы риторичны. — А твои, — сказала она, — неуместны. — Они не… — Я не обязана оправдываться перед тобой, Малфой. Мои решения тебя не касаются. — Напротив. Решения, влияющие на здоровье членов Ордена — вот определение моей причастности. — Я не твой пациент. — Ну, может быть, тебе стоит им стать! — его глаза пылали яростью. — Грейнджер, ты должна позаботиться о себе… — Я делаю всё, что в моих силах! — Не всё. — А тебе откуда знать? — огрызнулась она. — Ты что, следишь за мной, как каждый член грёбаного Пророка? — Господи, нет. Но ты аппарировала с Лавгуд и Томасом на днях… — И? — Грейнджер, совместное аппарирование опасно только с одним человеком. — Веришь или нет, но я закончила пятый курс… — Ты могла быть ранена. Гермиона оглядела комнату в притворном удивлении. — Ты хочешь сказать, что я могла быть ранена? Сражаясь на войне? Малфой сделал глоток чая и пробормотал что-то об упрямстве и ведьмах. — Что-что, Малфой? — Я просто не понимаю… — Похоже, у тебя это вошло в привычку… — Что тебя настолько поглощает, что ты совсем не заботишься о своём собственном благополучии? Её ответ резко застрял у неё в груди. Гермиона сглотнула от внезапной боли. — Ты… — она сжала губы и потянулась к своим окклюменционным щитам. — Ты знаешь ответ на этот вопрос. Малфой не смягчился. — Поттер и Уизли не хотели бы, чтобы ты… — Не надо, — она крепко держала кружку перед собой и старалась, чтобы её голос оставался ровным. Вся её враждебность уступила место горькой усталости, и она просто… Она просто не могла. Не сейчас. — Не надо, — вновь повторила Гермиона, когда холодная апатия окклюменции овладела ею. — Не говори мне, чего хотели бы Гарри и Рон. Я… Ты должен понять, Малфой. Я бы сделала всё, что угодно. Они рассматривали друг друга через стол. Взгляд Малфоя задержался на её лице. Во всяком случае, его хмурый взгляд стал еще глубже. — Ладно, — он коротко кивнул. — Ладно. Они погрузились в неловкое молчание. По причине, которую она не могла до конца сформулировать для себя, Гермиона не хотела встречаться с ним взглядом, и поэтому уставилась на ужасный зелёный стол, допивая свой напиток. Малфой, казалось, чувствовал то же самое — он почти не двигался, если не считать периодических глотков чая. — Лавгуд будет готова отправиться домой завтра, — слова были пустыми, его голос — низким и лишённым интонаций. — Это… — Гермиона прочистила горло. — Будет здорово вернуться с ней домой. — Вы живёте вместе. Это не было вопросом, но Гермиона всё равно кивнула. — Возможно, ей понадобится помощь в нанесении бумсланга на ожоги на спине. — Я делала это раньше. — Хорошо. — Хорошо. Гермиона посмотрела на Малфоя и обнаружила, что его взгляд скользит по теням под её глазами и губами. Она отвела взгляд. — Мне пора идти. — Пора, — согласился он. Из-за его аристократического тона это прозвучало скорее как отставка, нежели что-либо ещё. — Спасибо за чай. Он даже не повернул голову в её сторону. — Увидимся, Грейнджер. Когда Гермиона возвращалась на площадь Гриммо, она не могла избавиться от осадка их разговора. По всем статьям, лекция Малфоя должна была привести её в ярость. В конце концов, она не спрашивала его мнения и уж точно не просила его беспокойства. За сегодняшним заметным исключением, её общение с Малфоем состояло из кратких кивков и холодной, простой деловитости. Теперь, однако, его критика шипела из своего убежища под её кожей. И когда наступил вечер, и Гермиона начала готовиться к очередной бессонной ночи, она не могла побороть чувство, что Малфой был скорее прав, чем нет. Это было довольно тревожное осознание. Даже когда другие члены Ордена выключили свет, а Гермиона заняла своё привычное место за маминой книгой рецептов, беспокойство не покидало её. Как ей было принять, что Драко Малфой, её детский антагонист, проявляет искреннюю заботу о ней? Почему казалось, что ему было настолько не всё равно? Он целитель, ты, идиотка. Напомнила она себе. Заботиться — это его работа. Стук в окно отвлёк Гермиону от размышлений. Она нахмурилась и вытерла матовое стекло рукавом. — Что за… — выдохнула она, разглядев