Дар или жертва

я способен вырастить цветок из своих травм

      Чонвон добрался до клуба Сонхуна на такси чуть менее чем за тридцать минут.       Таксист, сухенький мужчина средних лет со смуглой кожей, кажется, был одним из тех готовых на приключения водителей, превышая скорость и маневрируя на заполненной машинами оживлённой трассе, давил на клаксон едва ли не активнее, чем на педаль газа и получил не меньше сигнальных предупреждений в ответ. Отвлёкшийся на неаккуратную езду, в дороге Чонвон даже сумел слегка позабыть о том, что так сильно расстроило его какие-то недолгие минуты назад. Тяжесть печали осела на его лице, залитом стянувшими щёки слезами, стремительно подсыхающими от активно работающей в небольшом салоне автомобиля печки; он рассеянно глядел в окно, то и дело сверяясь с выстроенным на карте маршрутом и периодически проверяя, списались ли с карты деньги за поездку — наличных с собой практически никогда не было, и, да, это являлось одной из основных проблем в его семье.       Поблагодарив мужчину за увлекательную поездку, Чонвон попрощался и рывком выскочил из машины, задирая ноги над грязным резиновым ковриком на полу. Схватившись за поручень, он спешно выпрыгнул, и ноги привычно приземлились на почти до миллиметра идеально выложенную асфальтом дорожку, пестрящую отбрасываемыми на скучно серую землю разноцветными, до смешного яркими софитами. Музыка сотрясала фасад стриптиз-клуба громче, чем обычно по вечерам, а карикатурно вылепленные неоновыми трубками женские формы переливались навязчивым мигающим мерцанием.       Выпрямившись, Чонвон подтянул рюкзак на плече и нахмурился; вывеска MOULIN ROUGE ярко бросалась в глаза слепящими белоснежными софитами, пылающими ярко-красной окантовкой: неужели сегодня здесь проходит какое-то особое мероприятие? Но он ни о чём таком не слышал… Повезло, что таксист попался неразговорчивый и не стал расспрашивать, зачем ему, такому молоденькому, направляться в стриптиз-клуб.       Знакомая фигура охранника у входа полностью заслоняла добротную дверь широтой своих крепких плеч. Чону принимал гостей, желающих посетить мероприятие, по одному, с присущим ему постным тёмным лицом, и невозможно было сказать, раздражён ли он подобным количеством народа, устал ли или его это не интересует вовсе; сдержанность являлась одной из черт его характера, которая всегда привлекала Чонвона, и он был за неё благодарен, поэтому, не сомневающийся в том, что его впустят, с осторожным вздохом юноша направился прямиком ко входу в помещение.        — Чону, — он слабо, но ощутимо дёргает охранника за рукав плотной рабочей куртки, подцепляя кончик ткани пальцами, чтобы обратить на себя внимание. Удивлённый, кажется, выбившимся из очереди мальчишкой, мужчина рывком разворачивается — его глаза остро сверкают:        — Кто- Чонвон? — сдержанно интересуется он, мигом растеряв с лица крупицы мрачного гнева. — Что ты здесь делаешь? Да ещё и без Сона?        — Чону, впусти меня.       Одна из широких светло-русых бровей охранника слабо приподнимается. — Ты уверен, что сейчас хочешь зайти? Сегодня в клубе большое скопление людей, и… — договорить ему не даёт очередной, ещё более резкий рывок за рукав возле запястья. — Эй, малыш, спокойнее. Я могу впустить тебя, но…        — Впусти меня, пожалуйста, — взмолившись, Чонвон задирает голову.       Его большие глаза, отражающие неоново-алые мерцающие вывески на фасаде клуба кукольным блеском, теснят в себе крупные капли скопившихся на припухших нижних веках слёз, словно готовых вот-вот лопнуть. Мальчишка удивляет своей настойчивостью, упрямым нежеланием слушать чужие уговоры, чего никогда не обнажалось ранее в скромности его нестойкого характера, и с его подачи и упрямо сжавшихся в тонкую линию обкусанных губ, в глубине которых кровоточат крохотные ранки, Чону сдаётся:        — Ну хорошо, — ему приходится отступить на короткую долю секунды, чтобы Чонвон стремительно и неумолимо, словно мышь, прошмыгнул меж толпящихся у входа людей, слипшихся в плотную очередь. — Подожди, Чонвон! Если ты хотел поговорить с Хисыном, ты сейчас не сможешь его поймать!.. — но Чонвона, удивительно быстро спустившегося по лестнице неосторожным бегом, и след простывает у стены, за которой скрывается главное помещение клуба. — О, Господи, — досадливо ворчит Чону, на мгновение прикрывая теснящиеся в мелких щёлочках затемнённые грязно-светлыми белками глаза. — Этот мальчишка… Эй, куда вперёд без очереди?! Леди, вас никто не пропускал. Встаньте на своё место, проходим по одному… …       Основное помещение и вправду оказывается наполненным людьми. Конечно, обыкновенно ближе к вечеру, а то и к ночи в клуб набивались посетители, превращая его в подобие муравейника, но в таком количестве — никогда. Чонвон мимолётно оглядывает полукруглые диваны у подиумов с шестами, пространство вокруг которых занимают классические «костюмы» — Хисын называет ими мужчин средних и чуть более лет, у которых, вероятно, дома остаются дети и семьи; сухие сморщенные руки бросают на подиумы купюры, иногда застревающие кончиками в обручальных кольцах на их безымянных.       С отвращением фыркнув, он кривит лицо, прежде чем бросить взгляд к барной стойке: тонкая, но сильная фигура Бомгю, кажется, лишь успевает метаться к стойке с напитками и ярким гренадином в причудливых форм вытянутых стеклянных бутылках и обратно.       Чонвон вздрагивает, когда чувствует, как чья-то рука приземляется на его полное бедро, обтянутое тёмными рваными джинсами. — Хей, ты здесь совсем один?..       Ухо обдал чей-то тёплый, но явно нетрезвый тон, протяжным звуком уронивший к горящей ушной раковине слова, пахнуло сладковато-приторным, тошнотворным перегаром, а длинные блестящие отчего-то пальцы скользнули вверх по ноге. Взвизгнув, Чонвон подскакивает на месте; паника накрывает с головой, горячо разливаясь по венам. Не оборачиваясь, юноша грубо отталкивает от себя незнакомца и бегом срывается в направлении к лестнице в подвал, ведущей к гримёрной Хисына, над которой неизменно ярким кислотным фиолетовым неоном горит недружелюбная надпись вывески.       Мужчина позади, кажется, едва удержавший равновесие от неожиданно сильного удара маленьких, но крепких рук, ругается себе под нос — вдогонку Чонвону долетает что-то вроде: «Будь ты проклят!..», но он не обращает на это внимания. Под боком У Хисына безопасно: в его гримёрную посторонним вход воспрещён, и, если нарушить подобный запрет, разбираться с любопытными предстоит уже Сонхуну лично. Чонвон злится, рычание вырывается сквозь его оскаленные в ярости зубы: какого чёрта Принц позволяет всяким проходимцам шататься по своему, казалось бы, элитному стриптиз-клубу?       Скрывшийся на лестнице, Чонвон не замечает, как Бомгю, на мгновение отвлёкшийся от барной стойки, провожает мальчишку остро сверкнувшим взглядом и забавляющейся улыбкой, по своему обыкновению, завесивший лицо длинными, с проблесками мелированных прядей, русыми волосами, прежде чем вернуться к работе. Юноша спешно перебирает ногами по лестнице, почти спрыгивая с последней ступеньки на холодный бетонный пол, ровным покрытием стелющийся под ногами.       Дверь в служебное помещение приоткрыта, однако сквозь небольшую щель, через которую от ярких холодных ламп льётся узкая полоска света, то и дело выскакивают незнакомые голоса — в основном, женские; жалобные и рассерженные, запыхавшиеся и плаксивые, они смешиваются в один жужжащий кричащий колодец, бьющий по ушам и вискам крохотными стальными молотками.        — Что происходит?..       Чонвон слегка тушуется перед дверью. Он мнётся, перебирая ногами, потирающимися друг о друга полными бёдрами, на месте, однако стоит из-за двери выскочить звонкому голосу Хисына, привычно льющемуся в уши подобно мёду, Чонвон всё же решает заглянуть в комнату.       Он аккуратно проскальзывает внутрь, не встретивший сопротивления в виде обыкновенно громкого скрипа тяжёлой двери или криков танцоров, что юноша мог бы застать врасплох, но встречает его, казалось бы, на первый взгляд абсолютная спешка и сумятица.        — Где духи? Мне срочно нужны духи!        — Блять, девчонки, куда вы запихнули этот грёбаный шиммер?!        — Тебе для тела или для лица?..        — Хисын, блин, где твоя красная помада?        — Какая из? — голова Хисына — единственного знакомого человека здесь — высовывается из-за стены соседней гримёрной комнаты, кажется, не меньше забитой людьми в откровенных сверкающих костюмах, по крайней мере, если приглядываться издалека.        — Та, что Red Velvet!        — Ой, блять, нашла из-за чего раздражаться! — молодой мужчина цокает языком, после возведя свои красивые кукольные глаза, вытянутые благодаря стремящимся книзу деликатным стрелкам, к выбеленному потолку. — На столике они вон, возле палетки! И вообще, вы все сами говорили, что у меня помады херня, а теперь сами все ими пользуетесь!        — Не надо тут на меня ворчать, — огрызается молодая женщина, та, с которой у них, по-видимому, довольно часто возникают дружеские споры. Высокая и довольно плотная, она поправляет туго сидящую в насыщенно-чёрном кружеве круглую грудь, намалёванную серебристыми блёстками для тела; круглое лицо, выдающееся ярко-алыми выпуклыми губами, прикрывают длинные пряди грязного желтоватого блонда, который, как ни странно, ей очень к лицу. — Или ты забыл, как я тебя, тощего и полумёртвого, кормила?        — Бонгиль, ты бы ещё всю автобиографию с момента своего рождения припомнила! — темноволосая девушка с худыми лоснящимися щеками и, кажется, полностью обнажённым до единого сантиметра кожи сверху торсом подталкивает её в грудь. — Просто попроси у Сына духи, нечего здесь сопли разводить! Я же не отчитываю его в такой важный момент. А он у меня, вообще-то, когда-то кофточку забрал и не вернул!        — Бонгиль, Гаюн, может вы обе просто заткнётесь? — лениво тянет другая, завесившая фарфоровое белоснежное личико платиново-блондинистыми волосами, когда Хисын, обиженно фыркнув, скрывается за стеной соседней гримёрной. Чонвон растерянно приглядывается: кажется, сидящий на корточках перед незнакомкой Сонхун кистью поправляет тёмно-коричневую тонкую стрелку на её нависшем веке. — У вас через два номера выступление, а вы мечетесь, как белые крысы, нет бы успокоиться, — другая, разместившаяся на стуле за её спиной, подклеивает небольшую стрелку, собирая ткань капроновых колготок ватной палочкой.        — Девчата, я предлагаю снизить клёкот вам всем, — теперь Хисын снова здесь. Подоспевший к красавице-брюнетке, он впихивает в её тонкие, но сильные руки нежно-розовый флакон. — Вот твои духи, Гаюн. Твой шиммер на столе рядом с блеском Dior. И натяни уже на свои сиськи этот корсет, а то глаз кому-нибудь выколешь! — он мимолётно шлёпает девушку по одной из грудей ухоженной бледной рукой, отчего холмик потрясывается в воздухе вместе с торчащей из розового бутона соска бусиной пирсинга.       Чонвон осторожно ступает на шаг вперёд, кажется, позабывший, зачем вообще так спешно мчался к этому месту. Закрытая за ним дверь издаёт лёгкий щелчок, даже не настолько громкий для того, чтобы можно было обратить на него должное внимание, однако отчего-то юноша приковывает к себе взгляды резко застывших, словно замерших в остановленном только-только времени, девушек.       Вскинувшая голову, величественно возвышающаяся над макушками остальных благодаря высокому росту, Бонгиль лихорадочно оглядывается: — А что, на шухере никто не стоит? Чья сейчас очередь? — с нажимом и небольшой нервозностью выделяет она.        — Ой, я, я! — спохватившись, Хисын подпрыгивает на месте; кажется, Чонвон ещё ни разу не заставал его таким нервным. — Извините, я!       Теперь он предстаёт перед Чонвоном в топорщащем и так пышную юбку чёрном корсете. Из-под полупрозрачных ситцевых подолов ненавязчиво выглядывают сидящие на бёдрах белые трусики, сотканные из тонкого кружева, а сквозь полуопущенную с плеча блузку, отделанную крупными плотными рюшами по декольте, отбрасывает на ключицы тень натянутая на худое смуглое плечо лямка кружевного бюстгальтера. Хисын кокетливо стучит по полу невысокими тонкими каблуками своих белых остроконечных туфель, оборачивающих лодыжки увенчанными бантами поясками из жемчуга, когда переходит на лёгкий бег; он ахает и замирает на некоторые короткие мгновения, когда почти врезается в неловко застывшего в проходе Чонвона.        — Ох, Чонвони! — Хисын, кажется, искренне удивлён появлением юноши здесь. — Почему же ты здесь в такое неподходящее время?.. — он звонко целует Чонвона в уголок губ, мимоходом повиснув у него на шее и зацепив за ней худые длинные смуглые руки. — У меня сейчас… Я сейчас совсем не могу поговорить с тобой. Но ты подожди немного! — Хисын подпрыгивает на полу перед ним, вертясь перед глазами, как юла, и отстукивая каблучками по полу неровный ритм. — Посиди здесь, пока не закончится выступление, и после я обязательно тебя приму!       Резко выпрямившись перед молоденькой незнакомкой в полупрозрачном корсете, изумительно облегающем её белое тело, Сонхун срывается к Хисыну. — Хисын, Хисын, — быстро бормочет он. — Тебе что, особое приглашение? Твой выход!..        — Договорились? — неслышно для окружающего мира шепчет Хисын, пристально уставившись Чонвону прямо в глаза, когда слегка подцепляет пальцами его подбородок; и, стоит Чонвону послушно кивнуть, тяжело сглотнув слюну, клюёт его в губы, после чего быстро оглаживает кожу под подбородком младшего как бы в успокаивающем жесте. — Да иду я, иду! — он фырчит, в спешке поправляя сползающие с локтей в мелкую сетку перчатки, украшенные мелкими тонкими бантами из молочного шёлка, и успевает перейти на быстрый шаг, опережая Сонхуна, чтобы увернуться от подталкивающей его в спину руки. — Не злись, Хуни, я уже готов…       Сонхун скрывается в дверях вместе с ним. Обернувшийся растерянно, Чонвон прослеживает за ними мимолётным взглядом, однако не может удержать спрятавшиеся за нависающим над головами дверным проёмом, который поглощает две фигуры — высокий тонкий стан, шелестящий юбками, и крепкое тело, большой ладонью придерживающее его за талию.       Он остаётся в таком положении на недолгое время. Что ему делать? Просто забиться в уголок и, задыхаясь от слишком сладких скоплений тёплого сладкого аромата, отдать тело сжиранию себя пылающим разумом? В нос забивается, щекоча чувствительный нюх, сырой сигаретный дым, и кто-то разворачивает его за плечо.        — Чонвон? — в лице, что маячит перед его глазами, украшенном крупными квадратными очками, теснится небольшое беспокойство — он узнаёт Джеюна. — Что ты здесь делаешь?        — Я-я… — юноша теряется от подобного вопроса; на удивление, он совсем не был готов к такому. Кажется, девушки за спиной Джеюна поглядывают на мальца, нарушившего их покой, ненавязчиво перешёптываясь. — Я посмотрел видео, которое мне отправил Хисыни-хён, и…       Что-то в лице мужчины неуловимо меняется. Чётко очерченная тень слепит глаза, прячущиеся за густой чёрной чёлкой под нахмуренными широкими бровями. — Ах, чёрт возьми. Точно, — Чонвон осторожно опустил руки на плечи, слегка сжимающими движениями обнимая себя: стало неуютно. — Я знаю, что ты уже был у Джея.       Пропустившее удар, его сердце с глухим стуком летит в пропасть. — Откуда?..        — Откуда-откуда? Он сам мне рассказал, — невесело усмехается Джеюн; в его рассерженном фырканье теснятся ядовитые нотки. — С Хисыном ему смысла говорить не было, а Сонхун не стал бы брать трубку из-за Хисына, поэтому он позвонил мне. Он задыхался и плакал в трубку, — сдвинутые хмурым домиком широкие тёмные брови Джеюна проложили на его узком лбу хмурую складку; Чонвон и раньше улавливал взглядом на его коже довольно заметные морщины. — Я узнал, что ты тоже… задыхался и плакал, — слегка освободив лоб от чёлки одним движением, он приподнимает бровь. — Это написано у тебя на лице.       Ахнув, Чонвон голову в пол потупляет. Руки цепляются друг о друга, складываются так, словно он преклоняет голову перед кем-то, кто отчитывает его за проступок — словно он виноват. Джеюн слегка окидывает его взглядом, прежде чем озадаченно покачать головой.        — Да уж, — он тянет тяжёлый вздох. — Мне нужно идти к Хисыну, не мог бы ты остаться здесь? Иначе я не гарантирую, что тебя не облапают где-то в зале.        — Меня уже, — тихо фырчит Чонвон, не поднимая головы, так, словно привык к подобному. — За бедро.        — Блять. Серьёзно? — мужчина рычит практически ему на ухо. — Вот твари безмозглые, — кажется, Джеюн сдерживает желание сплюнуть. — Подожди немного, выступления не такие долгие. Девочки освободят гримёрку через пару минут, хорошо? — старший коротко оглаживает плечо юноши. — Выходи к нам часа через пол.        — Разве в это время уже никого не будет?        — У нас последнее выступление до закрытия. После здесь будем только я, Хисын и Сонхун.       Чонвон рвано выдыхает; слова даются ему тяжело, словно через ком в горле — это было более чем ожидаемо. — Хорошо. Я постараюсь дождаться.       Джеюн улыбается ему слабо, но тепло, прежде чем в подбадривающем жесте аккуратно, почти невесомо хлопнуть по плечу, а затем скрыться за его широкой спиной. Растерянный, Чонвон оборачивается, наблюдая за тем, как чужие недлинные сильные ноги в кроссовках на мягкой высокой платформе исчезают на лестнице.       Меня снова оставили одного. Что ж, кажется, теперь вокруг него нет ни одной живой души, готовой защитить или прийти на помощь. …       Ожидание сводило Чонвона с ума.       Раньше, в середине этой суеты, мельтешни и сумятицы его волнения отошли на второй план, притупленные спешкой, окружившей его тело и разум, кажется, со всех сторон, накрыв голову куполом — Чонвон не терпел спешки, как и его отец: он поддавался размеренному, вдумчивому ритму жизни, и лихорадочные действия — даже в школе и на танцах, где он пробовал найти себя, даже если ещё недавно совершено не умел танцевать — вечно сбивали его с толку.       Но теперь, когда гримёрная, освещаемая лишь холодным, ярким, безжалостно бьющим в глаза сиянием тут и там зажжённых ламп, что мотали электричество без остановки, морозила его своим ледяным воздухом, пропуская в свои стены завывания дикого октябрьского ветра, осторожно гонимого в подвальную дверь, Чонвон понял, что не сможет справиться с этим в одиночку. Он сидел в углу, притиснувшись меж стыка двух стен и прижав колени к груди крепко сцепленными друг с другом подрагивающими руками, и слёзы тихо и медленно катились по его круглым щекам, исполосованным кривыми влажными ручейками. Его всего трясло — от холода ли или от страха — неизвестно, — торс колотило жуткий ознобом, а ухоженные руки, сейчас ледяные, покрылись синевой до кончиков аккуратно подстриженных ногтей, обрамлённых торчащей кутикулой.       Он шаркал по полу ногами, то и дело съезжающими вниз, когда непроизвольно терял силы и позволял бёдрам отняться от груди, как умалишённый. Рюкзак лежал рядом, скинутый на пол, бесформенным мешком, но Чонвон даже взгляда не опустил в его сторону: знал, что сумка почти пуста, а на дне её болтается лишь почти разряженный телефон, оставшиеся девять процентов которого он потратит на то, чтобы позвонить Джею, который тут же возьмёт трубку, словно этого и ждал, и будет вновь кричать на него, кричать и плакать, ударяя истошными визжаниями в ухо по ту сторону, но всё равно простит. А он не хочет прощать.       