Дар или жертва

А может меня и вовсе нет в будущем, о котором я так беспокоюсь

5 лет спустя. Канада, Монреаль

       — Папа, наш автобус!       На остановке, выстроенной прямоугольником ненавязчиво-спокойного серого оттенка, мальчишка тихонько восклицает, указывая вытянутой ладонью на приближающийся к пункту тёмно-синий автобус, чей лаковый корпус мерцает в лучах летнего солнца под стать до блеска вычищенным полукруглым высоким окнам. На одном из вытянутых пальцев мальчишки, безымянном, покручивается немного свободное для тонкой конечности фиолетовое кольцо из драгоценного камня — возможно, аметист. Его раскосые чёрные подслеповатые глаза, посаженные недалеко от широкого носа-пуговки в припухлые щёлочки, собранные из серовато-бежевой загорелой кожи, узятся, на вскинутой руке собирается рукав белого свитшота с выточенной на нём надписью THE GOOD PROBLEM, а гладкие ноги в усеянных клипсами кроксах, облачённые лишь в чёрные шорты, подпрыгивают на сухом горячем асфальте.        — Точно? Триста семидесятый? — молодой мужчина лет двадцати шести, одетый в облегающую тело тонкую белую кофту, тянется корпусом вперёд, цепляясь белыми руками за толщину деревянной скамеечки. — Ханыль, ты уверен? Посмотри внимательнее!       Ханыль щурит глаза, приглядываясь к номеру, что немного расплывается перед его взором, однако стоит лишь воедино собраться вытянутым на электронном табло цифрам, сложившимся в чёткое «370», распахивает их и рывком оборачивается к родителю.        — Да, он! Пошли, пап, пошли скорее!        — Да не беги ты, не беги… — ворчит себе под нос мужчина, чьи ухоженно-гладкие губы, почти лишённые фактурных трещин, трогает скользнувшая мимолётно улыбка. — Успеем, без нас поди не уедет.       Он отталкивается ладонью от скамейки и не забывает лёгким движением кончиков пальцев захватить широкие плотные непрозрачные пакеты, покоящиеся секундой ранее рядом, с сегодняшними покупками, аккуратно сложенными внутри. Мальчонка хватает его за руку, чтобы провести, и мужчина доверчиво тянется за ним; их ладони слегка вспотевшие, от жары покрытые липким слоем пота, рассредоточившимся по жирной пухлой коже.        — Осторожнее, — Ханыль заботливо ведёт папу по возвышающимся одна над другой немногочисленным ступеням в автобус, то и дело обеспокоенно оглядываясь. — Ступенька, ступенька… Аккуратно!- Ступенька…       Он успевает, применив всю свою пока немногочисленную для слишком уж юного возраста силу, удержать отца, что оступается на одном из возвышений и шипит от собственной неуклюжести. Кажется, мужчина не видит, что можно легко понять по его расслабленно прикрытым острым глазам, вытянутые веки которых дрожат при каждом неосторожном движении.       Ханыль затаскивает тонкую фигуру за руку, едва ли успев забрать родителя до того, как двери за ним спешно закроются. Фыркнув, он быстро выпрямляется, рассерженно сдув тёмную чёлку со лба; глаза уставляются к началу вагона: хочется ругаться, как обычно делает дядя Рики, но воспитание и знания об этикете в общественных местах не позволяют и слова проронить — лишь маленькие пухлые губы упрямо сжимаются в кривую линию. Придерживая мужчину за руку, мальчонка оглядывается по сторонам.        — А тут мест походу нет, — оповещает он спустя недолгое время писклявым мальчишеским голосом, слабо щуря глаза. — Салон свободен, но на креслах всё занято.        — Правда? — рассеянно переспрашивает мужчина. — Ну ладно, тогда постоим.        — Пап, давай я возьму пакеты! — он улыбается:        — Да ладно, не геройствуй. Я сам справлюсь.        — Но они тяжёлые!..        — Поэтому и не отдаю. А ты давай, оплати проезд лучше.       Насупившись, Ханыль дует губы, однако, не в состоянии долго обижаться на папу — ну правда, помочь же хочет всего лишь, а этот упрямый, как всегда!.. — вытаскивает из кармана болтавшуюся там социальную транспортную карту. В лёгком и быстром, почти молниеносном движении пронёсшейся в воздухе маленькой руки, прижавшей карточку к терминалу, мелькает сквозь пальцев выточенное на белоснежном, чуть исцарапанном пластике яркими чёрными буквами «Ким Сону».       В уши врезается роботизированным женским голосом уведомление об оплате поездки, и Ханыль, удовлетворённый собой благодаря такому, казалось бы, простому делу, засовывает карту обратно в карман и оборачивается к отцу, задрав голову высоко вверх. Сону, чьи веки не дрогнут и в попытке подняться, чтобы обнажить белки глаз, улыбается ему; Ханыль всегда рос мальчиком с большими глазами и любопытной душой. Жаль ему, мучающемуся депрессией после смерти Чонвона, пришлось потерять целый год жизни сына, прежде чем уловить то, что, казалось бы, было всегда у него под носом.       Это сложно, когда ты совсем не видишь — да, с этим тяжело поспорить, и Рики всё повторял, что у его сына очень красивые вытянутые блестящие глаза, но у Сону не было возможности в этом убедиться. Он жалел, жалел безумно, мягко прикасаясь к глазам Ханыля поверх тонких трепещущих век, а после обводя кончиками пальцев их овал, когда тот позволял ему.        — …молодой человек? — чья-то рука сзади мягко касается его лонгслива. — Извините, прошу прощения… Вы не видите? Садитесь, садитесь… Пусть ваш сыночек садится!       Растерянный, Сону начинает вертеть головой по сторонам; его слух не смог уловить нить источника хрипловатого и высокого женского голоса, и неловко становится от собственной беспомощности. Ханыль приходит на помощь быстро: мальчишка хватает его за тёплую, покрытую слоем пота от жары, руку, чтобы, приложив немного силы, развернуть на сто восемьдесят, где на одном из занятых сидений расположилась женщина лет шестидесяти пяти, чьи немного морщинистые черты лица растянула дружелюбная улыбка, а та самая рука опустилась на укрытые элегантными штанами цветного брючного костюма колени.       Ханыль ориентируется быстрее и, видя перед собой взрослого человека, тут же тянет робкую улыбку в ответ:        — Сидите-сидите, дорогая девушка, всё хорошо! — он машет в воздухе свободной ладонью, как бы успокаивая желание женщины уступить, а другая руку отца, неловко застывшего на месте, стискивает для поддержки. Незнакомка качает головой:        — Но вам ведь тяжело, с маленьким ребятёнком да ещё и с пакетами…        — Всё хорошо, — наконец, удаётся немного взять себя в руки, и по лицу Сону скользит лёгкая тёплая тень светлой усмешки. — Не волнуйтесь, мы с ним и так сегодня насиделись, — белая ухоженная ладонь, к чьей мягкой коже так и хочется прикоснуться, коротко оглаживает тёмную макушку Ханыля. — Правда, Ханыль?       Мальчишка убеждённо кивает с готовностью: — Мгм!       Женщина с нежностью осматривает малыша, кажется, удивляясь его воспитанию, после чего спрашивает: — А сколько тебе лет, милый?       Приняв вопрос за ненавязчивый интерес, Ханыль слегка закатывает глаза, словно немного подумав, а после, сквозь сложившиеся в улыбке губы, выдаёт: — Пять! — и через несколько коротких мгновений интересуется: — Извините, а вы не можете сказать, есть ли хоть одно место свободное? А то у папы глазки не видят, — он коротко оглядывается через худое плечо. — А у меня зрение плохое, поэтому я не всегда могу разглядеть. Но мне кажется, что всё-таки нет…       Дружелюбная незнакомка выдыхает с сожалением — ей действительно хотелось бы уступить место молодому затурканному папе с ребёнком, однако эти двое, кажется, ни под каким предлогом не станут соглашаться. — Нет, к сожалению нет.       Спустя недолгое время, около двадцати минут, молодой парень, прижав к себе большой вытянутый походный рюкзак, освобождает им одно место, приговаривая что-то вроде: «Садитесь, садитесь…», и Ханыль тут же тащит Сону за руку к креслу, пока другие пассажиры не успели занять сиденье. Им в пути ещё больше часа трястись, а с плоскостопием мальчишки, не щадящим его спину уже в таком раннем возрасте, будет сложно простоять на ногах такое сравнительно долгое время.       Когда Сону ставит пакеты подле своих ног, облачённых в светлые джинсы-трубы, Ханыль забирается на него, и молодой мужчина позволяет сыну усесться к себе на колени, обхватив ногами в задравшихся к тазу шортах талию, а тоненькими длинными руками — белую лебединую шею.       Его лицо трогает невольная улыбка обожания, когда Ханыль устало выдыхает и дуется. — Ещё так долго ехать…        — Ты как будто обижен, — усмехается Сону, на что Ханыль фырчит:        — Нет, но каждый раз дорога в центр и обратно на автобусе занимает больше полутора часа! Это очень выматывает.        — Полутора часов, — ненавязчиво поправляет его Сону, таким же лёгким движением заправляя прядь, неопрятно спавшую на смуглое лицо напротив, за чужое ухо. — Но я не могу с этим ничего сделать, верно? Ты ведь не собираешься снова предлагать нам переехать? — подтрунивает он с небольшой улыбкой, на что Ханылю хочется всплеснуть руками, но он доблестно сдерживается:        — Нет! Мне вообще очень нравится наша квартира, но я реально хочу что-то поближе к центру. Особенно к Underground'у.        — Может быть мы сможем найти дом или квартиру поближе через какое-то время, — уклончиво отвечает Сону. — Но пока самая большая сумма, что у нас есть — что собрала Конон, — отложена на операцию, и совсем скоро она будет потрачена. Хотя, — молодой мужчина пожимает плечами. — В целом, я думаю, Рики будет не против. Ему самому приходится на учёбу в пять утра вставать, даже несмотря на то, что он на машине.        — Пробки, — мудро и будто бы даже как-то величественно излагает Ханыль понимающим голосом, щуря глаза; лицо папы перед его взором, украшенное лёгким макияжем, расплывается в одно белое пятно. Это неудобно, но он, кажется, действительно «сам виноват»: и правда, где это видано — всё утро убеждать отца, что всё под контролем, а уже на половине пути в автобусе глубже пошарить по карманам шорт и протянуть: «Ой, я, кажется, очки забыл…» — Но мне кажется, что у нас и так много денег, разве нет?        — Ты не совсем понимаешь, потому что ещё слишком юн, милый, — Сону нежно ласкает его пухлую щёку, обернув левую сторону лица малыша своей тёплой влажной рукой. — Научишься, когда подрастёшь, — Ханыль дуется на это:        — Мне это не нравится, — его руки рассеянно играются с копной сочных тёмных волос Сону, выкрашенных в дорого поблёскивающий на солнце ещё не выцветший чёрный. — Хочу поскорее стать взрослым.        — Во взрослой жизни нет ничего интересного, милый, — Сону смеётся. — Хотя может и вру, но в ней точно гораздо больше забот.        — А я всё равно хочу работать, — не унимается Ханыль, на что Сону только хихикает; отчего-то его сын всегда стремится вперёд и спешит быть первым, даже если этого не требуется.        — Не спеши с этим, Ныль. Дети не должны работать. Мы сможем обеспечить тебя всем необходимым и даже больше, — его голос слегка снижается. — По крайней мере, я очень надеюсь, что после операции смогу как можно скорее наверстать всё упущенное…       Что-то неуловимо меняется в Сону, и Ханыль, пристально рассматривающий его напротив, покусывая алые губки, от чего Рики всё стремится его отучить, неожиданно приникает к чужой мягкой груди, обтянутой тонкой белой тканью. Он прикрывает глаза, когда истерзанные мелкими ровными зубами губы трогает нежная улыбка; под ухом медленный ритм отбивает размеренный стук чужого сердца.        — Всё будет хорошо, пап, — убеждённо бормочет он. — Я уже так сильно жду этого. Я очень хочу, чтобы ты наконец-то увидел меня…       Сердце пропускает невольный удар, и Сону сжимает свои собственные уста, собравшиеся в упрямую линию, почти незаметно светлую на таком же белом лице. С поясницы его белые руки поднимаются на макушку Ханыля, чтобы мягко улечься поверх густой жёсткой копны его непослушных волнистых волос.

