Black and white

Тяжесть бессонницы вновь одолевает его. Коко встает усталый, не выспавшийся и смущенный. После сна болит каждая мышца, шея затекает, глаза не видят ничего, кроме влажной, застилающей взор пелены. Ему снятся сны впервые за долгое время, и в этих снах он видит Сейшу. Прикосновение к шраму, легкий испуг в изумрудной примеси глаз и короткий кивок. Пальцы Коконоя скользят вдоль изящных линий лица, описывают каждый изгиб, подушечки нежно касаются мягких губ. Белые ресницы подрагивают, на щеках выступает легкий румянец. Бледная кожа покрывается розоватыми крапинами, губы наливаются кровью. Коко надавливает большим пальцем на чуть приоткрытый рот, заставляя Сейшу вздрогнуть. Ему хочется перематывать сны, как фотопленку. Влюблённость сжигает кончики пальцев, которые не так давно касались губ, рук и шрама на лице. Трепет и вспорхнувшие с новой силой бабочки в груди, стоит только одной мысли о Сейшу вспыхнуть в его голове. Сжигающие ребра искры больно колют грудную клетку, учащённое сердцебиение отдает тихим гулом внутри. Коконой видит в зеркале уставшее лицо. С утра ему холодно, совсем не хочется возвращаться туда, где Инупи слишком далёк от него. Хаджиме мечтает, что однажды он сможет проснуться вместе с ним, прижаться к нежным губам и остаться спать до полудня в чужих объятиях. В голове туман, что-то сладко-приторное и мечта о том, чтобы зацеловать такие же сладкие губы. Сон не желает сходить с него. Еле-как натянув рубашку, Коко слетает вниз, хватает первую попавшуюся чашку в надежде на то, что кофе сможет вернуть его в реальность. Внезапная и пугающая горечь обжигает горло; Коко тут же морщится и сплевывает отраву обратно в чашку. Терпкий и противный, но до боли знакомый запах ударяет в нос. — Виски? Серьезно? Тряхнув кудрявой копной, Коко настороженно бросил обеспокоенный взгляд на другую сторону кухни. — Мам? — Хаджиме с опаской оглядывает комнату. — Вообще-то, уже утро. Глаза матери неохотно приоткрылись, руки прилипли к заспанному опухшему лицу. Она похудела, любая домашняя футболка была ей порядком велика. Уставши потянувшись, она попыталась дотянуться до телефона, но тут же схватилась за голову в приступе боли и удушающего горло похмелья. — Доброе. Коко нарочито отвернулся, делая вид, что вовсе не замечает ее присутствия. Безделье и горечь одинокой женщины раздражали его, но он все равно старался перебороть неприязнь и привыкнуть к такому поведению. В конце концов, уход отца оставил слишком большой отпечаток на ее сердце. Порой, вспоминая былые дни, она совершает не самые хорошие вещи. В какой-то мере Коко полностью разделял ее переживания, прекрасно понимал каждое ее чувство и слёзы, но мысленно повторял себе, что эта слабость ни к чему не приведёт. Они были близки и в то же время очень далеки друг от друга, и эта была далеко не пропасть, что так ужасающе простирается между людьми. Это утопающая лодка, где один изо всех сил гребет, а второй только и делает, что кричит и захлебывается в панике. Таблетка и стакан с водой опускаются на тумбочку около небольшого кожаного кресла. Стараясь подавить злость, Коко протягивает лекарство. — Выпей. Коко ненавидит пьяных людей; кислый и отравляющий запах вызывает тошноту, вокруг царит холод и бардак. Он ненавидит, когда начинает пить мать. Такое состояние может продолжаться неделями, месяцами. Если она притрагивается к бутылке, то не отходит ещё долгое время, и Коко без понятия, как с таким бороться. Брать ответственность за родителя пришлось слишком рано, и это была очередная причина, почему Коко так ненавидит своего отца. Мама достойна лучшего, и то, что Коко вкалывает за двоих — вина шулера, проигравшего слишком много денег. Стремление к успеху — скрытая злоба и обида Коконоя. За счетами в банке скрывается стремление доказать, убедить самого себя, что он не такой расточительный и безответственный человек, как его отец, и у них нет ничего общего, кроме одной фамилии. — Мам, вставай.

— Мама, вставай, ну мам!