Чонвон даже не верил в то, что он ещё не сходит с ума; однако, когда перед глазами начали плыть галлюцинации, его тело словно подскочило, заряженное провёрнутым на триста шестьдесят заводным ключом. На полу перед взором вырисовались очертания самого обыкновенного топора с криво выструганной плотной длинной тонкой ручкой. На округлом лезвии почти свежими густыми алыми каплями вязко растекалось небольшое количество крови.       Это тот топор, с которым папа набросился на меня тогда?.. замутнённым вопросом пронеслось в опьянённом разуме полусонного Чонвона. Тем не менее, в следующую же секунду кукольные глаза юноши широко распахнулись: ужаснувшийся своим мыслям, он вскочил с пола и на ватных ногах подскочил к двери. Чонвон не знал, сколько времени он просидел здесь в аморфном полусне — час, два… — но чаша его терпения лопнула, и не было сил больше оставаться в одиночестве.       Ему нужно было с кем-то поговорить.       Чонвон добирался до верха почти ползком. То и дело спотыкаясь на ногах, чьи колени, ослабшие, как пару часов назад, подкашивались, цепляясь за ступени добротной каменной лестницы даже содранными в кровь ладонями, что рассыпали по всему телу отвратительные мурашки при любом, даже малейшем соприкосновении с холодным материалом, он медленно поднялся и, стоя на четвереньках, толкнул дверь, ведущую в главный зал клуба.       Теперь все софиты и правда были не то что приглушены — нет, они оказались полностью выключены и задвинуты, опустив к полу свои крупные и маленькие головки. Барная стойка пустовала, не пестря удивительно приятными глазу неоновыми светодиодами; вазочки по обоим бокам от неё, обычно набитые закусками, были пусты. Лишь ненавязчивый холодный свет разливался над самым крупным подиумом, располагающимся посреди зала. Чонвон приближался к нему ползком: без сил остановившись у одного из многочисленных возвышений, тех, что поменьше, он зацепился пальцами за край и принялся наблюдать.       Хисын танцевал у шеста вполноги, лениво демонстрируя свои тонкие движения. Теперь он был одет чуть более закрыто, ограничившись чёрным топом с длинными рукавами, отделанным ненавязчиво тонкими плоскими рюшами по линии декольте, и тёмных расклешённых джинсах, подчёркивающих его длинные стройные ноги; на нём всё ещё были каблуки, но уже другие — теперь те сменились алой бархатной обувью на высокой толстой подошве.       Сонхун разместился на кресле впереди, теперь подобно зрителям, наблюдающим за выступлением молодого танцора, широко расставив крепко обтянутые джинсами ноги и слегка откинув полы своей кожаной куртки; его холодные тёмные глаза щурились на супруга через очки. Джеюн маячил где-то сбоку от Хисына, то и дело поглядывая в ярко светящийся экран телефона. Возможно, он переписывался с дочерью.        — …а потом я делаю бёдрами, — мягкий голос Хисына, устало-хриплый, приглушённо разносится в погружённом в сумерки помещении. В качестве демонстрации своих слов он кладёт руки на колени, описывая бёдрами в воздухе полукруг, чтобы оттопырить соблазнительно обтянутую джинсами задницу. — Обхватываю шест ногой, — мужчина слабо сталкивается каблуком с блестящим металлом шеста. — Прокручиваюсь на нём раз и остаюсь так, — мгновением позже он отталкивается от шеста. — На этом всё.       Он следует к краю подиума, мягко повиливая бёдрами, как кошечка. — Ну, как вам… Мой танец?       Сонхун отвечает не сразу. Неоднозначно прыснув с губ смешком, он задумчиво ведёт головой, расслабленно откинувшийся на спинку диванчика. — И ты снимаешь с себя всё, кроме трусов?       Хисын озадаченно хмыкает, прежде чем плюхнуться вниз так, что его длиннющие ноги торчат в позе лотоса. — Ну… да?        — Тебе не кажется, что это слишком откровенно?        — Слишком откровенно? — Хисын нежно усмехается, словно забавляясь над наивным высказыванием Сонхуна: будто он здесь старший, а не наоборот. — «Откровенно» — неуместное слово для стриптизёра.        — Я не говорил, что ты придумал плохой танец, — уклончиво отвечает Сонхун. — Я этого не говорил. Но в этот раз мне кажется, что это действительно слишком откровенно, — с нажимом выделяет мужчина, чем заставляет своего супруга звонко хихикнуть.       Фыркнув, Хисын задумчиво возводит глаза к потолку, сжимая притиснутые друг к другу подошвы каблуков; спустя пару мгновений его руки перемещаются на тонкие лодыжки. — Хорошо, твоя взяла, Хуни. Я подумаю, что можно изменить. Возможно, я уберу пару движений.        — Хотя бы нижнее бельё не снимай, — обтекаемо отзывается Сонхун. Хисын посмеивается над ним, прежде чем, дёрнув головой, ласково цокнуть языком:        — Хорошо, Хуни. Не буду. Эй, Юн, — он оборачивается к сгорбленной над телефоном фигуре Джеюна, что маячит сбоку и уже начинает мозолить глаза своими нервными похождениями. — Что ты думаешь…       В недолгом молчании Джеюн склоняет голову вбок, уставившись на гаджет в своих руках, словно раздумывает об очень важной покупке. После выпаливает:        — Как думаете, мне пойдёт белая майка без рукавов? Может, мне стоит купить пару таких, белых и чёрных, носить под дублёнку?        — Он не смотрел! — Хисын с досадой всплескивает руками, на что Сонхун лишь посмеивается, вскинув сильные натренированные руки, напряжённые вздувшимися бицепсами, чтобы сложить их на груди. — О, Боже, не надо их покупать! Эти майки-алкоголички или как их там…        — Почему? Лет десять назад я носил их!        — Делай что хочешь, — свирепо фырчит Хисын, всерьёз разозлённый тем, что его любовник не обратил никакого внимания на созданный им перфоманс. — Но знай, что я против! — забавно надувшись, он обиженно складывает руки на груди и скулит: — Это совсем не сексуально…        — Детка, я сейчас в такой майке, — Сонхун усмехается. — И ты говоришь, что это несексуально? — с уст Хисына доносится что-то, отдалённо напоминающее: «П-ф-ф…»        — Хуни, ты себя в зеркало видел? Ты в любой одежде будешь сексуальным, — младший задумчиво вскидывает глаза кверху. — Даже в мешок из-под картошки тебя наряди. Но я всё-таки против.        — Вот как, — глаза мужчины остро сверкают из-под узких очков в толстой тёмной оправе. — Тогда, может, снимешь её с меня?       Брови Хисына, аккуратно оформленные светло-русой, отдающей бордовым, подобно цвету вишнёвой колы, запутавшемуся в его волосах, оттенком, приподнимаются, собирая тонкие привлекательные морщинки на высоком светлом лбу. — Ах, так вот оно что, — его тон, растягивающийся сладким мёдом, вновь приобретает знойный протяжный оттенок. — То есть, тебе не хватило минета вчера утром и трёх раундов вечером.        — Мне всегда будет мало тебя, — Сонхун рычит, соскальзывая ближе ко краю дивана. — Иди сюда.       Он наклоняется, подаваясь широким корпусом и натренированной грудной клеткой вперёд, обтянутой полупрозрачной тканью майки, и Хисын, поменяв позу, ловко вскидывает одну из своих смехотворно длинных ног, правую, чтобы обернуть икрой крепкую шею Сонхуна и рывком притянуть его голову к своей промежности.        — Мило, — он сипло усмехается, своими острыми глазами наблюдая за тем, как сквозь майку мужчины выступают небольшие торчащие соски, облизывая на них губы, как на самую вкусную брошенную собаке кость. — Так на сколько ещё задержим Чону?        — На вдвое времени больше, чем вы планировали, — сиплый голос Джеюна гудит в его шею из прижавшегося к тонкой медовой коже рта. С полных уст слетает небольшое рычание, когда Хисын, закусив губу, тянет руку, чтобы обнять любовника за шею и прижать его полные уста ближе к своему горлу.       Он тихо смеётся. — Так и думал. Бедный… они с Бомгю столько всего повидали из-за нас. Боюсь даже представить, какого они теперь о нас мнения.       Прижавшись ртом к его промежности, Сонхун облизывает джинсовую ткань у ширинки, собравшуюся небольшой выпуклостью под штанами Хисына. — На самом деле тебе наплевать, верно?       Хисын хихикает; вздрогнув, он тянет плаксивый стон, когда Джеюн ласково кусает его за шею. — А-ах, д-да…       Сцена, развернувшаяся перед его глазами, выглядит пошло, и Чонвон, до боли сжимая зубами пухлую нижнюю губу, истерзанную в кровь, цепляется за подиум под его руками сильнее, почти до побеления костяшек. И сейчас ему бы по-тихому смыться, оставив своих старших наслаждаться друг другом, но он не может. Печаль, накапливающаяся с каждой секундой всё сильнее, что он сдерживал, давя в себе, теперь разом вырывается наружу, и, не в состоянии сдержать себя, он вырывается из своего укрытия, разражаясь громким истеричным плачем.        — Хисыни-хён… Х-хисыни-хён…       Ахнув, Хисын, чьи уши претерпевают и раздражение от громкого плаксивого скулежа, вырывается из объятий Джеюна и почти невольно отталкивает своей ногой разместившегося у его бёдер Сонхуна, разом повернувших голову к резкому источнику шума. И ахает, в ужасе прикрыв рот руками:        — Чонвони?..        — Хисыни-х-хён…       Чонвон скулит и всхлипывает, медленно перебираясь на четвереньках, пытаясь подползти к центральному подиуму. По его круглому припухшему лицу нещадно катятся слёзы, неслышно и безжалостно разбиваясь о грязный от чужих ботинок пол клуба и чертя за собой скользкий влажный след. Их так много, что солёная влага растекается под бьющимися о землю коленями в джинсах, вязкие сопли текут из носа, скапливаясь у контура маленьких губ, а каждый удар ладонями о пол посылает продирающую всё тело боль, разливающуюся по подрагивающим конечностям.        — Чонвон! — Хисын вскакивает и бегом срывается с возвышения. — Чонвон, осторожно, не поранься!       