⊹──⊱✠⊰──⊹

       — Ты опять накупил ему свитшотов?       Вытянув руки, крупными ладонями сжавшие кусок ткани, сплетённый из плотно прилегающих друг к другу нитей воздушной пряжи, Рики кривит губы. У его ног мостятся до сих пор не разобранные пакеты, открытие которых было лишь вопросом времени для парня, недавно вернувшегося с учёбы.       С коротким выдохом, теснящим в себе смесь неопределённых эмоций, Сону откидывает голову на диван, отчего сиденье покрывается россыпью ухоженных волос, гладких и блестящих в играюче скачущих по комнате бликах, словно солнечными лучами; его спина выгибается перед корпусом мебели мягкой дугой. Ханыль рядом с ним; мальчишка увлечённо клацает по клавиатуре едва отросшими за прошедшую неделю ногтями, видимо, не менее радостно поддерживая диалог с кем-то из своих настолько же юных друзей.        — Ну да, — мужчина просто пожимает плечами. — Он сам попросил. Я думаю, он лучше знает, что ему надо.        — Ну конечно, хули, у нас же щас зима, блять, — фырчит Рики. С небольшим смешком он легонько отбрасывает новенький свитшот в сторону, ближе к краю дивана, на что Сону только хихикает, не подтверждая, но и не отрицая его лёгкого негодования:        — Да ладно тебе, не волнуйся. По крайней мере, он научится лучше классифицировать свои потребности.        — А я не волнуюсь, — хмыкает Рики. Скосившиеся к полу глаза тут же расширяются, стоит только увидеть, как его сын горбит худую тонкую спину, маяча носом возле ярко горящего монитора. — Ханыль, слишком близко не смотри!       Его рявканье врезается в уши не только вздрогнувшего Сону, что никак не ожидал подобного, но и самому малолетнему виновнику: мигом отскочив, словно ошпаренный, Ханыль неуклюже приземляется на задницу — падение смягчает толстый ворс декоративного коврика — и, смущённый, сконфуженно трёт затылок.        — Извини… — жалобно бормочет он. — Я всё время забываю, что не надо близко сидеть. Но там сообщения от моих друзей…        — Твои друзья никуда не денутся, — рассерженно хмыкает Рики. — Если они тебе настоящие друзья, а не какие-то швали подзаборные.       На его заявление Ханыль хмурит бровки. — Они не шв… — хмуро сдвинув тонкие, но кажущиеся широкими и густыми из-за своей природной темноты брови домиком, мальчишка пытается повторить за старшим, однако не выходит ничего, кроме нелепо выталкиваемых изо рта звуков, не складывающихся даже в слова. — Не швали под… Короче! — наконец, бросив попытки спустя недолгое время, малыш буравит взглядом Рики, расслабленно обмякшего в кресле справа и приподнявшего одну из своих густых тёмных бровей. — Они хорошие, Ки, ну правда! Не говори о них так!        — Я ничего не говорил, — невесело усмехается Рики. — Я просто учу тебя жизни. И вообще, как мне молчать, если ты постоянно забываешь элементарные вещи, о которых я тебе долблю мозг? Я много раз говорил тебе, что сидение нос к носу с телефоном и компьютером портит зрение. А оно у тебя и так не очень.       Сону лишь усмехается, позволяя этим двоим не то в шутку, не то всерьёз перепираться, оставляя себя в качестве молчаливого наблюдателя; кажется, он совсем не изменился за это время. По лицу молодого мужчины блуждает ясная тень мягкой усмешки, когда он молчаливо подпирает голову рукой, приминая липкой от пота и клубничного крема для рук ладонью сочные тёмные волосы, почти такие же, как и у Рики — разница лишь в структуре и аккуратности стрижек.       Рики стал немного более рассудительным со временем, незадолго после того, как окончил курс лечения в наркологии. Честно говоря, Сону даже не подозревал, что такое может произойти — не в его жизни точно. Сейчас Рики был во многом спокойным и милым, неконфликтным молодым человеком, обучающемся на третьем курсе университета в институте Высшей школы прикладной математики — они переехали из Кореи почти сразу после окончания его учёбы в школе, — и существовать рука об руку с ним таким не вызывало в груди тягости, а в сердце — безудержного животного страха, как прежде.       Однако до сих пор даже в самых обыденных вещах, что им приходилось делать бок о бок друг с другом — готовить, спать, ухаживать за сыном и заниматься с ним всей той чепухой, которой обычно занимаются родители со своими детьми, да даже невольно интересоваться то и дело улавливаемой обоими искрой, проскакивающей меж ними, стоит лишь усилиться напряжению наедине, — в груди Сону трепетало чувство лёгкого страха, отягощающего тело и мысли неприятно давящим на грудную клетку, словно стремящимся проломить её, балластом.       Он знал, что он рискует, но у него не было выбора. По крайней мере, пока рядом оставались Конон и её девушка, всё было более или менее в порядке. Сону хотелось в это верить. С растущим под боком сыном приходилось быстро, по кривым неустойчивым башенкам, в рекордные сроки после смерти Чонвона восстанавливать неиссякаемую веру в лучшее.        — …привет, ребята! Наша миссис Рид с библиотеки опять оделась слишком смело для своего почтенного возраста!..       Лёгкая энергичная девушка, чья спортивная фигура, выдающаяся круглыми, подобно изгибу гитары, формами, облачена в стильный велюровый спортивный костюм, врывается в гостиную чужой квартиры подобно урагану. Её длинные волосы, переливающиеся на солнце выкрасившим их карамельным оттенком, подпрыгивают на её круглой груди, обтянутой молнией укороченной кофты; вторгнувшаяся откидывает свой небольшой пудровый рюкзачок на столик неподалёку и мчится к обтянутому белёсой искусственной кожей диванчику.        — Конон! — Ханыль вскакивает со своего местечка на коврике на полу, чтобы упасть в её объятия. Они виделись всего несколько дней назад, но мальчишка успел безумно соскучиться по своей любимой тёте, которую он искренне считает «сестрёнкой». — Ты пришла! Я очень скучал по тебе!        — Приве-ет, малыш, — Конон ловит мальчишку, что врезается в её торс, в объятия, и воздух сотрясает её звонкий смех. — Я тоже соскучилась по тебе. Хотя мы не виделись всего два дня!        — Разоделась, — фырчит Рики, преувеличенно незаинтересованно окинув сестру взглядом с ног до головы. — Холодно чтоль на улице?       Спустя короткое мгновение он получается жёсткий и хлёсткий удар по колену; рывком развернувшись, Конон, не выпуская из рук хихикающего над её животом, едва прикрытым толстой каёмкой пастельно-розовой велюровой кофты на молнии, Ханыля, рассерженно бьёт его по ноге.        — А можно подумать, мне больше всех надо! — она совсем не впечатлена дурацкой шуткой младшего брата. — Как захотела, так и оделась. Отстань от меня!       По подрагивающим губам Рики, сжатым в упрямую линию, видно, как он изо всех сил старается сдержать издевательскую улыбку. Ханыль только хохочет над ними; немного подуспокоившись, спрашивает:        — А где Вейшенг? Ты, кажется, говорила, что вы придёте вместе.        — Мы с ней разминулись, — девушка только пожимает плечами. Оставив мальчишку, глядящего на неё расширившимися от любопытства подслеповатыми глазами, за спиной, она обессиленно падает на диван. — Она уехала в какой-то продуктовый, — рассеянно выдохнув, со стоном облегчения Конон задирает голову, свешивая блестящие длинные прямые волосы, ненавязчиво поблёскивающие светлым оттенком, со спинки. — Я такая голодная… Зачем она вообще мне это сказала?! Я всё время такая голодная!        — В холодильнике осталось немного пиццы и лазанья, которую я приготовил вчера вечером, если хочешь, — негромко отвечает Сону, слегка растерянно подёргивая головой, словно в небольшой неуверенности.        — Круто, спасибо, — но Конон отнюдь не спешит предпринимать какие-либо действия, несмотря на громкие слова несколькими секундами ранее. Её тонкая, но натруженная, испещрённая мозолями рука легко и ласково проходится по мягкой взъерошенной макушке Сону. — Мама звонила мне сегодня, — её голос снижается, меняется так же резко, как и переход на корейский язык, что заставляет напрячься не только Сону, но и Рики. — С их общего телефона. Мне удалось поговорить с ней всего двадцать минут.       Глаза парней, словно по команде, шныряют к тёмной макушке Ханыля. Тот, однако, уже уселся за ноутбук и принялся за свои привычные действия в виде переписок с друзьями или просмотра каких-то видео: развлекательных — на YouTube, обучающих — на тех сайтах, что ему присылают репетиторы; особое внимание уделяется улучшению английского языка. Мальчишка не ходил в детский сад, занимаясь и развиваясь дома.       Тем не менее, в этот день он ещё не приступал к своему обучению. Каждый из них знает, что, как только разговор закончится, мальчишка обернётся через плечо и вновь будет причитать о том, что они не хотят учить его корейскому языку.       Ну, скорее нет, чем да. На самом деле, очевидно, что ему просто не нравится, что от него что-то скрывают.        — И как она? — осторожно интересуется Рики, невольно шатнувшись корпусом ближе к сестре, чтобы лучше слышать то, что она говорит. Конон невесело усмехается, что нельзя расценить ни как положительный жест, ни как отрицательную эмоцию.        — Да в принципе ничего нового не произошло. Ест всё так же мало, зато постоянно ходит в спортзал и постоянно бегает на волейбол, — девушка просто пожимает плечами. — Смотрит дорамы со своими сокамерницами.        — Когда ей снова одобрят отпуск? — спрашивает Сону тихим, почти севшим от резкого беспокойства голосом. — В последний раз, когда она к нам приезжала, она выглядела такой худой… — Конон лишь вновь передёргивает плечами, озадаченно качая головой:        — Об этом я тоже спрашивала, но она пока не знает. По крайней мере, ей повезло, что убийство твоего отца расценили как случай самообороны и поместили её на «первый» уровень заключённых, так что у неё есть гораздо больше возможностей снова скоро приехать из Кореи. Но, наверное, ей не дадут больше недели.        — Зато ей дали семь лет, — рассерженно фырчит Рики. — Толком даже не разобравшись.       Конон косит глаза на него так, словно слышит несусветную глупость, слетевшую с его уст, страннее которой она не встречала. — Так там чёрти что оставалось по уликам. Все записи с камер были удалены, с твоим участием из лаборатории тоже. Из зацепок только те двое несчастных свидетелей со стойки регистрации оттуда, где работал отец Сону. И ты не можешь ничего говорить здесь, — её глаза остро сверкают. — Потому что это ты во всём виноват, Рики.       С уст Рики срывается тихое, но грозное, озлобленное рычание. Он скалит сверкнувшие жемчужным блеском выбеленные ряды ровных крупных зубов. Сону, до этого почти не вмешивающийся в разговор, слегка подскакивает; он словно кожей ощущает на себе кривую — даже немного торжествующе горькую — ухмылку Конон.        — Прекратите, вы оба, — мужчина опускается на краешек дивана подле брата и сестры, мигом обращая их рассеянное внимание на себя. — После убийства Сыльги всё время говорила, что возьмёт вину на себя, и это её решение, чего бы ни хотели мы. Она так и сделала. Что спустя пять лет здесь можно обсуждать? У меня завтра операция, хватит делать мне нервы. Сколько ещё раз мы будем мусолить весь тот кошмар, который происходил тогда? — Сону фырчит, скорее, сам себе, под нос, прежде чем невольно, но оттого не менее нервно и рассерженно, дёрнуть головой. — Я не хочу это вспоминать, понятно? Не хочу.       Губы Конон кривятся пухлым бантом, а смущение одолевает её лицо. Девушка сконфуженно замолкает; её фигуристое тело, за несколько лет превратившее её из худенькой юной девушки во взрослую привлекательную деловую леди, собирается в сгорбленную позу, когда она стеснённо жмёт друг к другу ладони меж колен и собирает налившиеся ярким полные уста в упрямую ломаную линию. Рики лишь фырчит, скосив глаза на неё, однако ничего не говорит, хоть и знает, что Сону, не имеющий возможности видеть, кому адресован этот жест, вполне может принять его на свой счёт.       Он выдыхает, пытаясь унять неожиданно резко кусающую грудь изнутри боль. — Прости. Я всё понимаю, тебе тяжело, — теперь он мягко, снисходительно приклоняет голову перед Конон, что резко обернулась в его сторону, не ожидавшая разрезавших молчание слов. — Но мы все скучаем по Сыльги и беспокоимся о ней.       Конон сердито ворчит себе под нос. — Мне не тяжело, просто я… — тонкий всхлип девушки остаётся практически незамеченным, однако краем глаза Рики удаётся уловить, как она мимолётно стирает с щеки крохотную каплю прозрачной слезы. — Очень волнуюсь. Она там спит на полу на матрасе каждый день… Почему наши частные тюрьмы только для мужчин?..        — Эй! Да о чём вы разговариваете?!       Возмущённый мальчишеский вскрик прерывает их на полпути. Обернувшись из-за своего худого усеянного веснушками правого плеча, Ханыль дует собравшиеся очаровательным бантиком губы и думает капризно шлёпнуть Конон по колену, ведь до плеча в силу роста и положения не может дотянуться, но, немного подумав, решает слегка ударить по ноге Рики по правую руку от него.        — Ханыль, — Сону цедит сквозь плотно сжатые зубы, мгновением позже роняя руку на макушку сына, чтобы взъерошить его жёсткую шевелюру. — Сколько раз я тебе уже говорил, что перебивать собеседника, тем более не твоего, невежливо?        — Прости! — отчаянно восклицает малыш; словно по команде его лицо, украшенное широко распахнувшимися раскосыми глазами, кривится в милую мордашку. — Но вы так вкусно разговариваете, а я не понимаю, о чём вы говорите! Ни единого слова! И от этого мне плохо! И грустно, — немного подумав, добавляет, пробубнив.       Наблюдая за тем, как бедный ребёнок бесполезно корчит унылые рожицы перед человеком, глаза на чьём лице пока ещё играют лишь декоративную роль, Рики слабо усмехается.        — Тебе надо научиться усидчивости, Ханыль, — присвистывает он. — Ты очень нетерпеливый. И тренировать память. Вон, попроси отца, чтобы купил тебе витаминки с йодом.        — Ага, попросить отца! А сам? — фырчит ему молодой мужчина, с львиной долей скептицизма склонивший голову вбок. — Я не вижу ничего, раз такой умный, сам бы и съездил с ним в аптеку.       Рики только улыбается, отчуждённо пожимая плечами. — Как скажешь, крошка.       С уст Сону срывается очередное фырканье, полное ядовитой насмешки и недоверия, однако никак иначе он не обозначает свои эмоции. Мужчина от Рики голову отворачивает, словно намереваясь потерять его из своего поля зрения, и это довольно забавно в его положении. Конон хмыкает, шныряя глазами меж их тел лишь единожды, прежде чем, снисходительно покачав головой, вернуться к открытой на ярком экране телефона переписке. Возможно, она опять общается со своей девушкой; неудивительно — каждый, с кем она знакома, знает, что эта высокая тощая китаяночка всегда сделает её счастливой.       Рики усмехается этому, а после его взгляд легко опускается на Сону. Теперь он полностью избавился от своей когда-то ярко выраженной гомофобии, но кажется, словно так и не вырвал из груди оставшийся в нём подростковый максимализм. И он жалел, что не мог стать этим для Сону.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Когда Кан Сыльги посадили в тюрьму за убийство известнейшего и одного из самых успешных благодаря своему пытливому незаурядному уму и непревзойдённой гениальности учёных что уж там в Корее — во всё мире, Нишимура Конон пришлось очень нелегко. Да, очень нелегко.       В особенности знающая и умеющая подмечать надвигающуюся опасность благодаря своей чутко развитой интуиции, Сыльги успела переписать всё имущество своих компании, модного и жилого дома и модельного агентства, все контракты, документы, акции и активы на свою только-только совершеннолетнюю — благо — дочь.       Ей пришлось потерять всё.       Всё, что было заработано упорным трудом, оказалось обесценено в мгновение ока, когда сначала по корейскому, а потом и по мировому телевиденью прогремела шокирующая новость о том, что самая успешная предпринимательница Южной Кореи, создательница модных брендов, являющихся иконами мирового люксового стиля, умная и кроткая, чуткая и вежливая, возглавляющая списки Forbes, одного из наиболее авторитетных и известных финансово-экономических изданий в мире, женщина и мать двоих детей, совершила убийство человека. Позже, спустя некоторое время, конечно, начало выясняться всё больше и больше подробностей: поползли слушки о самообороне, что вынуждена была быть предпринята, и вскоре они подтвердились, несмотря даже на запутанность дела, отсутствие многих важных улик в котором сбивало с толку. Активисты по всей стране выступали в поддержку Кан Сыльги, требуя уменьшения срока отбытия наказания в женской колонии, однако было уже поздно.       И её дело практически потерпело крах. И так беспокойная, мучимая кошмарами уже на протяжении нескольких лет своей жизни, в первые месяцы управления брендом и компанией Конон была на грани нервного срыва и сумасшествия: совсем потерявшая возможность отдыхать, она металась, стремясь спасти то, ради чего так же ночами не спала её мать — сна теперь не было ни в одном глазу. Продажи резко упали втрое, а то и вчетверо, модный дом потерял множество рекламных и прочих контрактов, а сотрудники увольнялись пачками, не согласные на меньшую заработную плату после долгих лет удовлетворительной стабильности. Оставались лишь несколько связей с небольшими корейскими агентствами и фирмами, пара-тройка маленьких китайских компаний и некоторые за дальним рубежом.       Впереди предстоял переезд в другую страну, где может состояться операция по пересадке глаз для Сону, поиск достойного жилья, восстановление репутации компании, бренда и модного дома и ещё огромная куча всего, неподъёмным грузом навалившаяся на плечи молодой неопытной девушки. Конон почти была готова сдаться; тем не менее, Сону, Рики, которого первое время после его возвращения из рехаба она всё ещё побаивалась, однако понимала, что не может оставить его одного, и их очаровательный маленький Ханыль вовремя помогли ей оправиться, а девушка, что она встретила в один из своих первых дней в Монреале — встать на ноги.       Дела, однако, вновь пошли в гору лишь около полутора лет назад. Былую славу и репутацию стараний матери удалось полностью и, возможно, даже с лихвой восстановить свежими идеями и привлекательной рекламной кампанией чуть менее чем за год, а ещё за пол — накопить на так необходимую операцию. …       Теперь, в больничной палате, воспоминания об этом в голове Сону медленно крутились, как на карусели, и едва пробивались в голову словно сквозь воду.       Сквозь плотные оконные жалюзи, слегка отливающие небесно-голубым, плясали приглушённые лучи солнца, отыгрывающего битвы между солнечными зайчиками на оклеенной светлыми рельефными обоями больничной стене.       Сону невольно прослеживает за ними взглядом, прежде чем слабо, почти непроизвольно улыбнуться; голова дёргается в сторону вместе с острым, обтянутым очень тонкой кожей белой шеи, худым выпирающим кадыком. Он не видел свет со своих девятнадцати, и сегодня, когда врач снял с его глаз, вместе с пеленой, окутавшей его на долгие-долгие годы и лишившей возможности к понятной осмысленной жизни, вынудившей покорно склонять голову перед моральной и физической болью и претерпевать все её унижения, шёлковую чёрную повязку, и первые лучи дневного летнего солнца, скрытые от всё ещё чувствительных глаз с помощью штор-жалюзи, заиграли душной пургой красок, закружившей его взор подобно кружащейся от ошеломления голове, что-то словно перевернулось в нём.       Сону видел мир и раньше — довольно давно, но всё же видел, — тогда почему теперь он казался каким-то… другим?        — Совсем другим.       Он выдыхает это, слегка касаясь кончиками пальцев узкого подоконника. Палата довольно просторная: конечно, не настолько, как могла бы быть, однако и этого хватает. Его смятая больничная кровать, в которой он отдыхал несколькими минутами ранее, выглядит… тонко, но уютно, и парящие в воздухе частички едва заметно искрящейся на солнце пыли отчего-то греют своим эфемерным теплом. А может, дело в солнечных лучах, которые для него, теперь видящего, наконец-то искрятся всеми цветами радуги?       Сону слегка усмехается сам себе. Приобретение зрения вызывает в нём больше смешанных эмоций, чем он мог себе представить. Ему очень хочется наконец увидеть Конон, которой он останется благодарен, кажется, до конца жизни, её очаровательную девушку, что вселяет в неё такую уверенность, Сыльги, ту женщину, которой он так же останется по гроб жизни благодарен; увидеть своего красивого Хисыни-хёна, с которым они должны уже совсем скоро встретиться в Корее — а Сону уверен, он чертовски красив, несмотря на то, что уже успел здорово повзрослеть, — Сонхуна и Джейка, которые когда оказали ему и его уже давно покойному лучшему другу неоценимую помощь; наконец-то познакомиться лицом к лицу с Ханылем, его сыном, которого он, кажется, любит больше всего на свете несмотря на то, какие мучения ему пришлось пройти для того, чтобы жизнерадостный и неусидчивый, но целеустремлённый мальчишка, всё время стремящийся урвать пальму первенства, появился на свет.       А ещё — возможно, глупо — ему хочется увидеть…        — Сону?       Мужчина вздрагивает, не ожидавший подобного визита к себе так скоро. Хриплый голос Рики ударяет по ушам, несмотря даже на свою низость и мягкость. Он разносится где-то неподалёку от левого уха, и теперь Сону, наконец, может повернуть голову в правильном направлении и посмотреть, однако почему-то не торопится этого делать.        — Извини, мне сказали, что к тебе уже можно зайти… — почти видно, как Рики неловко чешет затылок; одна из его появившихся с поступления в университет привычек. — Хотя врачи думали, что ты спишь, судя по тому, как в палате было тихо. Но ты, оказывается, не спишь… — он лепечет себе под нос полный бред, и Сону становится забавно — странная радость накрывает его с головой. — Если ты ещё не готов, я могу уйти.        — Нет, — тихо выдыхает Сону. — Ничего такого. Ты можешь остаться. Останься.       Кажется, словно он всё ещё не уверен, когда в нежном ласкающем голосе боязливые нотки проскакивают, но слова говорят об обратном, и Рики решается подойти к чуть сгорбленной фигуре ближе, предварительно прикрыв за собой дверь, вставшую на место с тихим чётким щелчком.       Обдаёт резким запахом явно мужского, уже такого привычного за время их проживания бок о бок парфюма, въевшегося в нос и даже как будто бы теперь не так явно застрявшего на обонятельных рецепторах, и теплом большого тела, приблизившегося к левому боку. Сону сжимает зубы, а за ними — трясущиеся отчего-то руки в крепкие маленькие кулаки, стремясь взять над собой контроль, ненавидя то, как всё его тело чувствительно реагирует на Рики. И поднимает голову.       Вновь тело обдаёт душная пурга красок, которая закручивает его в подобный урагану вихрь. Рики возвышается над ним, и на его лице, чей подбородок маячит на уровне макушки мужчины, блуждает прижатая полными яркими губами улыбка, которую он изо всех сил пытается скрыть.       На нём светло-сиреневая с отливом сероватого широкая кофта на пуговицах, напоминающая по своему образу и подобию кардиган, чей ворот обнажает крепкую шею с широким плавным кадыком и идёт ровнёхонько вдоль ключиц, над которыми тянется обёрнутая вокруг шеи короткая круглая золотая цепочка. Длинные крепкие ноги тянут вдоль широкие чёрные брюки, небрежно закреплённые толстым кожаным ремнём, а очки, бликующие резвыми солнечными зайчиками, кажется, делают его старше, чем он есть на самом деле; сочные чёрные волосы поблёскивают на солнце. Шнырнув глазами вниз, Сону цепляется взглядом за небольшой светло-серый брелок в виде мягкой игрушки, какого-то зверька — одной из любимых вещиц Ханыля, которую Рики обычно носит с собой.       Рики весь состоял из сиренево-серых и чёрных, скучных, оттенков, но Сону казалось, что в нём сосредоточено гораздо большее, огромное, неисчислимое количество красок. Он взглянул на медовую шею Рики, вновь окинул взором его загорелую кожу — его давние догадки о том, что у младшего смуглая кожа, подтвердились, — а после переместился снова вверх, и чужая крепкая шея вдруг показалась слишком неестественно широкой для его круглого лица, что его позабавило, и вдруг стало так легко и хорошо, что, не помня себя, Сону вдруг засмеялся.       Кажется, подобное немного удивило Рики, однако это не могло так же его не отпустить, и, немного приглядевшись, Сону смог разглядеть, как его тело сразу же расслабилось.        — Чего смеёшься? — хмыкает он, заставляя Сону едва улыбнуться.        — Ничего, просто… Смешно и всё.       Неожиданно мужчина вытягивает руку, однако ему всё ещё немного неудобно, и Рики, быстро поняв намёк, слегка ныряет вниз, чтобы их лица были примерно на одном уровне.       Теперь Сону гораздо удобнее его коснуться. Мужчина слегка трогает впалую щёку младшего кончиками пальцев; его кожа гораздо мягче — и, на самом деле, темнее, — чем он представлял. Небольшой пушок на лице, видный только при прищуренных глазах и ярком дневном свете, смягчает прикосновения. Сону скользит по лицу напротив, теперь, когда появилась возможность, будто изучает его по-новому, наконец-то его увидеть. При детальном рассмотрении оказывается, что губы Рики действительно очень полные и лишены фактурных трещин, однако будто сморщены сами по себе, от природы. Его острые прищуренные холодные раскосые глаза сверкают непроглядной чернотой, лишь на мгновение позволяя промелькнуть в глубине островку золотисто-шоколадного, даже карамельного.       Рики приподнимает одну из своих тёмных широких бровей, уже оглаженных Сону, когда тот аккуратно касается тонкой перемычки между линзами его очков, чтобы подтянуть её вверх и закрепить где-то между верхушкой лба и макушкой.        — Я так и знал, — хихикает Сону в ответ на его немой вопрос. — Они и правда делают тебя старше.       Уголок губ Рики приподнимается, дёрнувшись, в усмешке. — Это плохо? — тёплые пальцы касаются его лица, когда Сону слегка подёргивает худым плечом.        — Не знаю. Я ведь в первый раз тебя вижу, — его голос снижается до шёпота, остро, с непонятными эмоциями, сверкают не его светло-карие глаза, теперь непривычно не подёрнутые непроглядной затуманенной пеленой слепого мёртвого взора, лишь иногда вдохновлённого жизнью в лучах яркого солнца.       Проглатывая эмоции, разом захлестнувшие его разум, Рики слегка склоняет голову вбок; тонкие белые тёплые пальцы всё ещё на его щеке. — И как тебе? Я такой, как ты себе представлял?       На удивление, Сону усмехается. Чёрт возьми… Ему очень идут эти тёмно-карамельные, со шлейфом шоколадного и орехового, глаза — ну, или Рики уже мерещится.        — Почти. Я не ожидал, что образ, составленный в моей голове, так сильно будет похож на правду.        — Значит, я всё ещё красивый для тебя?       По хорошенькому, правда, слегка осунувшемуся от стресса и переживаний перед операцией в последние дни лицу Сону мелькает тень ядовитой — ядовитой? — улыбки.        — Да. Как я и говорил раньше. Человек с таким красивым голосом не может быть некрасивым, Рики-сан.       Тело Рики единожды крупно встряхивает дрожью так, словно его встряхивает от удара электрошокером. Теперь они почти равны, и сейчас, когда невольно широко распахнутые тёмные глаза пялятся прямо в светло-карие, поигрывающие озорством, Сону отстраняется, позволяя Рики выпрямиться.       И обнимает его.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Южная Корея, Сеул

       — Ты уверен, что не можешь остаться?       Джеюн оглядывается на свою дочь: девчушка, потряхивающая блестящими длинными волосами тёмно-русого, даже напоминающего чёрный, оттенка, бегает кругами, то и дело оставляя точки своей остановки напротив автоматов: вкусности, напитки, какие-то игрушки…       Он разворачивается в то положение, в котором стоял раньше. Узкая макушка Хисына привычно возвышается над ним; теперь, трогательно сложив тонкие, ещё больше, чем привычно, похудевшие руки перед собой. Его волосы были выбелены светлой платиной, худенькое вытянутое тело, когда-то поражающее своими тонкими нежными изгибами, ссохлось ещё немного больше, и скромная одежда вкупе со всем этим делала его значительно старше.       В целом, осенью ему уже стукнет тридцать два года, так что это… неудивительно.       Сонхун маячит за его спиной, по своему обыкновению холодный и отстранённый. Он хотел коснуться своего супруга, но его возлюбленный истерил и бился, стоило только попытаться примкнуть к любой из его частей тела. Он удерживает себя от мрачной усмешки: знал бы его лучший друг, каких сил сегодняшним утром стоило собраться в аэропорт.        — Я не могу, принцесса, — Джеюн качает головой, цедит слова сквозь зубы. Кажется, решение, принятое вроде бы уже долгое время назад, всё ещё даётся ему очень нелегко.        — Но зачем? Зачем тебе надо это делать?       Хисын отчаянный и отчаявшийся. Его плаксивый голос срывается на последнем слоге едва пророненной с уст фразы. Он знает Джеюна, он всегда его знал — тот был… интересной загадкой для человека вроде Хисына, который считал себя немного тупеньким для того, чтобы понять чужие мотивы, разгадать цель того, кто столько лет существовал с ним бок о бок, даже если всё лежало на поверхности.       Джеюн выдыхает. — Потому что я не могу больше существовать рядом с тобой.       Хисын тихо ахает и глаза свои большие, до сих пор блестящие и кукольные, потупляет в пол; мимолтёно в них сверкают навернувшиеся на нежные припухшие нижние веки крохотные слёзы. Их обдаёт небольшим ветром, когда Сонхун спрашивает:        — И что теперь-то будешь делать? Вернёшься в Австралию, дальше что?        — В Сидней, — Джеюн просто пожимает плечами. — Я уже подыскал квартиру, да и работу предлагали довольно давно. Осчастливлю их своим присутствием. Не беспокойся за меня, — его улыбка, адресованная лучшему другу, заставляет Сонхуна лишь фыркнуть в ответ.        — Софи понравится квартира? — осторожно интересуется Хисын. Его взгляд, будто немного отвлечённый, то и дело шныряет за спину старшего мужчины, невесомо оглаживая его укрытые брендовой тёмной кофтой на резных золотых пуговицах широкие плечи. Каждый из них знает, что он беспокоится за свою любимую девочку.       Джеюн мягко усмехается его чувствительности — одна из вещей, особенно во время занятия любовью, что он обожал в Хисыне. — Она двухэтажная. Наверное, понравится.        — Ты всё-таки отрываешь её от меня, — выдыхает Хисын. Его тонкие губы, собравшиеся плаксивым бантом, слегка обнажают ряды мелких ровных зубов. — И ты бросаешь меня, — тяжёлый вздох разносится ему в ответ.        — Мне уже тридцать восемь, Хисын, — Джеюн потирает широкую прямую переносицу шершавыми подушечками смуглых пальцев. — Я не могу продолжать сидеть рядом с тобой и просто проматывать свою жизнь дальше.        — Ты мудак, — срывается с чужих уст непроизвольно; Хисын выдаёт это, крепко сжав зубы, и на середине голос срывается, обнажая в себе шлейф горьких слёз. Джеюн хмыкает сквозь сжатую челюсть.        — Я знаю. Но я живу так с твоих четырнадцати, а сейчас тебе уже тридцать один, — Хисын, сейчас ещё более чувствительный к словам, действиям и прикосновениям, вздрагивает; у него не лучшие воспоминания о тех временах. — Пойми меня, Сын-а. Попробуй представить: что мне делать? Ты знаешь, мне всегда было очень больно, что я у тебя не на первом месте. Я люблю человека всем сердцем, а он у меня под носом с кем-то другим, — глаза старшего остро сверкают. — Кого он любит больше.       Хисын резко отворачивает голову, слезящиеся глаза в пол потупляя. Его наивная надежда о том, что сквозь гул людей, снующих в аэропорту, не будет слышно тонкого всхлипа, сорвавшегося с уст, так и остаётся надеждой. Сонхун позади слегка размыкает губы, взволнованный состоянием своего супруга, в последнее время и так подвергающееся истязаниям.       Он предпринимает ещё одну попытку принести небольшое успокоение, подцепляя чужие тёплые пальцы своими, бледными и длинными, которые Хисын иногда, смеясь, сравнивал с паучьими лапками. Хисын вздрагивает, но позволяет захватить свою руку.       Джеюн тоже наблюдает за этим, и на его лице рисуется снисходительная усмешка.        — Найдёшь себе кого-нибудь? — любопытствует Сонхун, хищно сощурив глаза. Младшему хочется зарычать из-за того, что он спрашивает об этом прямо перед Хисыном — несмотря на близкие отношения, молчаливое соперничество за любовника никогда не переставало быть между ними.        — Не знаю. Не уверен, что не буду видеть в этом ком-то свою принцессу, — он криво улыбается, слегка терзая зубами полную нижнюю губу, когда Хисын резко вскидывает голову — чужие слёзы брызжут на лицо старшего, — изумлённый этими словами. — Не плачь, Сыни. Если тебе будет грустно, ты всегда можешь вспоминать, что где-то там я, твой Юнни, который, несмотря ни на что, до сих пор любит тебя. Не надо плакать.        — Сука, — шепчет Хисын, рвано выдыхая, и жмурит глаза. — Не говори так. Уходи, — он крепко сжимает зубы, словно сейчас их коронки уже готовы раскрошиться, что видно по тому, как сильно напряглась обычно плавная линия челюсти. — Уходи, Джеюн. Я не люблю тебя, — он поджимает губы. — Ненавижу тебя.       Улыбка Джеюна дрожит лишь единожды, однако спустя мгновение мужчина покорно склоняет перед возлюбленным голову — так, как делал это уже привычно. — Хорошо, — обернувшись через плечо, он зовёт свою дочь. — Софи! Софи, перестань бегать! Иди сюда, попрощаемся!       Двенадцатилетняя худенькая смуглая девчушка, слабость Хисына, с чёрными, как смоль, волосами и настолько же непроглядной темнотой в больших любопытных глазах, прибегает моментально, стоит ей лишь услышать о том, что уже настало время прощаться.        — Скажи «пока-пока» маме и Сонхуни, — подсказывает Джеюн, оглядывая Софи с ног до головы.       Девчушка, подтянувшая на своих плечах бело-голубенький рюкзак, за которым по воздуху болтается брелок в виде небольшого плюшевого щенка, протягивает руки, выставляя их вверх, для объятий, и Хисын силится выдавить улыбку сквозь слёзы. Он опускает на корточки, прежде чем прижать к себе худое тело, крепко сжимая Софи в объятиях. Софи кладёт голову, уютно укладываясь подбородком, на его худое плечо, укрытое рубашкой с коротким рукавом, и мужчина чувствует, как, рассыпаясь длинными солнечными лучами, его подбородок щекочут её гладкие волосы.        — Мамочка, — Софи слегка отстраняется после недлинного, но чувственного сеанса крепких объятий, удерживая ладони на плечах Хисына и заглядывая в его блестящие от слёз глаза. — Почему ты плачешь? Мы с тобой ведь не навсегда прощаемся, правда? — она задирает голову к Джеюну. — Папа, когда мы возвращаемся?       Джеюн стискивает зубы; он знает, что его дочери не понравится ответ. — Никогда, дочь. Мы уезжаем навсегда.       Глаза Софи широко распахиваются — кажется, она не верит своим ушам. — Что?..        — Мы переезжаем, Софи, — глухо чеканит её отец. — Ты больше не увидишь маму, Хуни и сестрёнку. Ты прощаешься с ними навсегда. Мы не вернёмся, Софи.       Хисын потрясён, когда Софи вырывается из его объятий. — Что?! — её потрясённый крик эхом врезается в уши. — Папа, но ты ведь говорил мне, что мы с Куён ещё увидимся! Почему мы уезжаем навсегда? Как ты можешь просто забрать меня и уехать? Как мы можем просто оставить маму и уехать?! — девчушка дерёт горло, привлекая к себе совершенно ненужное излишнее внимание извне. — Папа, ты… ты… ты бессердечный! Ты не можешь забрать меня! Я хочу остаться здесь, с мамой! Я не хочу уезжать! — восклицает она. — Не хочу!..        — Милая, успокойся…       Джеюн пытается наклониться к ней, чтобы обнять, но Софи отталкивает отца. Её голос пропитан искренним изумлением, неверием и злобой, когда она кричит ему:        — Ненавижу! Ненавижу тебя!       И Софи срывается с места, убегая в направлении зоны досмотра. Растерянный, Джеюн, испуганный реакцией дочери, неловко озирается по сторонам, подёргивая головой. Когда он разворачивается обратно, Хисын, уже поднявшийся, обеспокоенно смотрит на него сверху вниз.        — Джеюнни… — тихо, почти неслышно срывается с его уст.       Вытянувшееся лицо Джеюна принимает несчастное, опечаленное выражение. Кажется, он не может понять, что ему делать, лихорадочно выбирает, остаться ему или сорваться с места. Но, в конце концов, спустя пару коротких мгновений подхватывает с пола сумку, начинённую ручной кладью, что хотел взять с собой в самолёт, и бежит за дочерью, чья худая спинка, чернеющая благодаря спадающим на плечи волосам, ещё не успела скрыться из его поля зрения.        — Софи! Софи, подожди! Стой!..       Хисын шумно выдыхает, глядя ему в след сквозь замылившую глаза пелену хрустальных слёз; его дыхание плаксивое и рваное, как невесомая нить, только что оборвавшаяся между ними двумя. Сонхун молчит. Заложив руки за спину, он позволяет Хисыну слегка боязливо повернуться к нему и уставиться большущими оленьими глазами.       Через несколько коротких секунд он выдыхает. — Иди сюда.       Под его тонкими очками щурятся холодные, искрящиеся тёмным блеском, глаза, а на лице, если приглядеться, чертится роспись тонких, едва уловимых, проступивших с возрастом, морщин, что невесомыми линиями кривятся по его лбу и кружатся маленькими солнечными лучиками у глаз. Он такой же, как всегда — такой же, к которому Хисын привык, — совершенно не изменившийся, не таящий в себе ничего для взора напротив, и что-то навсегда знакомое в нём с его подачи заставляет Хисына сбросить карты.       Он жмётся к своему мужу, утыкаясь лицом, припудренным небольшим количеством макияжа, в его тёмную коричнево-зеленоватую с серебристыми проблесками кожаную куртку, единожды всхлипнув в плечо, и беспомощно цепляется ладонями за одежду.        — Ненавижу тебя.       Сонхун лишь просто усмехается в его светлую макушку, прижимая младшего к себе, и позволяет ему тихо заплакать, мягко обнимая за талию, окольцовывая её, тощую, своими большими ладонями, и успокаивающе мелко целуя возлюбленного поверх выбеленных волос.        — …что, мы всё-таки опоздали?       Близкий хриплый голос отвлёк и обрадовал их. Рывком обернувшись, Хисын не выскальзывает из объятий Сонхуна, однако взор себе на фигуры — высокую и заметно пониже, — стоящие подле, открывает. Рики, что подал голос, дабы обратить внимание тех, кто, вроде бы, должен был их встречать, на себя, слегка склоняет голову вбок; его большая ладонь придерживает ручку наклонённого к бедру большого чемодана. Сону рядом слегка улыбается, придерживая на предплечье дорожную сумку, и разинутые в усмешке уголки его губ собирают щёки в мягкие яблочки, подкрашенные косметическими румянами.        — Сону, Рики… — говорит Сонхун. — Как вы оказались в этом месте? — добавляет он после небольшой паузы.        — Мы ждали вас на выходе, но потом вспомнили, что сегодня вы прощаетесь с Джейком, и поняли, что скорее всего вы будете ещё не скоро, — Рики передёргивает плечами, снисходительно сжимая губы. — Поэтому мы просто перешли через другой вход.        — Мгм, — вставляет Сону следом, чтобы не оставаться в стороне.        — Джеюн уже ушёл.        — Может это и к лучшему. По крайней мере, двенадцатилетняя девочка наконец-то отучится называть взрослого мужчину своей мамой.       Высвободившись из объятий Сонхуна, что едва сдерживает смех, чтобы подойти ближе к ним, Хисын приглядывается. Глаза Сону узкие, и у него есть привычка щурить их, но даже сквозь нежную чувствительность припухших от природы век посверкивает радужка, налитая светло-карим, и суженный, чернеющий непроглядной пустотой зрачок. Глаза Сону теперь выглядят волшебно: обласканные лучами солнца, они таят в себе мерцающий блеск, а переливы цвета напоминают бугристый песок или неоднородные массивы песчаных гор.        — Ты наконец-то видишь, — выдыхает мужчина, и улыбка Сону дрожит, чтобы расплавиться на лице карамелью ещё чуть шире.        — Да. Ты очень красивый, Хисыни-хён.       С трогательно распахнувшимися глазами Хисын подаётся вперёд, чтобы обнять его, и Сону покорно раскрывает руки для объятий. Он мягко опускает подбородок в ямку эластичной кожи на плече старшего и, пока Хисын греет его своим теплом, прищуривается немного сильнее, разглядывая острые черты Сонхуна позади, за спиной его супруга.       Изгибы его лица и правда аристократичны, однако он ещё более бледен, чем Сону мог представить из чужих рассказов. Они с господином Паком сталкиваются взглядами, и Сонхун улыбается ему, но не больше — скуп на эмоции, как и всегда, даже если на самом деле рад видеть. Их глаза претерпевают небольшую взаимную борьбу, не таящую в себе злобы, перебрасываясь играющим в них холодом и щепоткой ядовитости, но Сону, возможно, проиграл, позволяя само-собой-разумеющейся теплоте неизменно проникнуть в его взор.        — Я очень рад, что с тобой всё хорошо, малыш, — Хисын позволяет себе отпрянуть первым. — Как прошла операция? Есть какие-нибудь осложнения? — спрашивает он, с тревогой заглядывая ему в глаза.        — Ты мамочка, как всегда? — Сону робко хихикает. Ему чудится, будто Хисын изменился внешне — по крайней мере, он явно убавил в весе по сравнению с тем, что Сону удавалось трогать когда-то, — но внутренне остался совсем таким же. — У меня всё хорошо. Сначала было странно, потому что мне было очень сложно привыкнуть к тому, что я вообще видел когда-то, но теперь я в порядке. И меня это радует.        — Меня радует что тебя радует, — мягко усмехается Хисын. Слегка огладив пухленькую щёку Сону в нежном жесте, он косится на Рики. — Как дела, мелкий? Как Ханыль?       Рики хмыкает. — Всё хорошо. Ханыль в порядке, занимается с репетиторами и развивается. Что, соскучился? — поддразнивает младший, чем заставляет мужчину всплеснуть руками:        — Конечно! Я всё ещё помню, как играл с ним, новорождённым, кормил смесью, менял памперсы у вас дома… Жаль, он меня совсем не помнит, — опечаленно выдыхает Хисын.       Сону слегка смеётся: — Не волнуйся, хён, у вас с господином Паком своя дочь дома. Как Куён, кстати? Она уже должна будет скоро пойти в школу, да?        — Мгм, — отзывается теперь Сонхун. — В начале августа.        — Не думаете, что у неё могут возникнуть проблемы с социализацией из-за однополых родителей?        — Если они у неё будут, я устрою проблемы с социализацией для тех, кто устроил их ей, — преувеличенно миролюбиво говорит Сонхун, целомудренно заложивший руки за спиной, сверкнув спрятанными в глубине челюсти мелкими клыками.       Рики посмеивается: — Они скорее будут бояться того, что ты завербуешь их в свой бордель.        — Кстати, да! Я тебе уже говорил не отвечать другим родителям ни на какие вопросы по поводу твоей работы? — Хисын подталкивает своего супруга в плечо, однако его силёнок не хватает даже слегка пошатнуть мужа на месте.        — Стриптиз-клубы — это гораздо более щадящие заведения, чем бордели, — обтекаемо отзывается Сонхун, уклончиво отвечая на вопрос.       После небольшого смеха Сону, подобравшись, спрашивает; рука немного затекает от тяжести сумки, и он хочет перехватит её поудобнее, но Рики, успев ловко выхватить потёртые ручки своей большой крепкой ладонью, забирает оставшийся багаж себе. Слегка вскинув голову вбок, молодой мужчина улыбается и кивает младшему.        — Так вы поедете с нами на кладбище?       Но Хисын только качает головой. — Нет, мы были там несколько дней назад. Поэтому если вы увидите ухоженные могилки, то знайте, что это мы. А если увидите очень ухоженные могилки — это приходила мама Чонвона, скорее всего.        — Она приходит к нему каждый день, — негромко добавляет Сонхун. — Наверное, когда его отец выйдет из тюрьмы, он тоже будет ездить вместе с ней. Давайте мне чемодан, мы пока отвезём к себе ваши вещи. Рики, набери, как нужно будет забрать вас оттуда.

