разжигая пламя.

— Мам! Я осматриваю уже полупустую комнату с некоторым недоумением, потому что не могу вспомнить, куда засунул фотоаппарат. До этого я искал везде, заглядывал в коробки с упакованными вещами. Вздохнув, я торопливо спускаюсь на первый этаж, заворачиваю на кухню, чуть не врезавшись в дверной косяк. Странно, что мама меня до сих пор не услышала. — Мам… Я подхожу ближе, и мама наконец оборачивается. На её глазах замечаю слёзы, которые она поспешно смахнула, и приближаюсь вплотную, обнимаю крепко, потому что увидимся мы совсем не скоро. Приятное волнение от ожидания и чувство вины перед мамой переплетались в душе крепкими корнями. Лишь её негромкий смех даёт хоть немного покоя. Мама ворошит и без того сильный беспорядок у меня на голове, подаёт не застёгнутую сумку. — Фотоаппарат здесь, я убрала его в футляр. Будь аккуратен, хорошо? — Ты точно не поедешь со мной? Во мне теплится надежда на положительный ответ, хотя забыть о нём пришлось ещё несколько дней назад. Я думал, что мама будет сомневаться, однако с каждым моим вопросом её голос становился всё твёрже. Вот и сейчас, меня снова не хотят отпускать, и этому в пору стать некой традицией. В этом году мне исполнится двадцать четыре года. Жаль, что место, куда я отправляюсь, не так просто покинуть — следующий день рождения придётся отмечать в кругу новых друзей и коллег. — Посторонним туда нельзя, ты же знаешь… Я опускаю взгляд, втягиваю шею в высокий воротник растянутого свитера. Мама смотрит в окно — сегодня она особенно задумчивая и молчаливая. В руках у неё рюкзак с моими вещами, а за окном воет ветер, почти зимний, холодный. Меня ждёт долгая дорога, изнурительное и довольно скучное путешествие. Я не знаю, к чему готовиться. Вряд ли к чему-то из ряда вон выходящего, но сердце выскакивает из груди каждый раз, когда я начинаю думать, что меня ждёт. — Марк, мой милый, — мама сжала мою ладонь. — Я доверяю тебе и твоим решениям. Не думай о том, как я тут, просто живи, как живут остальные… Веселись, смейся, наслаждайся каждым мгновением. Потом тебе будет очень не хватать этого. Приходится кивнуть, хотя я совершенно не уверен в её словах. Мне никогда не нравилось быть вдали от дома, даже ради лучших друзей я не хотел уезжать из Ванкувера надолго. Максимум в разлуке с родными, мамой и её родственниками, я пробыл около недели, и возвращаться домой тогда было радостнее всего. Но теперь… Я не представляю, что будет дальше. Переживания живут во мне с тех пор, как я узнал о своём зачислении и готовился к отъезду. Три года в неизвестном для чужого глаза месте, ведь оно действительно закрыто для посторонних. Родным тоже запрещено приближаться к территории университета, но самим студентам разрешено иногда покидать кампус и выезжать в небольшой город неподалёку. Ещё реже нам будет разрешено уехать домой, в кампусах и учебных корпусах, по слухам, находились заглушки сети, так что телефоны и техника оказывались бесполезными кусками алюминия. Несмотря на довольно строгие правила, у этого университета довольно хорошая репутация, что показалось мне странным. Мама, найдя в почтовом ящике письмо с заявлением о моём принятии туда очень обрадовалась и уговорила меня не подавать документы куда-то ещё. — Это отличный шанс для тебя, милый, — сказала она в один из вечеров, затем поцеловала меня в щёку. Лишь затем я начал замечать, как лицо мамы становится всё грустнее. Наверное, устав Академии «Обертон» сильно пошатнул её уверенность. Она долго не выпускала меня из тесных объятий, когда мы прощались. Было темно, с неба, застланным густыми тёмными облаками, падал мягкий снег, я стоял у машины нашего давнего знакомого, Реггиса, который должен был довезти меня до академии. Кажется, ему тоже передалось волнение мамы — я заметил, как его взгляд, устремлённый куда-то вдаль, помрачнел и сделался слегка смущённым. — Мама… — Да, я знаю. Тебе пора… Но я не могу отпустить тебя. — Я буду в порядке, обещаю. Я справлюсь. — Хорошо… — мама наконец отстранилась, сделала небольшой шаг назад, осматривая меня и будто проверяя мою готовность. Её губы растянулись в усталой полуулыбке. — Я люблю тебя. Будь осторожен. Я молча кивнул и сел в машине, негромко захлопнув дверь, несмело, будто боясь, что передумаю, повернулся и посмотрел на маму, которая осталась стоять на улице. Она чуть видно дрожала от холода, ведь всё, что защищало её в то ноябрьское раннее утро — это старый чёрный палантин, накинутый на плечи. Мои глаза неотрывно следили за ней в отражении бокового зеркала. Мама стояла у нашего дома, затем улица скрылась за поворотом. Горели блёклые фонари. Они всегда медленно прогревались, а сейчас кидали отблеск на мокрую от снега и дождя дорогу, скользили по нашим с Реггисом лицам, слегка ослепляя. Мы долго ехали молча, затем Реггис закурил, слегка опустил стекло, чтобы мне было чем дышать, и неловко откашлялся. — На самом деле, — я вздрогнул от того, насколько неожиданно прозвучал его грубоватый сиплый голос и покосился на него. — Я знавал многих, кто учился в этой… Академии. — Серьёзно? Вы не говорили об этом раньше. — Сибил сообщила о твоём зачислении не сразу, — Реггис пожал плечами, глубоко затянулся и почти сразу выдохнул, почесал бороду. — Да я и не думал, что ты поступишь в этом году. — Ну… Мы с мамой тоже не думали, что всё так получится. Получается, вы знаете выпускников? Реггис ответил не сразу. Он продолжал следить за дорогой, но что-то в нём поменялось. Я напрягся, потому что меня постепенно охватывало любопытство, даже нетерпение. Я уже было переспросил его, но он заговорил первым. — Это… Они не были выпускниками, — Реггис выкинул окурок и сжал руль покрепче. Я нахмурился, не понимая, что он имеет в виду. — Мало кто вообще знает, можно ли уйти из этой Академии теми же людьми, и можно ли избежать участи тех, кто… Я резко выдохнул, закрыл глаза. В голове всё перемешалось, потому слушать его странную речь становилось всё сложнее. Я забылся всего на пару минут, включил музыку в наушниках погромче и уставился в окно. За окном мелькал густой, непроглядный лес, снегопад усиливался, потому возможности что-либо увидеть становилось всё меньше. Но я продолжал наблюдать, потом только заметил, что бубнёж Реггиса стих. Он продолжил вести машину, как ни в чём не бывало, и изредка вздыхал, словно в его мыслях всё ещё крутились какие-то воспоминания, вызванные моим вопросом. Я не хотел знать. Должно быть, просто бредил, как иногда случалось. Меня медленно клонило в сон. На улице совсем стало темно, мы выехали за город, и трасса была практически пустой. Лишь внезапно промелькнувшее слабое свечение хищного взора заставило меня резко прийти в себя и вглядеться вглубь леса. Но больше ничего такого не было. Только ещё более ощутимое ощущение страха скреблось где-то в сердце. Поняв, что тот свет так и останется обыкновенной иллюзией, я откинулся на спинке сидения, устроился поудобнее и вновь опустил веки, позволив себе провалиться в недолгий, беспокойный, но по какой-то причине не пугающий сон…