Мужчина спешно спрыгивает и, гулко приземлившись на каблуки, шипит от грубого соприкосновения с полом, отдавшегося в ступни болезненным укусом. Расстояние совсем небольшое, но Хисын, преодолевая его бегом, имеет неосторожность споткнуться, однако и это не останавливает его на пути к юноше: упав на худые колени, отдавшиеся на приземление глухим стуком, Хисын шипит, запнувшийся на грёбаных каблуках, однако продолжает путь уже ползком.       В его теле играет больше сил, несмотря даже на несколько накопленных за сегодняшний день интенсивных выступлений, поэтому он успевает добраться до Чонвона быстрее. Едва ли не столкнувшийся с младшим, он плюхается на задницу прямо перед ним и раскрывает руки, и Чонвон, захлёбывающийся слезами, наконец, падает в его объятия, роняя лицо к припухлой груди.        — Чонвони… — Хисын слегка раздвигает согнутые в коленях ноги и, когда Чонвон забирается между ними, крепче притискивает его к себе, прижимая чужую подрагивающую голову к своей узкой грудной клетке. — Чонвони, прости меня, я забыл про то, что ты здесь… Прости меня… П-пожалуйста, прости…        — Хисыни-хён, Хисыни-хён, — сбивчиво бормочет Чонвон на грани между шёпотом и немотой, пуская слюни, что ручьями стекают под плотный чёрный топ, безжалостно смешиваясь со слезами, на его грудь, однако истеричный голос то и дело прорезается, срываясь. — Почему… Что я делаю не так? Почему меня предали? Почему меня бросили?! Неужели я виноват в этом?        — Ты не виноват, малыш, — качает головой Хисын, прижавшись острым подбородком к его ярко-малиновой растрёпанной макушке. Худые длинные руки, обернувшие широкие плечи Чонвона, сжимают их крепче. — Конечно, ты не виноват.        — Хён, п-почему? Что со мной не так?..       И Чонвон закричал сквозь слёзы, что брызнули ручьями из его глаз. Истеричный крик мальчишки раздался на всё помещение, эхом отражаясь от высоких стен: он был настолько громок и пронзителен, что намокшая грудь Хисына сотряслась сильной вибрацией, заставившей его тело вздрогнуть.       Он сильнее притиснул Чонвона к себе, сжимая, словно тисками, и начал медленно и мягко целовать его волосы поверх взъерошенной макушки. Тихие неторопливые шаги, приближающиеся к сплетённым друг с другом фигурам, раздались за спиной. Хисын поднял голову и растерянно обернулся — Сонхун подошёл сзади, неслышно ступая подошвами своих тяжёлых ботинок; Джеюн маячил где-то за его плечом.       Но, стоило ему лишь немного отпрянуть от Чонвона, как его тут же дёрнули обратно: — Н-нет, Хисыни-хён… — рыдая, сипло выдавил Чонвон сквозь заикания. — Не оставляй меня… Не оставляй меня, не бросай меня, пожалуйста…       Выдохнув, Хисын вновь прижался губами к его волосам, и рыдания Чонвона разразились в его грудь с новой силой. …       Прошло немного времени.       Они перебрались на подиум, и истерика отпустила хорошенькую головку Чонвона. Теперь он лишь молчаливо плакал, тихо роняя слёзы и пуская сопли на до нитки пропитавшиеся влагой брюки Хисына и изредка всхлипывая, пока молодой танцор поглаживал разместившуюся на его коленях голову, мягко убирая яркие волосы с чужого лица.       Сонхун сидел напротив, рассеянно постукивая по полу возвышенности кончиками пальцев, а Джеюн разместился по правую руку от него, подперев рукой подбородок; их тела, сложившиеся в позе лотоса, делали их забавно похожими.        — Я люблю его, — вдруг бормочет Чонвон севшим голосом себе под нос, сам даже, кажется, не осознавая того, о чём говорит. — И меня это бесит. Раздражает. Ненавижу, тварь, — он постукивает кулаком по худому бедру Хисына. — Но ничего не могу с этим поделать.       Хисын рвано выдыхает. — Я знаю, малыш. Я знаю. Это нормально, — убеждённо отзывается он, кажется, скорее стремясь убедить в собственном высказывании себя, нежели юношу.       Помолчали. Спустя чуть менее пары минут Чонвон вдруг поднял глаза к Джеюну, возвышающемуся над полом почти прямо перед ним, чтобы спросить:        — Джейк-хён, а что случилось с мамой вашей дочери?       Ахнув, Джеюн потупляет глаза в пол. Он оказывается донельзя удивлён этим вопросом — впрочем, не он один: глаза Хисына широко распахиваются, а одна из толстых бровей Сонхуна удивлённо приподнимается.       Джеюн выдыхает сквозь сложенные трубочкой губы. — Она умерла, — наконец, бормочет он, с досадой скосив глаза вбок, чтобы не сталкиваться с удивительно любопытным взглядом Чонвона.        — Умер…ла? — переспрашивает юноша невинно. Джеюн мычит в подтверждение, никак более не показывая своих эмоций. — Моя мама тоже умерла, — Чонвон задумчиво сопит. — Может, и мне нужно отправиться за ней?..        — Эй, — Хисын слегка шлёпает его по плечу. По скудному проявлению эмоций на его усталом вытянутом лице невозможно прочитать беспокойство, однако в голосе опасение с лихвой теснится. — Чонвон, ты что несёшь? Ты мне это брось-        — А что такого? — Чонвон робко хихикает. — Я думаю, я не рождён для того, чтобы быть счастливым. Но если так, я приму свою судьбу. Знаешь, Хисыни-хён, смерть — это правило, которое нельзя нарушать…       Меж бровей Сонхуна залегает глубокая хмурая складка. — Он бредит? — осторожно спрашивает мужчина, коротко кивнув на Чонвона, мерно прикрывшего глаза. Немного погодя, Хисын невесело хмыкает.        — Мгм.        — Почему?        — А что удивительного? — молодой танцор криво усмехается. — Несчастен, вот и бредит.       А снаружи слабое сияние Луны бьётся в стены ночного клуба, готовое слиться с заливающим подиум мощным холодным софитом, и ветер подвывает у двери, заставляя охранника сжиматься, потирая плечи.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Поздним вечером Чонвон вернулся домой.       С подачи Хисына Сонхун подвёз его на машине, хоть юноша и упирался, протестуя принятию подобного решения, и утверждал, что закажет такси. Он знал, что каждый здесь был вымотан его присутствием, и ему не хотелось отягощать старших ещё больше, но Сонхун, Хисын и Джеюн утверждали, что не могли оставить его одного.       Какое благородство.       Обернувшись с передних сидений на прощание, Хисын поинтересовался, точно ли с ним всё будет в порядке, да и в глазах Сонхуна теснилось небольшое беспокойство. Прежде чем оставить Чонвона за пределами автомобиля, танцор подарил ему заботливый поцелуй в щёку.       Они с Сонхуном напоминали ему родителей. Чонвон усмехался этой мысли, перелезая через высокий порог автомобиля, чтобы в следующую секунду крепко встать ногами на землю. Инстинктивно он поднял голову: в распахнутое окно третьего этажа многоквартирного дома, высунувшись, дымил отец, недобро уставившись на него сверху вниз из-за ярко тлеющей во рту сигареты.       Ухмыльнувшись вновь, Чонвон миновал его грозный взгляд, звеня ключами в кармане помятой ветровки. Он впервые возвращался домой так поздно, а телефон оказался вконец разряжен около полутора часов назад, и он бы не удивился, если, включив его, увидал бы множество пропущенных от мамы и примерно столько же от отца.       Чонвон и не помнит, как поднимался в квартиру — кажется, он доехал на лифте. Ноги не держали, а ладонь отказывалась держать сомкнутые в руке ключи, отчего они едва не оказались выроненными в шахту лифта. Но, когда он наконец отворил дверь, бездумно слушая щелчки собственного ключа в замке, высокая крепкая фигура отца, заслонившая небольшие светильники коридорного потолка своими широкими плечами, выросшая прямо перед ним, его не удивила. Ёнгван, его отец, был зол, а Сынван, его мать, обеспокоенно маячила обесцвеченной макушкой где-то в проходе, совсем неподалёку, высматривая сына на пороге.        — Чонвон! — Ёнгван открывает рот, стоит лишь Чонвону захлопнуть за собой дверь и отбросить ключи на широкую обувную полку. — Время видел?! Двенадцатый час ночи! Где ты, извини меня, шлялся? — его широкие брови грозно и хмуро смыкаются у переносицы, внушая неподдельный страх. — На звонки наши с матерью не отвечаешь, на SMS тоже! Что за машина, на которой ты приехал? — он упирает длинные сильные руки в бока. — Почему ты ничего нам не рассказал, куда ты идёшь! А если бы с тобой что-то случилось? Что мы с матерью должны думать?!        — Чонвон, у тебя что, разрядился телефон? — осторожно вмешивается Сынван — её голос звучит издалека, будто сквозь воду. — Почему ты не предупредил, что он у тебя разряжается? Можно было написать мне или папе, чтобы мы не волновались…       Чонвон безэмоционально хмыкает. — Извините, — он сухо усмехается, откидывая рюкзак следом за ключами; позвякивающий стук намекает на то, что от неосторожного движения они, кажется, завалились за полочку. Ёнгван смеряет его взглядом раздражённо-обеспокоенно.        — Иди в свою комнату и ложись спать, ты никакой. Опухший вон весь, — мужчина сурово кивает в сторону коридора. — Завтра все вместе поговорим.       Но Чонвон безучастно качает головой. — Я не хочу спать, — он скидывает ботинки без помощи рук, одними носками ног, удивляя этим и отца, и замершую у двери в ванную мать, ведь никогда раньше не позволял себе такой расхлябанности. — Я не пойду спать.        — А что ты хочешь? Тебе надо лечь спать, завтра в школу- Чонвон, что ты делаешь?       Опустившись на колени, Чонвон вдруг обессиленно ложится на пол. Его корпус распластывается по линолеуму, на котором, холодном и грязном от ботинок у порога, напрягается и спина. Уставившись на замершего в изумлении мужчина снизу вверх, он начинает медленно повторять:        — Пап, я не хочу жить, — и снова, пока Ёнгван, ошарашенный, не успел и слова проронить. — Я не хочу жить, — и снова, и снова… — Мам, я не хочу жить, — и вдруг, резко закрыв лицо ладонями, переходит на звонкий крик: — Я не хочу жить, я не хочу жить, я не хочу жить!..        — Ч-чонвон! — Ёнгван теряется. Прямо перед ним, не в силах предпринять что-либо ещё, он грохается на колени у головы сына. — Что такое, что случилось? Что с тобой? Что ты делаешь?..       Поток бесконечных вопросов льётся рекой, но Чонвон, кажется, не осознаёт этого. Надрывая горло, он продолжает безудержно кричать о том, что не хочет жить, пока отец суетится над ним, не в состоянии предпринять хоть что-то, что могло бы его успокоить. А на дворе двенадцатый час ночи, и соседи, что уже скорее всего отправились спать, вероятно, скоро захотят стучаться к ним дверь, как к нарушителям покоя окружающих, пока двое взрослых, мудрых, наполненных жизненным опытом людей трясутся от своей беспомощности и беспокойства за невозможность что-либо предпринять над заходящимся в истерике девятнадцатилетним мальчишкой.        — Чонвон! — наконец, Ёнгвану удаётся силой поднять безвольное тело юноши с пола и, рывком притянув к себе, спрятать в своих объятиях. Слёзы из сухих глаз, стянутых прошлыми, пророненными на пол ночного клуба какой-то час назад, не идут, а крики из груди рвутся нещадно, деря горло подобно когтям дикого зверя. — Чонвон, сын, успокойся, пожалуйста!.. Чонвон, что случилось?        — Чонвон! — Сынван нависает над плечом супруга, опускаясь на колени, однако ей оказывает видна лишь макушка сына, прижавшаяся к шее мужчины. — Чонвон, сынок, пожалуйста, успокойся! Пожалуйста, не кричи! Всё хорошо, Чонвон, всё хорошо… О, Господи…       Она протягивает руку с зажатым меж тонких пальцев ладони свёртком Ёнгвану, обернув предплечье вокруг его крепкого тела, и тот хмурится: — Что это?        — Это плед, — сбивчиво шепчет она. — Укутай сына, у меня не хватит сил, чтобы его поднять. Я сейчас заварю ему чай.       Мужчина грубо выдыхает, пуская в подрагивающее плечо Чонвона дыхание, пропитанное сырым сигаретным дымом. — Сейчас. …       Родители смогли успокоить Чонвона спустя чуть более получаса.       Завёрнутый в пятнистый бежевый плед, ласкающий кожу мягкостью шёлковых ворсинок, юноша съёжился на диване и, молчаливо отпивая большими глотками, обжигающими горло и язык, из глубокой кружки горячий чай, категорично и упрямо качал головой на все вопросы, уговоры и любые попытки выведать причину его пугающего поведения.       В тот вечер от Чонвона так и не удалось добиться ни слова. Забрав кружку и плед, Ёнгван молчаливо отправился на кухню, чтобы вымыть посуду — его сдержанный вид не выражал беспокойства, однако хмуро сдвинутые к мясистой переносице брови целиком и полностью выдавали его нервозность, — а Сынван проводила сына до комнаты. Чонвон еле перебирал ногами, следуя за её нежной рукой, мягко придерживающей юношу за спину.       Конечно, женщина опасалась оставлять сына одного в его комнате, но в эту ночь Чонвону был просто необходим крепкий здоровый сон. Осторожно забрав у него плед, женщина прижала предмет постельного белья к своей груди и аккуратно закрыла за собой дверь. На щелчок Чонвон не обернулся: угрюмо закинувший рюкзак на полочку в столе, невысоко нависающую над полом, он обессиленно прошаркал носками по гладкому холодному полу и, вновь опустившись на него, прижался щекой к линолеуму и тут же провалился в дремоту. …       Сынван заглянула в его комнату после принятия душа. Вставать на работу нужно было чуть менее чем через пять часов, но женщине казалось, что сегодня ночью, после всех пережитых потрясений, ей не представится возможности заснуть.        — Чонвон? Чонвон, просыпайся… Почему ты спишь на полу? Ты не должен спать здесь, — мать потревожила его сон, мягко тормоша Чонвона за вытянутое на полу предплечье. — Вставай, давай пойдём в кровать.       Длинные ресницы, слипшиеся из-за осыпавшейся тёмной туши, рисующей круги под глазами, дрогнули, и вскоре веки слегка приоткрылись. Сон не смог до конца покинуть хорошенькую головку Чонвона, но юноша последовал за женщиной, поддаваясь её движениям, подтягивающим его за плечи, и сонно уселся на пол, прислонившись плечом к бортику кровати.        — Мам… — пролепетал Чонвон себе под нос, изо всех сил подавляя зевок. Он продолжил, стоило лишь услышать сорвавшееся с уст женщины заинтересованное мычание. — А папа завтра весь день на работе, как всегда, да?        — Нет, — Сынван покачала головой. — Он уезжает только на вечернюю смену. Я буду на работе, как обычно, но ты можешь поговорить с ним, если тебе так нужно. Думаю, он как обычно проведёт весь день за документами, в своём кабинете, — с сожалением выдохнула она, и Чонвон понятливо покивал. — В школу можешь не идти, если хочешь — я тебя отпрошу.       Необдуманная улыбка тронула уста Чонвона. — Спасибо, мам… Спасибо.       Женщина целомудренно кивнула. — Пожалуйста, Чонвон. А теперь поднимайся и ложись в кровать, пожалуйста. Не лежи больше на полу, он холодный, да ещё и грязный сейчас.        — Мгм, — через силу пробормотал юноша. — Хорошо.       Привстав на дрожащих ногах, он расслабленно завалился на кровать. Цветастая макушка мерно опустилась на заботливо взбитую матерью подушку, так, словно его больше ничто не тревожит, и спустя недолгое время торчащие ноги очаровательно спрятались, подсунувшись под скомканное одеяло.       Неслышно выдохнув, Сынван трогательно покачала головой. — Мой милый Чонвон, что же произошло?..       Но Чонвон уже её не слышал. Поддавшийся расслаблению мышц на мягкой кровати, он, наконец, заснул.

⊹──⊱✠⊰──⊹

       — Отец?..       Чонвон помнил слова матери о том, что Ёнгван скорее всего проведёт всё свободное время своего всё-равно-рабочего дня в своём кабинете, перебирая бумаги и разбираясь с ошибками в отчётах молоденьких неопытных следователей, только-только вступивших на службу после окончания университета. Удивительно, как чётко в его полусонной голове посреди ночи отпечатались слова женщины.       Теперь мальчишка, наспех переодевшийся в свободную домашнюю рубашку, чей боковой шов был слегка разорван и размохрился торчащими нитками, и шорты, стоял перед столом отца. Сухие чёрствые пальцы господина Ян мягко стучали по кнопкам клавиатуры, наплыв кожи век вокруг маленьких маслянистых глаз всаживал их ещё глубже.       Однако, отвлёкшийся на голос сына, мужчина тут же поднимает голову, словно бы не мог дождаться этого разговора и даже нервничал перед лицом мальчишки.        — Что такое, Чонвон? — он опускает мозолистые подушечки пальцев с клавиш. — Ты хочешь поговорить о том, что произошло вчера вечером?       Чонвон тушуется под его взглядом. Становится неуютно, и вкупе с липкостью его тела, за более чем двадцать четыре часа не обмытого душем, и скопившимся у подмышек неприятным, остро-сладковатым запахом пота после сна пытливый липкий взгляд вызывает бьющее по ногам желание сбежать. И, тем не менее, юноша противится этому чувству, настойчиво перебарывая глупую тягу смыться прямо у отца из-под носа. Выдохнув, он тяжело сглатывает, цепляясь пальцами одной руки за другую перед собой:        — Отец, я готов рассказать тебе про человека, который уже несколько лет торгует наркотиками.       С уст Ёнгвана срывается вопросительный звук, больше похожий на тихий возглас или изумлённое мычание. Колёсики продавленного тяжёлым весом кресла глухо поскрипывают по полу, когда он слегка отталкивается ногами от компьютерного стола, чтобы предоставить своему взору большую часть смущённо сжавшейся фигуры Чонвона.        — Что ты сказал?        — …я хочу рассказать тебе про человека, который торгует наркотиками и зарабатывает на этом, — повторяет Чонвон тихо, но настойчиво.       Он ожидает совершенно любую реакцию — любую, кроме раздавшегося над головой хриплого смешка, что довольно быстро перерастает в хриплый смех, короткий, но достаточный для того, чтобы внутри всё сжалось, покрылось щекочущими остатками пепла сгоревшей надежды.        — Ты говоришь, — вскинув руки, Ёнгван упирается локтями в подлокотники кресла; на его сильных широких бицепсах под новенькой домашней футболкой играют мускулы. — Про своего дикого уголовника, я правильно понимаю?       Чонвон крупно вздрагивает, как от удара электрошокером, его плечи обессиленно опускаются. — Ты говоришь про Чон- Про Джея? — хмыкнув, господин Ян коротко и убеждённо кивает. — Но как ты узнал?        — Чонвон, сынок, — кажется, лицо мужчины атакует действительно пропитанная искренним удивлением насмешка. Теперь он вскидывает руки, чтобы сложить их на груди. — Помнишь, что я говорил тебе, ещё когда он гнал на машине двести десять, подвергая тебя опасности? Ты не обманешь родителя — родителю всегда всё понятно. Ты думаешь, я не знал, что мой сын — гей, связался с каким-то торчком?        — Но почему… — Чонвон лепечет себе под нос, не в состоянии придать силы голосу. Тем не менее, мужчина улавливает своим острым слухом каждое его слово. — Почему ты не сказал мне? Почему ты не сказал, что всё знаешь?       Ёнгван качает головой. — В этом не было смысла. Я пытался предупреждать и предостерегать тебя, Чонвон, но ты меня не слушал. Ты, кажется, влюбился в него без памяти, и был виден тот момент, когда он ответил тебе взаимностью. Ты действительно расцвёл, как внешне, так и внутренне: у тебя улучшилось настроение, оценки… Даже если ты сам этого не замечал, поверь, внешне было очень заметно. Поэтому я решил отступить: пока он не пытался подсадить тебя на эту дрянь, я не препятствовал вашим отношениям. Я только осторожно наблюдал издалека, хоть ты этого и не замечал. Я ждал, пока в реальных отношениях с наркоманом ты поймёшь, что это ни к чему хорошему не приведёт, — окончив небольшой монолог, он выдыхает, стараясь восполнить небольшую нехватку воздуха полной грудью. — Видимо, наконец-то ты понял.        — Так ты… не против того, что я — гей?        — Меня это мало волнует. Возможно, я бы думал об этом больше, если бы ты не выбрал себе гориллу в качестве спутника жизни, — Чонвон ахает от грубых слов. — Но так получилось, что ты вынудил меня думать о нём гораздо больше. Так что случилось? — Ёнгван буравит его взглядом исподлобья со всей серьёзностью. — Как он довёл тебя до такого состояния?       Кадык Чонвона нервно дёргается от того, как болезненно он сглатывает скопившуюся во рту слюну. Кажется, его отец, при всём своём пытливом уме, не догадался о том, что виновным в том ужасном событии, произошедшем с ним чуть более года назад, оказался Джей. Неудивительно: не успело расследование начаться, как Чонвон попросил отца закрыть дело. Он считал, что поиск виновного просто не имеет смысла, ведь от этого ему не стало бы легче, и, как Ёнгван ни сопротивлялся, в конечном итоге он поддался на уговоры сына и закрыл дело, так и занявшись им как следует.       А что теперь?        — Он оказался плохим человеком, — рвано выдыхает Чонвон, стараясь придать голосу, дрогнувшему на половине пути, ровный тон. — Он вымотал меня, я больше не мог находиться рядом с ним и быть с ним. Мы расстались, — юноша крепко сжимает губы, силясь сдержать слёзы. — Я люблю его и знаю, что ещё долго не смогу отпустить, но я понимаю, что он тянет меня на дно.       Ёнгван пытливо оглаживает его фигуру сверкающими суровым тёмным блеском глазами. Кажется, в его голове одна за другой сменяются мысли, и невозможно подобрать какую-то одну, чтобы высказать успокаивающие слова, сейчас так нужные его сыну. Выдохнув, он вытягивает руку, прежде чем поманить Чонвона пальцами:        — Ну иди сюда.       Вздрогнувший, юноша медленно обходит стол, после чего Ёнгван вытягивает руки, и Чонвон оказывается успокаивающе приобнят за поясницу удерживающими его сильными, пусть и чёрствыми от работы, но всё же успокаивающе тёплыми руками.        — Отец, я не хочу жить, — просто говорит Чонвон. Тут же господин Ян весь подбирается. — Я понял, что, по сути, жизнь ничего не делает, кроме того, что просто забирает у нас то, что нам дорого. Рано или поздно всё, что приносило нам радость и успокоение, мы потеряем. Мы будем терять, пока не умрём сами. Я просто вспоминал о том, сколько меня уже предавали… Возможно, в том, что я так сильно привязываюсь к людям, есть и часть моей вины? Может, они были правы? Это со мной что-то не так?        — Любовь вскружила тебе голову и сделала тебя совершенно беспомощным, Чонвон, — господин Ян смотрит на сына из-под нависших бровей. — Я не успел заметить, как ты проникся такими глубокими чувствами к этому бессовестному уголовнику, но он крутит тобой, как хочет. А ты поддаёшься, потому что стоит кому угодно проявить к тебе малейший интерес и заботу — ты начинаешь подставлять вторую щёку, позволяешь себе унижаться, лишь бы добиться внимания со стороны того, кому на тебя наплевать. Ты наделяешь людей качествами, которых у них нет.       Ты наделяешь людей качествами, которых у них нет. Чонвон крепко сжимает зубы, что, кажется, ещё мгновение — и он сможет услышать хруст трескающихся и ломающихся друг о друга коронок.        — Честно говоря, я думал об этом практически всю ночь, — признаётся мужчина, прижимая чужое тело к себе объятиями поближе. — Я уже догадывался, что дело в нём, и хотел сделать с ним всё, понимая, какую боль он тебе причинил: закатать в бетон или намотать тряпку на палку, отхлестать его по хребту, чтобы было больно, но синяков не было. Был готов и просто убить, но, ты знаешь, это не наши методы, — Чонвон с трепетом кивает. — Поэтому я решил сделать так, как хочешь ты. Хочешь, чтобы я его посадил? Я получу ордер на обыск его дома и посажу за употребление и распространение наркотиков…       Хмыкнув, Чонвон выдыхает. На самом деле, он знает, что уже принял решение. — Нет, я ничего этого больше не хочу. Давай просто оставим его, — немного подумав, добавляет. — Оставим навсегда. К нему всё вернётся. Лучшее наказание для него — то, кем он сам является.        — Ты уверен?       Будто бы немного задумавшись, Чонвон слегка медлит, прежде чем выдать чёткое и уверенное: — Да.        — …хорошо, — наконец, выдыхает господин Ян. — Как тебе будет угодно, Чонвон. Но знай, что я всегда рядом и ты можешь обратиться ко мне за помощью.       Чонвон слабо улыбается ему, прежде чем согнуть ноги, слегка присев, чтобы сделать объятия более удобными. — Я очень благодарен вам с мамой за всё то, что вы для меня сделали. Я хочу, чтобы вы всегда об этом знали.       Он обнимает отца за шею, прижавшись к нему, грубый мужской голос гудит юноше в плечо. — Пустяки. Это меньшее, что я мог сделать, Чонвон. Просто помни, что мы всегда рядом. У тебя всегда будет место, куда ты сможешь прийти, даже если никого больше не будет рядом.       Чонвон опечаленно улыбается, умиротворённо прикрывая глаза. Всегда.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      У него уже всё готово.       Чонвон слабо упирается краснеющими от стимуляции ладонями о раковину, склоняя голову вбок. В отражении на гладкой поверхности зеркала румяное юношеское лицо оттенено обрамляющими его недавно выкрашенными в чёрный ухоженными блестящими волосами.       «Не перекрашивай волосы, котёнок. Они у тебя такие красивые.»       «Чонвон, на будущее, капитану полиции не пристало так остро реагировать на флирт преступников и ходить с малиновыми волосами.»       Чонвон усмехается, расслабленным движением склоняя голову вбок, к правому плечу. Удивительно, как легко ему удалось удовлетворить желание одного и вместе с тем разрушить наслаждение другого. Получается, он убил двух зайцев одним выстрелом?       На телефоне, опасно балансирующем на краю недавно обновлённой керамической раковины, на паузу поставлен трек, чей проигрыш заранее выставлен на повтор. Одним лёгким движением Чонвон нажимает на экран, и с его подачи треугольник на дисплее телефона сменяется двумя светлыми полосками. Знакомый мотив его любимой песни начинает отбивать ненавязчивый размеренный бит. Чонвон помнит, как в больнице, лёжа у Джея на коленях, проснулся под неё же — «Why'd You Only Call Me When You're High?», нежно напеваемую Хисыном.        — Отражение в зеркале говорит мне, что пора домой, — тихонько напевает Чонвон, пялясь на движения губ своего отражения в зеркале. Кажется, Сону даже как-то упоминал о том, что младшенький неплохо поёт. — Но я ещё не закончил, потому что тебя нет рядом, — подпевает юноша в такт мелодии, всё так же склонив голову вбок. — Когда я только пришёл сюда, я вроде бы видел, как ты уходишь с туфлями в руках. Определённо мне в очередной раз приснилось, что я случайно встретился с тобой…       Чонвон поправляет сложенный вдвое маленький квадратный листочек на другом конце раковины, убедившись, что у него нет шансов упасть в воду, а после наклоняется к наполненной почти до краёв ванне. Рукой, на указательном пальце которой поблёскивает алое кольцо от PANDORA, всё ещё настолько чертовски дорогое ему, коснувшись водной глади, что тут же покрывается мелкой рябью под его напором, юноша прихватывает зубами нижнюю губу; немного остыла за это время, но ничего.       Слегка поправив пояс собранной гармошкой на тонюсенькой талии чёрной толстовки с забавным принтом, Чонвон поднимает ногу — босая ступня отрывается от холодного кафельного пола с забавным звуком «чпок», — а после медленно опускает её в ванну, наощупь пробегаясь пальцами по дну. Убедившись в том, что он ровно стоит, Чонвон опускает в воду, чей уровень моментально поднимается к краю бортов под его воздействием, вторую ногу и, оказавшись в ней, наконец, садится.       Хлынувшая на его тело вода тут же пропитывает промокшую до нитки одежду. Его и так широкие спортивные штаны вздуваются, тем временем как толстовка, напротив, прилипает к телу, присасываясь к согнутому торсу отвратительным вязким осадком. Чонвон морщится: ощущения влаги на одежде всегда были для него одними из самых неприятных, а теперь, когда они облепили всё его тело, ему и впрямь хотелось сбросить с себя эти тяжёлые ткани.       Ему требуется небольшое количество времени, чтобы привыкнуть к отягощающей его тело мокрой одежде. Когда удаётся немного согреться, Чонвон облегчённо выдыхает, так, словно бы только что узнал свою положительную оценку за сложный тест по математике или что-то вроде того. Он улыбается: уголки губ сами расплываются в снисходительной улыбке, когда Чонвон тянется через бортик ванной, чтобы взять с железной тумбочки рядом остро заточенный кухонный нож.       В их полочке с отсеками под столовые приборы обычно покоилось три ножа: тупенький, с потёртой чёрной ручкой, чуть более тонкий, с деревянной, и, наконец, самый остро заточенный, с ручкой из того же материала, что и лезвие, только, конечно, более плотной — забавный контраст. Чонвон хватает нож за ручку и тянет его к себе, вновь возвращаясь в ванную — его движения возмутили покачивающуюся волнами тёплую воду, обдающую грудную клетку.       Чонвон вертит нож в руках некоторое время, словно видит его впервые. Он усмехается; мысли посещают воспоминания о том, как сегодня утром он поднёс к виску оставленный на тумбочке у входа в квартиру пистолет отца — что поделать, служба, — но так и не решился выстрелить, напуганный мыслью о смерти от пули.       Слегка выдохнув, Чонвон задирает вздувшийся рукав насквозь промокшей толстовки, обнажая нетронутое тонкое белое запястье, под молочной кожей которого тянутся реки синих вен. Он никогда не занимался самоповреждением глубже едва заметных кровавых царапин на коже, и сейчас немного не уверен, но нож острый — да, он действительно острый, о который возможно пораниться, лишь коснувшись случайно его лезвия.       