История повторится ещё много раз подряд, прежде чем подросток поймёт, что куртки и обуви отца больше нет в прихожей. Все, что осталось в этом доме, это запах алкоголя, сигарет и парфюма в коридоре. Тумбочка, когда-то переполненная связками ключей, флаконами и прочей безделицей опустела. К семи часам больше не будет слышен голос отца на кухне, мама больше никогда не посмеётся вместе с ним и не позовёт Хаджиме на семейный ужин, где отец будет хвалить жареный тофу, и с набитым ртом спрашивать, как дела у сына. Его семья разрушена, и он абсолютно бессилен. Коко, только начинающий познавать мир, поймёт, что его готовы будут предать даже близкие люди. Эта боль, которая ещё долго будет обжигать его грудь, навсегда останется в памяти. Коко страшно, потому что люди оказались хуже, чем следовало ожидать, и потому что мама слишком часто грустит и не приходит в сознание после количества выпитого. Коко чувствует себя одиноко в своем собственном доме. «Ты сильный мальчик, ты со всем справишься» — так говорила мама, когда он отнимал ее дрожащие нежные руки от стакана с бурой жидкостью. — Куда ты? — Вяло протянула женщина, стараясь ухватить руку сына. Коко больно от хрипотцы в этом прокуренном голосе. — Вообще-то я ещё учусь, если ты не забыла. — Хаджиме отстраняется от матери, которая так стремительно тянет руки для объятий. — Если из всех трёх бутылок ты осушила каждую, то, наверное, и моего имени не вспомнишь. — Ну, ну…— ее слова смазано доносятся до уходящего подростка, — Не говори так. — Ты спиваешься. Во что ты превращаешь себя? — язвительно рыкнул Коко, вырываясь из объятий. Глаза женщины устало и испуганно бегали из стороны в сторону. Коко, так терпеливо ухаживая за ней все эти годы и усиленно избегавший конфликта, впервые говорил грубо, но правдиво. Слова подействовали. Мать осторожно положила подрагивающую руку на широкую ладонь сына, в ее взгляде читалось сожаление. — Прости меня. Поджав губы, он отходит в сторону. Боль, которая вспыхнула несколько лет назад, вновь обжигает сердце. Хлопок входной двери заканчивает разговор. Тумбочка в прихожей пуста, последняя связка ключей лежит в карманах школьных брюк.