⊹──⊱✠⊰──⊹

       — Так вот как выглядел Чонвон на самом деле.       Чистенькая светлая жёлто-зелёная трава, слегка притоптанная вокруг могильных камней, изредка колышется от дуновения лёгкого летнего ветерка, с переменным успехом раздувающего тонкие ветви кладбищенских деревьев. Её лёгкость навевает непривычное спокойствие, гуляющее по открытому пространству, приютившему на себе сотни могил, осевшей с неба, красующегося кудрями полупрозрачных перистых облаков, тишиной.       У расположенных друг рядом с другом невысоких, но плотных мраморных могильных плит чистенько, словно бы сегодня сюда уже прибывал кто-то, кто хотел поухаживать за могилами. На небольшом плоском возвышении, тень на которое отбрасывает монумент, где под отпечатанной чёрно-белым фотографией молодого юноши в нескольких сантиметрах горизонтально, по букве, вырисовывается имя «Ян Чонвон», дрожат, как крыло бабочки на ветру, лепестки свежих крупных жёлтых цветов, название которых Сону не в состоянии припомнить.        — Мгм, — негромко отзывается Рики позади из-за его плеча. Их руки диаметрально противоположны: младший сцепил ладони за спиной, тем временем как Сону трогательно уместил, сложив, их перед собой; это забавно.       Сону выдыхает. — Красивый.        — Такой, как ты себе представлял?        — Не совсем. Я думал, он попухлее, а оказывается, его лицо довольно острое.       Рики хмыкает. — У него всегда были хорошие скулы, просто не совсем ярко выраженные. Лет в пятнадцать он всё ещё выглядел как маленький ребёнок. Его лицо очень заострилось только в последние пару месяцев его жизни, когда их отношения с Джеем переживали не лучшие времена.        — Похудел?        — Ага. Довольно много скинул на нервной почве. Даже в школу иногда не ходил.       Сону оставляет его слова без ответа, кажется, приняв их в качестве небольшой пищи для размышлений. Вместе этого он переводит глаза чуть левее, туда, где захоронен «Пак Чонсон». Их лица, выведенные на могильных плитах, почти одинаково улыбчивы и оттого красивы, но отчего-то вызывают у Сону тревогу; он не верит этой красоте.       Возможно потому, что теперь, когда он знает, как выглядят они оба, смешиваясь с воспоминаниями о том, что Чонвон вскрыл вены и, кажется, ударил себя ножом в живот, а Джей был убит выстрелом в голову, в голове невольно рисуются картины того, как они истекали кровью. Были ли они всё ещё красивы в тот момент? Он так не думает.        — Что за фото у Джея?        — Это фотография с его выпускного альбома, вроде бы, — немного погодя отзывается Рики.        — Он выглядел так же на момент своей смерти?        — У него были светлые волосы.       Сону понимающе мычит. — Вот оно как. На самом деле, сейчас я очень жалею, что меня не было на похоронах. Но я понимаю, что я в любом случае ничего бы не увидел. Хотя мне жаль, что я не смог поговорить с госпожой Сон Сынван, — мужчина поджимает губы, глядя на фотографию мальчишки перед ним, что так навсегда и остался в девятнадцатилетнем возрасте. — Я даже не подозревал, что ему пришлось пережить такое.        — Я и сам никогда не знал, что его насиловал отец, — мрачно хмыкает Рики сквозь сжатую челюсть, шныряя глазами от одной могилы к другой из-под густой чёрной чёлки. — И получал деньги от изнасилований другими. Чонвон всегда был очень тихим, юморным и вежливым. Может поэтому в нём было так обострено чувство справедливости и желание защищать слабых? Из-за его прошлого?        — Кто знает. Но совокупность того, какую насыщенную жизнь он мог бы прожить, и знания о том, как он умер, огорчает меня.        — Я думаю, ему вообще не суждено было прожить дальнейшую жизнь, — невесело усмехается Рики.       Теперь, наблюдая за Сону, он видит, как тот бездумно уставляется куда-то между могильными камнями когда-то знакомых ему людей. Его взгляд безвольно впивается в мягко шелестящую под ногами траву, и кажется, словно он и не собирается отвечать, пуская мысли на самотёк.        — Почему ты так думаешь? — наконец, любопытствует он.        — Потому что он связался с Джеем, — фырчит младший. — С человеком, которого тоже невозможно было спасти.        — Тебя же спасли, — бросает Сону в ответ без задней мысли; спустя мгновение, замерев, затихает — мог ли он обидеть Рики своими словами, неосторожно слетевшими с языка? Однако тот, кажется, не обратил на это внимания — ну, или сделал вид.        — Да. Но отличие между нами с Джеем в том, что он этого не хотел. Он говорил Чонвону, что скоро перестанет продавать и принимать, но он не перестал бы.        — Но ты мог с ним поговорить-        — Сону, я хотел, он — нет. Тема закрыта.       Небольшая неловкая пауза шелестит между ними посвистыванием ветра. Тёплый воздух слегка ерошит волосы Сону, чей совсем недавно обновлённый цвет поблёскивает на солнце новенькой, но всё такой же непроглядной чернотой.        — Ладно, извини, — наконец решается подать голос он. — На самом деле, если ты — со стороны Джея, то я думаю, что со стороны Чонвона я тоже понимаю, почему он так поступил, — Сону с сожалением ведёт губами, смаргивая слёзы, начавшие щипать ободок едва краснеющих век, обрамляющих глаза. — Он рассказывал мне, что почти все вокруг считали его идеальным. Он всегда делал аккуратный макияж — не такой, конечно, как у девушек иногда, но ты знаешь, что он подкрашивался — и укладку, всегда дорогая чистая одежда, выглаженная форма, вкусный запах, дорогие аксессуары и техника. Он выглядел миловидно, и многие сравнивали его с котёнком, но никто не знал, что скрывается за этим, — мужчина делает небольшую, но довольно вдумчивую паузу. — Однажды он признался мне, что никогда не считал себя таким же. В своём макияже он видел только выделенные косметикой поры и комедоны на лице, в теле — шрамы, в волосах — секущиеся кончики, а под ними — рубец от удара осколком вазы, который оставил ему его отец. Чонвон ненавидел себя, и каждый раз, плача перед зеркалом, хотел разбить все, которые есть в доме. Наверное поэтому он так сильно жертвовал.        — Не видел ценности в своих теле и душе? — подсказывает Рики. Сону задумчиво сжимает губы, скользящие друг о друга тонким слоем слюны.        — Может быть.       Он присаживается перед могильной плитой на корточки, мягко умещая небольшие ладони поверх круглых коленей, и слегка шершавая кожа ощущается под пальцами бархатом.        — Ты ведь был таким красивым, умным и добрым, Чонвони… Почему ты не любил себя? — кажется, будто серовато-белая улыбка напротив, выточенная на мраморе, тянется чуть шире, а её обладатель радуется ему — самовнушение. — Ты совершил очень глупый поступок, — Сону качает головой скорее сам себе. — А Хисыни-хён запил после того, как узнал, что ты умер, представляешь? Он не вылезал из алкоголя два месяца и очень часто курил, а ещё у него обострилась депрессия. Даже работу бросил. Но сейчас с ним всё хорошо, не волнуйся за него: Сонхун и Джейк вытащили его из этого состояния. Но он так и не вышел на работу снова, поэтому теперь дома сидит. Кстати, Джейк ушёл от них, представляешь? Сегодня. Мы не успели выловить его в аэропорту. А ещё у них появилась очень милая дочка! Её зовут Куён, они взяли её из детского дома четыре года назад. Сейчас ей уже шесть, она скоро пойдёт в школу.       Рики молча отступает на шаг назад. Он не ругает Сону за бессмысленную трату времени и не комментирует его слова; он просто действует успокаивающей поддержкой. Рики позволяет старшему разговаривать с Чонвоном, зная, как все эти долгие годы ему не хватало присутствия того, кто за такой промежуток времени стал для него самым близким другом и за такой же оказался потерян безвозвратно.       Взгляд Рики исподлобья шныряет к улыбающейся фотографии Джея рядом, и он качает головой. Хён, какой же ты придурок.        — Моя мама, кстати, тоже умерла, — тихо бормочет Сону. — Она погибла так же, как ты, когда узнала, что Сыльги посадят в тюрьму. Она не смогла дождаться окончания срока. Но я знаю, она никогда не смогла бы: она была очень слабым человеком в некоторых планах. Но, если говорить о хорошем, — молодой мужчина смущённо улыбается лицу напротив. — Мой ребёнок, с которым ты проводил так много времени, растёт хорошо. Ханыль постоянно занимается и учится, хоть мы и не отдавали его в детский сад. Я думаю, это было не самым худшим решением. А ещё мне наконец-то вернули зрение! Теперь я вижу тебя. Но мне очень жаль, что я смог увидеть твоё лицо только на могильном камне. Как же так… — плечи Сону подрагивают, в уши отдаёт неслышный дрожащий скрежет зубов друг о друга. — А ведь ты мог стать отличным полицейским. И, если ты хочешь знать моё мнение, я думаю, ты стал бы отличным полицейским. Мы в Корее всего на шесть дней, но я думаю, что мы ещё успеем проведать тебя перед отъездом.       Выдержав небольшую паузу, Рики спрашивает: — Мы пойдём на могилу к твоей матери?       Немного подумав, Сону отзывается: — Нет. Я не хочу, — не утруждая себя тем, чтобы встать, он слегка склоняет голову к правому плечу. — Думаю, она в порядке. Я скучаю всего лишь иногда, хоть и вспоминаю о ней часто. Но всё равно скучаю, даже если немного. Но почему-то у меня нет желания туда идти.        — Ты настолько не хочешь её видеть?       Озадаченно выпятив губы, Сону слегка пожимает плечами. — Я уже видел её когда-то.       Шутку Рики оценил, поэтому старший и не ожидал того, что над ухом разнесётся тихий сиплый смех, переливающийся хриплыми нотками. Теперь кладбище, кажется, полностью очистилось, и если раньше краем глаза можно было уловить копошения людей, то в эту минуту никого не было; равнина, усеянная мраморными постаментами, идентичными один другому, опустела, и лишь они вдвоём тянули здесь время. Но Сону не мог уйти так просто: ему казалось, что он не сказал почти ничего, и его сердце оставалось неспокойно перед грудой иссушенных костей под землёй, которую он всё ещё называл Чонвоном.        — Целую в губки, Чонвон-а, — пытаясь прищуриться сквозь слёзы, Сону кривит вынужденную полуулыбку, сжимая друг с другом мягкие, отчего-то холодные — может быть, обласканные ветром — ладони. — Может, свидимся ещё с тобой.        — Ты хочешь уходить? — осторожно интересуется Рики. — Сейчас.        — …да, — недолго поразмыслив, отзывается Сону. — Думаю, хватит. У меня сердце болит здесь находиться. Можешь звонить Сонхуну, — Рики понимающе кивает, даже если знает, что старший этого не увидит, а после мычит:        — Побудешь здесь ещё?        — Да. Мы уже поклонились им, поэтому я ещё посижу, пока мы будем ждать.       Сону оборачивается, чтобы его съедаемые лёгким тёплым ветром слова были лучше передаваемы; когда он задирает лицо вверх, Рики легко удаётся разглядеть застоявшиеся в уголках и по периметру тонких нижних век его глаз слёзы, бликами играющие на солнце, и он покорно склоняет голову перед чужой волей:        — Хорошо.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Канада, Монреаль