Чонвон сжимает зубы, прежде чем нанести небольшой, но сильный удар по коже. Не завалившееся вбок лезвие стоит ребром, чётко и быстро разрезает мягкие ткани — возможно, всё благодаря вложенной в движение силе. Кожа раскрывается моментально: на свежем шраме сквозь неё выступают, как большие рубины, крупные бусины жидкой алой крови. И Чонвон не знает почему, но он улыбается.        — Больно…       Юноша расслабленно откидывается спиной на стенку ванны, заслоняя всё её пространство своими широкими плечами, удерживая нетронутой мучимую им левую руку; да так, что, кажется, всколыхнувшаяся из-за его ворочаний вода слегка выплёскивается за бортики, неслышно ударяясь о кафель и расплёскиваясь на нём. Дрогнувшая от движения, в короткое мгновение одна из пяти капель не выдерживает собственного веса и скатывается, чертя за собой кривую дорожку, моментально высыхающую и выцветающую из алого, впитывающегося в кожу.       На лице Чонвона рисуется обнажающая грязно-светлые зубы слабая улыбка. Он думает, что кровь, плывущая по его руке, удивительно напоминает кровавые слёзы.        — Знаешь, хён, — бормочет он задумчиво себе под нос, после чего вытягивает руку вверх, с неприкрытым любопытством рассматривая кольцо, посверкивающее на пальце. — Теперь моя дорога закончена. И я рад, что ты всегда помогал мне, — легонько склонив голову к левому плечу, Чонвон выше заносит нож над запястьем. — Помогал мне поступать правильно. Но тебе следовало стараться немного больше…       Кап. Кап. Кап.       Удар острия ножа по запястью широко раскрывает кожу, словно полы куртки на молнии. Кривой шрам рассекает его запястье, моментально наливаясь густой алой жидкостью. Кровь ручьём стекает по руке, скапливаясь в постепенно бледнеющей подрагивающей ладони, и марает трясущиеся, невольно согнутые над водой пальцы, окрашивает по капле ванну, растворяясь в воде яркими вспышками алых фейерверков одна за другой.       Чонвон сжимает губы. Он чувствует, как голова начинает нещадно кружиться, с каждой секундой всё сильнее утягивая за собой в пучину рвущейся наружу боли и печали — ему знакомо это чувство, но, уже давно забытое, сейчас оно хлещет на него с новой силой так же, как из созданной собой же раны хлещет кровь. Чонвон кричит: вскинув руку, он в последний раз наносит по своей руке удар, теперь уже вдоль вены, полоснув остриём ножа тут же широко раскрывшуюся вертикальную линию.       Свежие шрамы сливаются, собираясь в один кривой ломаный узор, позволяя алой жидкости, сейчас же окрашивая воду в красный цвет, нещадно течь и литься рекой. Полуприкрытыми в забвении глазами Чонвон видит, как его предплечья покрываются тонкой плёнкой оседающей на коже окрашенной воды, остывшей ещё больше, чем тогда, когда он только забрался в неё.       Нож выпадает из его ослабленной руки, со звонким стуком, резанувшим по ушам, прочертив за собой тонкий, но яркий след по лаконично бежевому кафелю. Силы разом покидают юношу: не пытающийся хвататься за них, эфемерно ускользающих от него, Чонвон сползает по стенке ванной глубже в воду, не в состоянии держаться в сидячем положении.        — Как же… — безэмоционально и тяжело сипит он. — Больно…       Его левая рука соскальзывает с бортика ванной, расчертив пятернёй густой и яркий кровавый след, очаровательно контрастирующий с до блеска вычищенной керамической белизной.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Тонкий стук в дверь разносится по квартире тихо, всё больше утопая в каждой из самых дальних комнат. Джей обеспокоенно опускает голову, топчась на месте перед квартирой, в которой проживает Чонвон со своими родителями. Сам он был здесь уже давненько, но и расположение комнат, и этаж, и номер — всё, всё помнит наизусть.       Чонвон не отвечал на его звонки и даже не заходил в диалог, чтобы прочитать более двух сотен написанных Джеем за это время сообщений. Джей знал: он зол, он ранен и обижен, даже если не хочет заблокировать его номер — возможно, просто не хватает сил. Он склоняет голову вбок, долбясь в дверь на пороге его квартиры. В подъезд прошмыгнуть не составило труда — повезло, кто-то из соседей ждал детского врача, — а вот ключей у него, конечно, никогда не было, оттого и не представлялось возможности просто так ворваться к Чонвону. Да и врываться не хотелось, поэтому он стучался с периодичностью в каждые двадцать секунд, надеясь найти в своих попытках хоть малейший успех.       Возможно, Чонвон в это время мог бы быть не дома, но Джей знал его расписание от и до и был в курсе того, чем младший обыкновенно размеренно занимается по выходным. Извиниться, извиниться… Попробовать поговорить ещё раз, даже если придётся просить прощения ещё сто раз, стоя на коленях и целуя руки. Джей встряхивает головой, сгоняя с себя наваждение и потирая плечи, покрывшиеся мурашками от подъездной прохлады. Дверь по-прежнему никто не открывает.       Джей кривит губы. Ему не кажется, что капитан полиции обладал бы такой опрометчивостью и неосторожностью, однако рука тянется к дверной ручке быстрее, чем он успевает это осознать.        — Надо попробовать… А вдруг реально не заперто?       Опустив ручку вниз до упора с тихим щелчком, юноша прикладывает чуть больше усилий, чтобы толкнуть дверь, и его сердце пропускает трепетный удар, когда она, наконец, поддаётся. Лицо Джея искажается в удивлённо-радостном выражении, а ноги почти перепрыгивают через невысокий порог, чтобы застрять у двери Чонвона и там же остановиться, слегка вздрогнувши от резко захлопнувшейся за ним тяжёлой дубовой двери.        — Чонвон?.. Чонвони, котёнок мой!.. Ты здесь? Извини, дверь была не заперта, я… — кличет он, сбивчиво оправдываясь, переминаясь с ноги на ногу на пороге. — Я просто пришёл поговорить! Чонвон, ты дома?..       Слегка сощуренные глаза избегают поблёскивающего на полочке в длинных ярких лучах закатного солнца, просачивающихся сквозь большое светлое деревянное окно в кухне, пистолета. Джей кривит губы: надежда на то, что Чонвон окажется дома — но почему тогда дверь не заперта при полном отсутствии хозяев квартиры?.. — улетучивается так же быстро, как и возвращается, позволив сердцу радостно пуститься вскачь, когда краем глаза он цепляется за горящий свет в, кажется, ванной.        — Чонвон?..       Однако, стоит лишь по длинному коридору разнестись радостному оклику, как спустя короткое мгновение внутри Джея всё переворачивается. Сердце замирает, словно покрывшееся недвижной коркой льда, а лицо искажает гримаса ужаса. Из-за высокого бортика ванной безвольно торчит согнутая в запястье рука, предплечье которой, окрашенное в бледно-красный оттенок, обрамляет знакомая большая чёрная толстовка. Это его толстовка, которую Чонвон спустя чуть более полугода их отношений забрал себе и больше не вернул.        — Чонвон!       Джей срывается в чужую ванную комнату с оглушительным криком, напрочь позабыв даже о том, чтобы скинуть на пороге ботинки. Ноябрьская грязь и слякоть нещадно марают недавно вымытый пол коридора, оставляют собой отпечатки ботинок, когда Джей бегом достигает небольшой комнаты с настежь распахнутой дверью и замирает на пороге, застывает, как вкопанный, не в силах вымолвить и слова.       Бездыханное тело Чонвона покоится в окрашенной кровью помутневшей воде.       Его левая рука больше напоминает кровавое месиво, нежели то, что когда-то было тонкой, нежной, бархатистой и до странного приятной на ощупь кожей предплечий, которую Джей зацеловывал в постели, лаская краснеющего Чонвона своим теплом. Бортики ванны, покрытые изнутри тонкими неровными отпечатками, криво наползающими друг на друга, создают иллюзию последних попыток спрятаться от невыносимой физической боли, цепляясь за медленно, по крупицам ускользающую жизнь, но его мертвенно-бледное лицо словно оттеняет валяющийся на полу нож, чьё остро заточенное лезвие покрыто тонким слоем юношеской крови, парой капель разбившейся о кафель.       Джей теряет дар речи. Его рот безвольно открывается, словно ему хочется что-то сказать или прямо сейчас закричать во весь голос, но истошный вопль не может продраться сквозь вставший в горле ком.       Его сердце пропускает удар, когда запачканные пальцы правой руки Чонвона, той, что ближе к нему, дрожат, и младший юноша приоткрывает глаза, через силу подняв дрогнувшие веки.        — …Чонсон, — он узнаёт Джея, широко распахнувшего глаза, сквозь призму одурманившей его голову боли и пелену слёз, застлавшую взор. — Т-ты пришёл.       Чонвон тихо закашливается — только теперь становится виден тонкий красный контур, обрамляющий его рот, — и Джей отчего-то резко приходит в себя. Бросившись к ванне, он рывком наклоняется вперёд; сильные руки одним махом вытягивают Чонвона, чьё тело в несколько раз тяжелее из-за отягощающей его одежды, и опускают на чужие бёдра после того, как Джей грохается на колени. Его ноги промокают, расплескавшаяся из ванной вода мочит свитшот и марает дорогие брюки — к чёрту всё, он безжалостно скидывает прямо на кафель забрызганные красными каплями воды очки, прижимая тело Чонвона к себе.        — Чонвон! — он кричит слабо шевелящемуся Чонвону на ухо, сжимая его поясницу крепче. Собравший последние силы, медленно иссякающие в умирающем теле, чтобы хмыкнуть, Чонвон слабо улыбается:        — Хён… Ты снова поднял меня. Я уже так давно этого не ч-чувствовал… Как ты кружил меня… Помнишь?        — Чонвон! — Джей трясёт его, брызжа слюной прямо в хорошенькое, до боли любимое лицо; в маленьком душном помещении густо воняет кровью. — Что ты сделал?!        — Я… Я вскрыл себе вены, — сипит Чонвон. Глаза Джея широко распахиваются, он прижимает безвольное тело ещё ближе к своему торсу в попытке унять безудержно трясущиеся руки. — Но мне показалось, что этого будет недостаточно для того, чтобы умереть, поэтому я добрался до ножа и потом в-всадил его себе в живот, — с уголка его губ срывается густая струйка, стекающая по подбородку, когда Чонвон раскрывает их в десневой улыбке, показывая разукрашенные кровью зубы. — Я-я не знаю, как я ещё жив. Наверное, это для того, чтобы мы с тобой встретились в последний раз.        — Нет! — резко срывается с губ Джея истошным криком. Только теперь он замечает небольшую плоскую дыру, проделанную ножом в его толстовке, и растёкшееся в районе плоского живота Чонвона тёмное пятно. — Нет, Чонвон, подожди! Я-я сейчас вызову скорую, они тебя спасут, всё будет хорошо…        — Скорую?.. — Чонвон насмешливо улыбается, словно невольно растягивая губы слишком широко. — Зачем? Чтобы они констатировали мою смерть?        — Нет, Чонвон, нет, — Джей лихорадочно трясёт тело юноши, безвольно распластавшееся у него на коленях, его дыхание сбивается, а грудная клетка ходит ходуном. — Нет, слышишь, нет! Даже если ты никогда больше не будешь со мной, я не позволю тебе умереть!        — Знаешь, хён, — тихо лепечет Чонвон себе под нос, словно бы и не намеренный реагировать на слова Джея. — Я держусь из последних сил. Держусь, чтобы не заснуть, — лицо Джея искривляется в выражении изумлённого отчаяния, раскрытые губы обнажают плотно сжатые друг с другом зубы. — Мне всё-таки было интересно узнать, почему ты меня не любишь, — Джей застывает: ему будто обухом по голове даёт. — Я думал об этом, пока резал себя, и в голове был только один вопрос: почему? И теперь я хочу тебе его задать, пока я ещё могу, — Чонвон тянет мягкую улыбку, его изрезанная рука безвольно свешивается с колен Джея. — Почему?       Глаза Джея наполняются слезами. Теперь кровавые капли на теле юноши, мелькающие, как яркие огни фонарей или фары автомобилей, размываются под натиском собирающейся у нижних век горькой пелены.        — Чонвон…        — Ты не скажешь мне, да? — шепчет Чонвон. — Жаль. Значит, моя смерть будет напрасной. Но я всё-таки люблю тебя, — он мягко прикрывает глаза, тоже наполненные слезами, хрустальными каплями цепляющимися за длинные пушистые ресницы, и улыбается. — Я люблю тебя, ты это знаешь?        — Чонвон, — шепчет Джей на грани между шёпотом и немотой, громко всхлипнув, и падает головой на грудь Чонвона. — Чонвон, Чонвон… — беззвучно повторяет он, как мантру.        — Чонсон, — Чонвон пытается сжать губы, но у него не хватает сил привести их в иную форму, кроме улыбки. — Ты знаешь это?       Джей рвано выдыхает в его раненный лезвием ножа живот. — Знаю…        — Знаешь, — Чонвон улыбается, обнажая зубы. Перед наполовину укрытыми мертвенной пеленой глазами маячит светло-бежевый потолок родной квартиры, теснящий в себе узор под мрамор. — Это хорошо, хён. Я тебе верю, — он слегка шевелит рукой, согнутой в локте, чтобы она упала аккурат на грязно-светлую макушку Джея. Поддавшийся тёплому прикосновению, старший вскидывает голову, и юноша улыбается, глядя в его лицо, полное слёз. — Почему ты плачешь? Хён, ты ведь ненавидишь эту песню, — он слабо усмехается. — Да? Она играла здесь всё время, и даже когда ты пришёл.       Джей крепко сжимает зубы, глотая катящиеся по его лицу слёзы. Только сейчас до него, одурманенного запахом крови и умирающим телом Чонвона перед собой, доносятся биты любимой песни Чонвона. Младший улыбается:        — Хочешь, я спою тебе, родной? — он силится прислушаться к моменту и, уловив ритм, усмехается. — А, в-вот оно, — из его рта выплёскивается небольшая струйка крови, и Чонвон кряхтит, потревоженный раной в животе.

Сейчас три часа утра, И я пытаюсь заставить тебя передумать. Оставил тебе несколько пропущенных звонков, И на мое сообщение ты отвечаешь: «Почему ты звонишь мне только когда пьян?»

      С каждым пропетым хриплым высоким срывающимся голосом словом сквозь толстовку Чонвона хлещет кровь, растекаясь вязкой лужей по полу. Лицо Джея искривляется в выражении болезненного безудержного отчаяния, солёная влага разъедает лицо Чонвона перед его глазами.        — Знаешь, о чём я подумал, родной? — сипит Чонвон, протянув руку, которая тут же оказывается беспомощно обёрнута чужой ладонью, чтобы коснуться впалой щеки Джея. — Ты всегда помогал мне — помогал поступать правильно, — вновь повторяет он слова, только теперь сказанные уже не в пустоту. — Но тебе следовало стараться немного больше.        — Котёнок…       Чонвон улыбается, испуская слабый, почти неслышный смешок, когда его тело оказывается больше не в состоянии сопротивляться. — Там, на раковине, есть записка, — он слегка кивает. — Прочитай её. Чонсон, я тебя люблю.       И его голова безвольно падает набок, с застывшим выражением узкой улыбки на лице и затянутых мёртвой пеленой глаз.        — Чонвон! Чонвон, нет, Чонвон! Чонвон!       Джей отчаянно кричит, сжимая холодную руку Чонвона, застывшую на его щеке. Мозолистые пальцы, скользящие попавшей на них влагой от мокрой одежды Чонвона, нащупывают выпуклое кольцо, покоящееся на его указательном пальце. Крови было так много, что он даже не заметил поблескивание рубина в замаранной тонкой красной плёнкой оправе.        — Чонвон! — он падает на грудь Чонвона, сотрясаясь в рыданиях. Ухом пытается притиснуться к груди как можно ближе, чтобы уловить хотя бы слабенький, совсем мимолётный удар биения чужого сердца, но не обнаруживает ничего, кроме гула в собственных ушах. — Чонвон… Чонвон, зачем ты это сделал? Как я теперь без тебя?..       Джей плачет, и его широкие плечи сжимаются, а осипший голос гудит всхлипами. Грудь разрывается судорожно громкими вздохами, когда он с ужасом понимает, что разговаривает с уже мёртвым телом Чонвона, что держит в руках уже бездыханное тело Чонвона — его пустую оболочку, милого юношу, который продолжал любить его несмотря на чудовищный поступок, совершённый им. И умер у него на руках.       С угла раковины торчит кончик сложенной вдвое записки, о которой говорил Чонвон. Перекрывающая свет, она отбрасывает длинную полупрозрачную тень на окровавленный кафель. Вскинув голову кверху, Джей рывком хватает бумагу и разворачивает её, жадно ища глазами знакомый почерк. Предсмертная записка; что Чонвон мог написать в ней?..       Он оказывается изумлён, когда вместо громких слов и высказываний, благодарности родным и извинений перед ними читает лишь одно, с умом нацарапанное ручкой, предложение:       «Я перекрасил волосы.»       Записка с превеликим облегчением летит вниз с его колен. Джей грубо утирает ладонью залитое слезами лицо, прежде чем рассеянно уставиться на Чонвона. Он бездумно взъерошивает его теперь чёрные локоны всё ещё лоснящихся в тёплом свете волос, которые совсем недавно помнил ярко-розовыми, как сочные, спелые ягоды малины, а после одним дрожащим движением опускает веки замутнённых острых кошачьих глаз.       Ну, вот. Теперь он как будто спит.       Джей сжимает ледяную руку Чонвона, словно стремясь передать под его белую кожу своё тепло, и, вновь закричав так, что начинают гореть голосовые связки, разражается плачем навзрыд. Его широкая спина, сгорбившаяся над телом юноши, содрогается в рыданиях, укрытая смятым тёмным свитошотом, залепленным пятнами крови того, кто ещё недавно улыбался ему — пятнами крови Чонвона.       До его ушей даже не сразу доносятся тщетные попытки провернуть ключ в дверном замке. Джей застывает, как вкопанный; он прижимает тело Чонвона к своей груди, впившись в бортик ванной широко распахнутыми глазами и прислушиваясь.        — О… Чонвон с утра дверь не закрыл что ли?        — Да вроде слышала, как закрывал. Может, мне показалось? — женщина опускает свою большую кожаную сумку на обувную полочку, а по скрежету металла о дерево становится понятно, что мужчина взял в руки покоящийся до этого на её возвышении пистолет. — Чонвон! Чонво-он, ты где? Чон- Что там такое? Там что, кровь?..       Сердце Джея, пропустившее удар, начинает неистово биться о грудную клетку, кажется, словно намеревается пробить её. Торопливые шаги позади следуют к ванной, приближаясь с каждой секундой всё стремительнее.        — Чонвон? Что случилось?.. А-а-а! О, Господи! Чонвон!       Истошный визгливый вопль женщины разносится по всей квартире, отдаваясь от каждого уголка оглушающим эхом. Рывком развернувшийся, Джей сжимает руку Чонвона у своей щеки: перед его глазами разворачивается сцена того, как Сынван прижимает руки ко рту, собирая рёбрами ладоней стремительно скапливающиеся на её ресницах слёзы, и пошатывается, падая на супруга; вслед за ней колыхаются полы её длинного бежевого пальто.        — Чонвон! — её крик срывается на жалобный плач, когда моментально раскрасневшиеся глаза оказываются завешены небрежной укладкой выбеленных растрёпанных волос.       Ёнгван замирает на короткие мгновения, однако спустя недолгое время его маленькие маслянистые глаза краснеют, наполненные безутешной, печальной, неутомимой яростью.        — Ты! — разъярённо вскрикивает он, его громогласный тон грохочет над головами подобно раскату грома, заставляя Джея сжиматься. Свободная рука оказывается стиснута в большой крепкий тёмный кулак. — Ты убил моего сына!       В следующую секунду это происходит так стремительно, что юноша даже не успевает понять, осознать, уловить. Слышится щелчок затвора: Ёнгван направляет дуло пистолета прямо ему в лоб, и глаза Джея, единожды блеснувшие теснящимся в них страхом, широко распахиваются. Не в состоянии дёрнуться с места, он крепче сжимает в объятиях мёртвое тело Чонвона.        — Ёнгван! — Сынван крепко сжимает его предплечье в надежде привести в себя. — Ёнгван, нет!..       Раздаётся выстрел.