***

— Что-то случилось? Коко, за обе щеки уплетая рамен, беспокойно и испуганно взглянул на Сейшу. Белая ветровка была накинута сверху, из-под пустых рукавов выглядывали руки, сцепленные в замок. — Просто ты так нервно себя ведёшь. — Я не нервный, я просто устал. Когда я устаю, голодный, я становлюсь злее в десятки раз. Сейшу тихо усмехнулся, продолжая довольно разглядывать оголодавшего Коко. В глазах читалось нескрываемое любопытство. — Кажется, первую тарелку здесь мы разделили куда более радужно. — Я не в настроении для метафор. Коконой раздраженно повёл бровью, все ещё откровенно не понимая любопытства Сейшу. Слишком много чувств таилось в нем, чтобы позволить так просто и легко вылиться наружу. Инупи гораздо проще ко всему относится — он старше, он опытнее, и у него нет матери, которая постепенно спивается у него на глазах. Коко напуган, напоминает не оперившегося птенца, и единственный вариант для него — положиться на совесть и понимание Сейшу. В груди все сжимается, и Коко прекрасно знает, что поверхностных историй в их прошлую встречу будет явно недостаточно для продолжения внезапно зародившейся дружбы. Инупи держится, он сильный и сумел противостоять многим испытаниям. И все же, он что-то скрывает. Будто ждёт первых шагов со стороны Хаджиме, чтобы ответно раскрыть чуть больше карт в этой игре на доверие. У Сейшу вообще никого нет, кроме отца, с которым тот почти не держит контакт. Он также одинок, и от этого одиночества его, быть может, спас Шиничиро и Майки. Смог ли Инупи заполнить образовавшуюся дыру в душе? Смог ли он так просто смириться со смертью Аканэ? От этой мысли у Хаджиме что-то защемило в груди. — Прости. — Ничего, все в порядке. Инупи по-прежнему, как-то понимающе-нежно улыбнулся, будто уже давно прочитав таившиеся мысли и ожидая дальнейшего шага от Коко. Пересилить себя и свой страх оказывается куда труднее, чем представлялось ранее. Какая-то уклончивость была здесь явно не к месту, тем более, у них почти никогда не было моментов, которые приходилось обходить стороной. — Чтобы ты делал, если бы твоя мать беспробудно пила, а ты вкалываешь днями-ночами за десятерых, чтобы оплатить счета? — Прожевав порцию, он продолжил, — Я вот без понятия, а от всей этой картины и пустых бутылок под столом меня начинает тошнить. Сейшу с тревогой оглядел Хаджиме. Внезапная паника и стыд мгновенно охватывают Коконоя, заставляя пожалеть о своей краткой истории. От смущения Коко виноват отвернул голову и уставился на руки, от безысходности принимаясь рассматривать подвернутые рукава белой рубашки. — Не любишь пьяных людей? — Омерзительно. Сейшу ласково протянул руку, коснувшись Хаджиме. Тепло чужой ладони чувствовалось сквозь хлопок, почему-то облегчая и снимая тяжесть каждой мысли, упорно крутившейся в голове Хаджиме. В груди вновь влюбленно отстукивает приятный ритм, Коко смущенно поднимает карие глаза на Сейшу. — Как и я, у нас снова небольшое совпадение. Голос Сейшу тихий, успокаивающий. Никакого осуждения или презрения во взгляде. Быть может, этой пары слов хватило, чтобы поверить и убедиться, что Инупи в правду мог пережить подобное. Вокруг снова почти никого нет, старое радио на маленькой громкости продолжает петь свои песни, поэтому Инупи ничто не может перебить. Тихая мелодия едва доносится до них, смешиваясь со скрипами и помехами. — Такое случается, я почти уверен, что этому есть особая причина. — Да. Особенно отстойно, когда причина — тот, кто меня зачал. Хаджиме язвительно фыркнул, вздрогнув от упоминания отца. Сейшу тяжело вздохнул. Тема семьи была болезненна для обоих, но ситуации довольно разные. Одного покинули, оставив гору ответственности на плечах ребёнка, пока другому сдували пылинки и готовы были усадить в клетку, лишь бы не подвергать опасности. — Отцы бывают такими мудилами. — Не говори, — Коко нервно выдыхает, стараясь перебороть неловкость, — может быть, ее утешение найдётся в чем-нибудь другом? — Скорее не в чем, а в ком… Хаджиме не собирался опрокидывать стол, но довольно резко опустил одну руку рядом с опустошенной тарелкой. Посуда подскочила, стукнувшись дном о поверхность. — Даже не думай об этом. — Разве это не может сделать ее счастливей? — Я не потерплю ещё одного уебана, который может сломать ей жизнь. Хочешь, чтобы она ещё больше спилась? — Чуть помедлив, Хаджиме выдохнул, стараясь успокоиться, — Хотя, может дело даже не в одиночестве. — Ей нужен ты. От таких слов Коко вновь неодобрительно взглянул на Инупи. Сомнения вновь зародились в его голове, но он решил промолчать. Ругаться в таком месте было совершенно ни к чему, к тому же, в какой-то мере Сейшу был прав. Возможно, только благодаря поддержке и усилиям Коконоя ей удастся начать заново, оставить все далеко в прошлом. Даже если ради этого ей будет необходим кто-то ещё, Коко найдёт в себе силы принять ее выбор, каким бы он ни был. — Я нужен ей, потому что никого больше нет. Инупи довольно кивнул, подзывая работника бара и попросил ещё две порции. Хаджиме чувствует, как эмоции смешались в один большой ком, необъяснимый и чересчур пестрый. Благодарность и в одно время колющая неловкость сменяли друг друга, порождая ураган. — Твоя ситуация так не похожа на мою, но в то же время ты так стараешься меня понять. — Мне кажется, я обязан это делать, разве нет? — Обязан? Разве у нас есть какие-то обязательства друг перед другом? Возможно, вопрос звучал не очень правильно, потому что на лице Сейшу мгновенно отразилось смущение. — Искреннее желание тебе помочь никак не поддается объяснению. Парень смущенно улыбнулся, растерянно оглядывая сидящего напротив Коко. Где-то со стороны радио вновь послышались сильные помехи. Смех Сейшу тихий, такой же бархатный, как и его голос. Звонкие нотки отдаются эхом, Коко не слышит ничего, кроме своего сердца. Учащенный стук отдаётся импульсами по всему телу. Радио вновь заиграло старые песни, изредка скрипя шершавыми звуками.