      Подоткнув одеяло мальчишке, раскрывшему рот, из которого доносится тихое, мерное сонное сопение и угрожает скатиться с губ капелька слюны, мужчина слегка замирает, неожиданно скованный перед ним.       Спустя недолгие мгновения раздумий, не сумевших собраться даже в хаотичный клубок, из которого лезут нити извивающихся мыслей, Сону склоняет голову вбок, пристально рассматривая своего сына, будто именно сейчас видит его в первый раз.       На самом деле, он ожидал, что в Ханыле будет гораздо больше черт внешности Рики, чем оказалось в действительности. Трогающие его лицо пальцы никогда не были достоверным источником, и в тот вечер, когда зрение вернулось к нему, он долго рассматривал своего сына, где бы тот ни находился, стоило ему оказаться неподалёку. Со стороны это могло выглядеть даже жутковато; но, если его сын не жаловался, наверное он даже не заметил.       Да, у Ханыля были небольшие проблемы с концентрацией внимания и доверчивостью к подобным вещам, и Сону, хоть и через силу, но признавал это.       Мальчишка взял поровну от обоих родителей. Ему повезло с пухлыми губами, лишёнными борозд и фактурных трещин, как у Рики, но глаза распахивались широко, выглядели большими, по миллиметру вырисовывая лисий изгиб. Сону, конечно, удивился, но виду не подал: теперь, когда для его взора сын повторял в общем и целом его черты, Рики, наверное, думал, что может расслабиться, ведь Сону не узнал в Ханыле его.       Он до сих пор не понял, что Сону знал обо всём с самого начала, даже если и никогда не решался сказать. И, наверное, решится лишь спустя годы, когда сможет стать хоть кем-то, чтобы обеспечить достойную жизнь сыну, а не сидеть в чужой тени.       С выдохом Сону встряхивает головой, стремясь согнать с себя наваждение, а после на цыпочках покидает комнату. Напоследок он оборачивается, перед тем как закрыть дверь: Ханыль уже отвернулся лицом к окну, посапывая у стены, и его тонкие храпы были слышны из-за его худой спинки. Усмехнувшись, Сону качает головой и покидает комнату.       Когда он аккуратно, чтобы не издавать лишних шумов и стуков, спускается по лестнице на первый этаж их квартиры, Рики до сих пор в гостиной. Свесив крепкие длинные ноги в домашних шортах, слегка задравшихся к основанию бёдер, с дивана, он лениво касается пальцами экрана, видимо, листая конспекты для университетских домашних проектов, рефератов или что-нибудь ещё в этом роде.       Сону словно благословляет его своим появлением и разрешает, наконец, вырубить это дерьмо, когда появляется в комнате, чтобы удобно присесть на диван.        — Ну как? — интересуется он, отложив заблокированный гаджет на сиденье подле. — Заснул?        — Да… Мне пришлось долго сидеть с ним, — выдыхает Сону, на что в ответ доносится немного насмешливое хмыканье:        — Ага, я заметил, — Рики лениво склоняет голову вбок, отчего его волосы рассыпаются тонкими тёмными тенями на светлой бархатной рельефной обивке широкого дивана. — Температура спала?        — Немного, да, — кажется, подобное заявление заставляет выдохнуть с облегчением сразу их обоих. — У него и так была не слишком сильная, но ты знаешь, как он реагирует на любую перемену в состоянии своего организма, — младший только кивает. — Сейчас около тридцати семи держится.       Рики обеспокоенно цокает языком. — Дерьмо.        — Знаю, — тускло отзывается Сону. — Но я дал ему жаропонижающее и таблетку от головной боли, — устало выдохнув, он откидывается головой на спинку. — Должно подействовать.        — Да поди уж.       Сону слегка перекатывается на правый бок, сталкиваясь с Рики почти лицом к лицу; теперь тот смотрит на него с безэмоциональным лицом и тенью улыбки в слегка прищуренных глазах. Лениво подперев голову рукой, младший облокачивается о спинку дивана и оборачивается к нему, слегка собирая ноги в что-то, что можно было бы назвать позой лотоса. Он выглядит расслабленно, но вместе с тем пугающе притягательно, и Сону надеется, что чужой цепкий пристальный взор не улавливает дёрнувшийся от того, как тяжело он только что сглотнул слюну, кадык, и глаза старается наверху держать, силой не опуская их ниже чужого пояса.        — Ты чего так на меня смотришь? — Рики усмехается; теперь вместе с его глазами, слегка скрытыми тенью из-под волнистых коротко стриженных волос, улыбаются и его губы.        — Пытаюсь понять хоть что-то из своих странных эмоций, которые я испытываю, когда смотрю на тебя.       Сону выдаёт это на одном дыхании, хоть и довольно размеренно — на первый взгляд, — и Рики почему-то становится смешно: он улыбается шире.        — Ты всегда был загадкой для меня, крошка. Думаю, и так смысла нет извиняться перед тобой — это будет что-то вроде клеить пластырь на открытую рану, но ты до сих пор не ненавидишь меня, и это… меня удивляет? И то, что ты согласился жить со мной когда-то.        — У меня не было выбора, — выдыхает Сону. — Да, я мог жить с Конон, но сначала ей было очень тяжело, а потом я понял, что не горю желанием слушать, как она почти каждый день трахается со своей девушкой.       Рики смеётся, немного обнажая ровные желтовато-белые зубы в очаровательной улыбке — кажется, она даже делает его немного младше, в отличие от очков; Сону подмечает это довольно быстро.        — Но ведь мы тоже…        — Мы с тобой ещё ни разу не трахались, — Сону обрывает его на полуслове, чем заставляет Рики, наконец, окончательно рассмеяться — почти расхохотаться, — весело и искренне.       Не удовлетворяя старшего и малейшим ответом, он слегка разворачивается корпусом вперёд и, кажется, хочет потянуться к своему телефону. Возможно, он хочет дать понять, что небольшой диалог между ними закончен, хотя обрывать — не в его манере, но Сону не хочет, чтобы он терял интерес так быстро.       Поэтому, рывком развернув его к себе за крепкое плечо, обнажённое накинутой на тело одной-единственной майкой, Сону седлает его, резким движением прижав к дивану чужие крепкие бёдра.       Изумлённое и даже испуганное лицо Рики, искривлённое чистым, невинным удивлением, снизу смешит его. Сону слегка ёрзает на чужих бёдрах своими, целомудренно склонив голову к правому плечу и прижимая пухлую щёку к своей чёрной футболке, пока не оборачивает чужую крепкую шею руками, обнимая его.        — Ты чего делаешь? — низкий голос хрипит, выпаливая сиплым полушёпотом; тонкие длинные руки обвивают, как лианы, и взгляд Сону, начинённый пошлым прищуром, творит с ним что-то — ну, или ему уже кажется так.        — А ты не видишь? — бросает он дерзко, но тихо, прежде чем рывком обхватить ногами тёплую крепкую поясницу, за которую цепляется пояс слегка выглядывающих из-под шорт боксеров.       И он не знает, что им движет, но Рики, кажется, сыт по горло его поддразниваниями, не беря во внимание то, что каждый раз они делали это друг с другом взаимно, и, словно получив зелёный свет, Рики набрасывается на него. Набрасывается, и Сону с охотой отвечает на прикосновения тёплых губ, позволяя целовать себя везде, кроме рта.        — Рано, — отняв руку от напряжённой шеи, уже покрывшейся тонким слоем скользкого пота, он прикладывает пальцы к устам Рики, как только тот хочет его поцеловать; холодные подушечки согревает влажное тяжёлое дыхание. — Ты слишком нетерпелив, — отняв руку от налившихся кровью полных губ, Сону слегка раздвигает их, чтобы спустя мгновение звонко провести немного отросшими острыми ногтями по чужим зубам. — Но ты всегда так или иначе был нетерпелив.       Рики смыкает губы, легко пачкая его пальцы невесомым слоем слюны. — Наверное, — невнятно шепчет, щекоча бледную кожу дыханием.       Стоит только Сону отнять пальцы, как чужие руки пробираются ему под футболку, не забывая пройтись по толстой кромке коротеньких домашних шорт, задравшихся к ягодицам. Ладони Рики холодные, а то, как его пальцы нежно и вместе с тем дико пересчитывают рёбра, заставляя россыпь мелких, едва различимых мурашек разлиться по телу, заставляет обмякнуть на его коленях.       Пальцы парня сжимают худые бока, пачкая чистую кожу почти без родинок своими пятнами, до синяков, и Сону улыбается, развращая его, как дьяволёнок, шепчущий соблазном в ухо, на плече, а проворные пальцы уже шуршат кромкой шорт Рики.       Трель звонка, раздавшаяся по квартире, бьёт по ушам и вискам назойливыми стальными молоточками, заставляя их, вздрогнув, мигом отпрянуть друг от друга, разрывая манящее изгибами сплетение фигур. Сону почти отшатывается от дивана, как ошпаренный, а Рики тут же вскакивает на месте. Дверной звонок оказывается активирован ещё раз, затем другой — всё это напоминает кошачье поведение.        — Чёрт возьми, — рычит Рики.       Слыша неприкрыто раздосадованные нотки в его голосе, Сону робко и криво улыбается, глядя на младшего снизу вверх из-под растрёпанной чёлки. Рики приходится добираться до входной двери, спешно поправляя на себе смятую, скрученную и где-то даже приспущенную одежду, однако когда он добирается до прихожей, виновники — ну, технически, виновницы — торжества уже разуваются на пороге.        — Привет, Рики! — Конон, чьи отливающие карамелью волосы собраны в лёгкий низкий хвост, а взъерошенная сухим шампунем чёлка колышется пушистыми короткими прядями на лбу, скидывает ботинки носками ног. — Как вы тут? Мы пришли в гости!        — Какого хрена вы обе трезвонили на всю квартиру, если у тебя есть ключ? — ворчит Рики себе под нос, мрачно глядя на сестру исподлобья. — Ханыль, вообще-то, спит с температурой, если вы не знали.        — Ханыль заболел? — длинноногая китаянка по левую руку от Конон обеспокоенно вскидывает голову. — Бедный малыш! Я пойду проверю его сейчас и обязательно извинюсь позже. В любом случае, я купила ему его любимых шоколадок. А для вас с Сону наше вторжение и без звонка было бы неожиданным. Мы просто обозначили своё присутствие!       Они обе звенят бутылками пива, распиханными по пакетам, в руках. Вейшенг, по своему обыкновению одетая в довольно короткое, чуть выше колена, сборчатое белое летнее платье, явно не предназначенное для подобных посиделок с алкоголем, слегка отряхивает свои белые ноги, а после — и собранные в низкий пучок выкрашенные в тёмно-шоколадный волосы, от дорожной и уличной пыли; будучи китаянкой, даже здесь она печётся за каждый миллиметр своей модельной внешности, и каждый раз Рики хочется закатить глаза от её прихорашиваний, но он этого не делает — Конон слёзно просила не обижать.        — Держи, — возлюбленная сестры пихает ему в руки пакет с алкоголем. — Кстати, Рики. Я не помню, когда там в твоей машине закончат с ремонтом, но знай, что за моей папа скоро приезжает на проверку, поэтому за каждую царапину...        — Буду должен, — знающе сипит Рики. — Поставлю пока в холодильник, как ты любишь.        — Ага.       Фыркнув, Рики следует за Конон, быстрыми шагами преодолевающей их гостиную в пути к столовой по пятам, пока Вейшенг останавливается в гостиной, чтобы поприветствовать Сону, которого не видела уже чуть больше недели.        — Сону! — она радостно набрасывается на молодого мужчину, к этому времени уже успевшего привести себя в порядок, с объятиями. — Привет-привет, так давно тебя не видела!        — Привет, Шенг, — слегка усмехается Сону, приобнимая её за худенькие узкие плечи в ответ. — Всего девять дней прошло с нашей последней встречи.        — Ну и что? Для меня это всё равно много, поэтому я уже соскучилась, — хихикает девушка. — Как Ханыль? Рики упомянул, что он заболел.        — Не совсем заболел, но ему нездоровилось сегодня, — уклончиво отвечает Сону. — Температура поднялась примерно полчаса назад, но мне удалось немного её сбить.       Вейшенг взволнованно хлопает трогательно распахнутыми глазами в обрамлении пушистых длинных ресниц, объёмно выкрашенных дорогой тёмно-коричневой тушью. — Может, тогда поднимемся его проверить? А то я очень боюсь, что мы разбудили его своими звонками… — она ведёт обнажёнными плечами слегка сконфуженно. — Мы же не знали.       Сону целомудренно улыбается ей. — Я думаю, всё в порядке. Но, да, конечно, мы можем проверить, если хочешь. Я и сам думал подняться к нему сейчас. А Рики с Конон?..        — О, — спохватившись, девушка оборачивается через плечо, в сторону кухни, где тихо, заглушая и так почти неслышные глухие переговоры, звенит стекло. — Мы принесли пива, они пошли раскладывать его в холодильник, я попросила Конон ещё по дороге сразу поставить.        — Оу, — Сону кивает. — Хорошо, — улыбнувшись, Вейшенг следует в направлении к лестнице, но только она делает первый широкий шаг своими смехотворно длинными — этим она забавно напоминает им Хисына — ногами, как мужчина подцепляет её за ткань платья, заставляя замереть на месте. — А можно мне наконец тоже выпить немного пива с вами в этот раз?       Он просит вежливо, но в ответ Вейшенг лишь усмехается:        — Он тебе не позволит.       (изначально сюжет последней главы представлялся мне немного по-другому, но в итоге она вышла такой. не могу сказать, какой из вариантов нравится мне больше. как бы то ни было, уже нет смысла рассуждать.)       Вот и всё, друзья, на этом моя (и наша) легендарная, не побоюсь даже этого слова, эпопея под названием «Дар или жертва», нагло позаимствованном из дебютной песни Enhypen, закончена. Вероятно, даже если вы читали её с самого начала и искренне любили, у вас возникал тот же вопрос: зачем она вообще её пишет? Так вот, в этой работе я хотела показать, даже если не полностью раскрыла, несколько важных моментов:       1. Любовь — это великое и необъятное чувство, о котором рассуждали веками и продолжают рассуждать, и она включает в себя много аспектов, которые сложно оценить в определённом объёме. Но то, что показано во взаимоотношениях главных персонажей — это точно не любовь. В отношении Рики к Сону было всем чем угодно: зависимостью, влечением, страстью, желанием сделать своим «идеалом», однако не было в нём и частички того самого, что мы называем любовью. Рики хотел перекроить Сону настолько, что использовал самые изощрённые и бесчеловечные методы. Помните: «Нелюбимый должен стать идеальным. Любимому можно всё.» Не забывайте об этом.       2. Исходя из предыдущего пункта, я не могу не упомянуть эгоизм персонажа Рики. В какой-то степени подобное даже называется «идти по головам» — быть готовым на что угодно ради достижения цели, зная даже, что это причинит другим людям непоправимый, возможно, вред. Здесь же и говорится об ужасе нездоровых отношений, не важно каких: семейных, дружеских, любовных. Во многом он проявляется во взаимоотношениях с людьми-нарциссами, которые в нашей жизни были и остаются. Рики здесь является именно таким человеком. И Сону, который долгое время считал, что должен ему за чудесное спасение, является жертвой этой ситуации. Если где-то вы слабы и неспособны дать отпор, это не значит, что вы виноваты и плохой человек. Вы не обязаны терпеть физическое и моральное насилие. Вы заслуживаете только лучшего отношения к себе.       3. Зависимости. Зависимость Рики от наркотиков была так же страшна, как зависимость Чонвона от людей и страха остаться в одиночестве. Подобное разрушает со скоростью света, и, поверьте мне, если вы не в силах с этим справиться, не копите и не держите всё это в себе. Обратитесь за помощью к специалисту, спасите себя, чтобы не закончить как Чонвон в данной работе.       4. Предательства от самых близких, казалось бы, нам людей — это не новость. Вы всегда должны быть готовы к чему-то подобному, даже если уверены в человеке на все «сто» и даже больше, даже если чувствуете и думаете, что он полностью «ваш». К сожалению, я не обладаю такой способностью, как понимать нутром, мой человек или нет, зато обладаю доверчивостью, как тот же Чонвон, и, спустя кучу ножей в спину от близких мне людей, я, на самом деле, только начинаю учиться жизни бок о бок с теми, кто у меня есть. Доверяй, но проверяй: не раскрывайте все свои секреты, старайтесь не выворачивать душу наизнанку, даже если сильно хочется. Не все люди чисты, не все люди «обязательны». Не наделяйте людей теми качествами, которых у них нет.       5. Острые темы. Очевидно, в работе было затронуто большое количество «триггерных» тем, актуальных всегда и до сих пор в нашем мире. Кто-то, возможно, посчитает, что я раскрыла их недостаточно, кто-то и вовсе уже говорил об этом. Поверьте, ни единой ноты романтизации здесь нет и не может быть. Я не пренебрегаю важностью домашнего и в принципе феномена насилия, изнасилования, да даже! стокгольмского синдрома! который потихоньку начал развиваться у Сону к концу повествования, и в этой работе есть темы, с которыми я была близка в своей реальной жизни: дикая необъятная зависимость от людей, панические атаки, истерики, нервные срывы, бессонница, желание и многочисленные попытки покончить с собой, переживания о предательствах, печальные отношения с друзьями, с родителями, с первой любовью. И, если вы испытываете что-то подобное, пожалуйста, не молчите: кричите всегда. Ваш крик о помощи всё равно кто-нибудь услышит.       6. Ближе семьи никого нет. Знаю, бывают разные ситуации, но в большинстве своём есть истина: кроме семьи мы никому не нужны. Рики не мог рассказать матери и сестре о своей зависимости, предпочтя этому вымещение её последствий на слабого — Сону, — однако Сыльги и Конон являлись теми, кто окажется вернее всего в оказании ему помощи и не осудит, даже если придётся переступить через себя.       7. Ты не живёшь по-настоящему, когда живёшь в постоянном страхе.       (Плюсом ко всему хочу добавить тем, кто считает, что я не имела право взять внешность и имена реальных людей для такого уровня жестокости работы, ведь «даже этим нельзя прикрыться, здесь это не работает» и так далее и так далее: друзья, в литературе (по секрету) вообще не существует ничего реального. Всё, что попало в литературный текст — это уже образ. То есть, Рики, Джей, вымышленный отец Сону и все остальные условно плохие люди в данной работе — это не реальные люди; это образы. Всё, что я беру из реального мира, что бы это ни было, и кладу в свой текст, воссоздаю в нём — это всё называется образом, а не реальными людьми, кольцами, духа́ми и так далее. У каждого образа есть свой автор. Надеюсь, вы зарубите себе это на носу и больше возвращаться к разжёвыванию этого простейшего вопроса я не буду.)       Думаю, на этом всё. Теперь в моей пустой голове, куда я даже не знаю, как пришла мысль об этом блаженном фанфике, больше нет мыслей. Я поведала обо всём, что хотела донести, хотя изначально мне казалось, что я смогу высказать гораздо больше. Возможно, у меня уже просто не осталось сил. В любом случае, я благодарна каждому из вас за то, что вы были со мной на этом действительно долгом пути, поддерживали, высказывали свои положительные и отрицательные мнения, и теперь, когда моя дорога закончена, я хочу дать слово вам. Пишите, какие мысли вам удалось собрать воедино теперь, и, я надеюсь, Дар или жертва заставил вас осмыслить что-то или даже чему-то научиться; да, я возлагаю на себя и такую ответственность. Спасибо за прочтение, с вами была ваша Тата Черри, ну и… Счастья вам. ;)