впечатляющего филина, парящего на уровне её глаз. Она бросилась открывать затворку, и птица влетела в комнату с порывом холодного воздуха. К её ноге был привязан коричневый свёрток. Гермиона уставилась на сову, когда та уселась на её стол. Защита вокруг здания была достаточно сильной, чтобы не пропускать любую недружественную почту, но всё же… Она осторожно развязала упаковку и обнаружила прикреплённое к ней письмо. Бросив последний скептический взгляд на птицу, она открыла конверт и увидела короткую записку, оставленную изящным почерком. Грейнджер, В приложении ты найдешь зелье сна без сновидений, разработанное специально для тех, кто страдает от магического истощения. Двух-трёх капель под язык будет более чем достаточно. Ещё раз спасибо за маффины. — ДЛМ Гермиона дважды перечитала письмо, а затем развернула посылку и обнаружила в ней характерный синий цвет сна без сновидений, поблескивающий в маленьком стеклянном флаконе. Она открутила крышку, и её глаза расширились, когда она вдохнула сильный аромат — запах лакрицы сохранился, что означало, что Малфой, вероятно, приготовил это зелье сразу после их разговора. Поражённая, она набросала поспешный ответ и угостила сову — сову Малфоя, напомнила она себе — прежде чем снова распахнуть окно. Наблюдая, как птица исчезает в вечерних облаках, она нахмурилась и надула губы. Малфой был не первым, кто заметил её истощённость, далеко не первым. Но он был первым, кто бросил вызов её оправданиям, прорвался сквозь её добровольное мученичество и подтолкнул её. Гермиона затворила окно и уставилась на маленький синий флакон. После минутного колебания она закрыла мамину книгу, схватила зелье и направилась наверх. Комната, которую она делила с Джинни, была маленькой, но достаточно просторной для комода, прикроватной тумбочки и двуспальной кровати. До войны это была гостиная Гарри и Джинни. Какое-то время Джинни не могла войти в комнату, которую они с Гарри сделали своей собственной. Гермиона остановилась на Гриммо на неопределённый срок, и поэтому однажды пустынное помещение превратилось в их убежище. В первый раз Гермиона и Джинни спали в одной постели спустя две ночи после исчезновения Гарри и Рона. Ни одна из подруг не спала с тех пор, как они получили новость, новость, которая без разбора разрушила их жизни. Они провели бессонную ночь, пытаясь собрать воедино разрозненное повествование, собрать поисковые группы и справиться со своим шоком. К тому времени, когда наступил следующий вечер, они обе были смертельно уставшими и напуганными — сочетание, которое неизбежно перерастало в панику. Гермиона провела более двух часов, тупо уставившись в потолок в своей квартире в Лондоне. Пока беззвучные слёзы стекали по её волосам, она пыталась остановить разыгравшееся воображение, столкнувшись с осознанием отсутствия своих лучших друзей. После того, как перед ней вспыхнул особенно тревожный образ — тот, что включал в себя Гарри и Фенрира Грейбека — Гермиона сбросила с себя одеяло и вслепую нащупала палочку. Две минуты спустя она вышла из камина на площади Гриммо. Переживая утомление и отрицание, Гермиона едва сдержала удивление при виде Джинни с летучим порохом в руке, готовящейся шагнуть в огонь. — О, — выдохнула Джинни, её глаза покраснели и отяжелели. — Я просто… — она прикусила губу и подняла взгляд к потолоку. — Я не могу… Не могу спать одна. Никаких других слов в ту ночь произнесено не было — горе и боль, что разделяли подруги, в тех не нуждались. Вместо этого Гермиона лишь последовала за Джинни в гостевую спальню, где они затем держались друг за друга, пока по половицам не поползли серые предрассветные сумерки. С тех пор Гермиона спала в той комнате, а когда ей не удавалось уснуть, она старалась быть там, когда Джинни ложилась спать. Она лежала и слушала вдохи и выдохи Джинни. Тепло тела девушки рядом было нежным напоминанием о том, что, несмотря ни на что, Гермиона не была одинока. В ту ночь, однако, с привкусом лакрицы на языке и Джинни, мирно дремлющей за её спиной, Гермиона спала лучше, чем за все последние месяцы.