ghostly living

      Пока во всём остальном мире погода ухудшалась, Окинаву поздняя осень как будто услужливо обходила стороной, балуя тёплой, почти летней погодой, словно излюбленное дитя. Учебная четверть в школах была в самом разгаре. Но, несмотря на это, Ланга продолжал всё это время бесстыдно прогуливать бóльшую часть уроков.       Проводить время на крыше так, как раньше, однако, уже не получалось. Рэки, конечно, был призраком и ничего не чувствовал, поэтому ни холод, ни жара ему были ни по чём, но Ланга всё ещё был человеком, и даже его организм — в целом, уже привыкший к мягкому климату самой южной префектуры Японии после холодов Канады — чувствовал себя очень неуютно на продуваемой крыше. Такими темпами, юноша мог с лёгкостью слечь с простудой, а это означало никакой школы и, следовательно, никаких встреч с Рэки, а парни этого очень не хотели. Пришлось срочно искать новое место, где можно было бы позависать.       Во время одного из уроков они отправились на разведку, решив начать с третьего этажа. Парни неспеша прогуливались по коридору: Рэки — как всегда расслабленно, потому что его всё равно никто не мог увидеть, а вот Ланге приходилось чуть пригинаться, чтобы не дай Бог быть замеченным через внутриклассные окна кем-то из его учителей, ведь на уроках юноша не появлялся.       Они медленно продвигались по коридорам, и, чтобы развлечься, Кян в какой-то момент стал строить из себя шпиона, перебегая от класса к классу, просовывая в них голову через двери (она проходила прямо насквозь, поскольку Рэки, будучи бесплотным духом, мог проходить сквозь предметы и стены — у Хасегавы всегда мурашки бежали по спине при виде этого зрелища), а потом выпрямлялся, оглядывался по сторонам и, убедившись, что горизонт чист, жестом велел Ланге следовать за ним. Хасегава почти сразу же втянулся в игру, изо всех сил сдерживая смех, стараясь не думать о том, как странно и глупо он выглядит со стороны. С Рэки всегда было так: юноша мог подбить его на любую авантюру, он был яркий и громкий, и очень весёлый, — и Ланга чувствовал себя по-детски счастливым рядом с ним. Рыжий в любой момент мог сказать или сделать какую-то глупость, которая всегда неизбежно смешила Хасегаву до коликов в животе.       Прикидываясь шпионами на разведке, парни, то и дело хихикая, перебегали от класса к классу, пока не добрались до блока аудиторий, отведённых под кружковую деятельность. Здесь уже можно было не волноваться, что Лангу кто-то увидит, поскольку все были на занятиях, и друзья расслабились. Хасегава, всё ещё посмеиваясь, выпрямился и отряхнул руки. Ноги ныли оттого, что последние десять минут он провёл чуть ли не на корточках, но это была приятная усталость. Рэки тоже встал и, привычно убрав руки за голову, поравнялся с Хасегавой.       Они шли рядом, осматривая таблички, висящие у дверей в каждый из классов, с названием клуба, за которым та или иная комната была закреплена. Вот клуб журналистики, вот клуб фотографии — находятся рядышком, для удобства; клуб рукоделия; клуб изобразительного искусства. А вот и горячо любимый Цукико кружок чтения литературы — Ланга пообещал себе вновь хорошенько подумать над предложением девушки вступить в него.       В конце коридора, у пожарного выхода, обнаружился безымянный кабинет, без какой-либо таблички у входа. Внутренние окна были чем-то заставлены — ничего не разобрать. Юноши переглянулись. Поняв намёк, Рэки, «просочившись» сквозь дверь, скрылся внутри, а Хасегава остался стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу, и чуть нервно оглянулся в ту сторону, откуда они пришли, проверяя, нет ли кого поблизости. Через несколько секунд прямо из двери показалась рыжая макушка, и блондин вздрогнул от неожиданности, но потом незаметно выдохнул, — к этому, казалось, просто нельзя привыкнуть. Кян выглядел довольным.       — Думаю, мы нашли то самое место, — низким от радостного напряжения голосом проговорил Рэки и вновь исчез внутри.       «Вот ведь призрачья жопа! — Ланга вздохнул, мысленно сетуя на рыжеволосого. — А мне-то как внутрь попасть?». Блондин, не имея другого выбора, приблизился к двери и, зацепившись за ручку, дёрнул в сторону. Дверь, как оказалось, была не заперта и поддалась с лёгкостью, лишь слабо и жалобно скрипнув, и Хасегава снова вздохнул, на этот раз с облегчением, и шагнул внутрь.       В комнате царил полумрак. Окна на улицу зашторены, а у тех, что выходили в коридор, стоял ряд шкафов и коробок. Ланга закрыл за собой дверь и, сделав ещё шаг вперёд, проморгался. Когда глаза привыкли к тусклому освещению, юноша огляделся. Вместо классной или клубной комнаты помещение явно отдали под склад. Об этом свидетельствовали многочисленная мебель: стулья и парочка столов; стеллажи, шкафы; коробки; оборудование — старое, пыльное и, видимо, уже непригодное, — а также куча хлама. Вокруг было очень много декораций, материалов и заготовок, в основном для культурного и спортивного фестивалей; плакатов, а также кипа каких-то старых и ненужных вещей — видимо, те предметы, что учителя и учсовет изымал у учащихся и которые те просто поленились или забыли забрать назад.       Ланга понимает, почему Кян доволен. Если чуть сгрести барахло в сторону, чтобы освободить место, а ещё принести каких-нибудь снэков, типа мармелада, чипсов и прочей вредной еды, — то это место вполне может стать их убежищем. Судя по толстому слою пыли и спёртому воздуху, сюда редко заходили, а значит риск, что парней тут заметят, не очень высок, если вести себя тихо.       Пока Ланга мысленно строит планы и предвкушает то, как замечательно они с Рэки проведут здесь время, осень смягчается и позволяет появившимся ещё с раннего утра тучам рассеяться, всего на несколько минут, открывая вид на голубое небо с высоко светящим в нём солнцем. Его свет, пробираясь сквозь плотные шторы, внезапно озаряет комнату, пронзая тёмное и тесное пространство тонкими копьями здесь и там, и Хасегава заворожённо смотрит на пылинки, которые блестят, плавно и беспорядочно летая в солнечных лучах. В этот момент Рэки вышагивает вперёд и позволяет свету пронзить себя. Именно пронзить — потому что даже солнечные лучи проходит сквозь него. Парень пытается поймать их рукой, и его движения даже тени не отбрасывают. В этот момент Кян выглядит ещё призрачнее, чем обычно, — Ланга мог видеть стены, шторы, стеллажи позади парня сквозь его полупрозрачное тело, — и от этого зрелища на мгновение канадца душит непонятное отчаяние. Но вместе с тем, он видит кое-что ещё. Казалось, свет, даже проходя сквозь Рэки, преломляясь, отражался от него, и — будь то проделки воображения или душный воздух, из-за которого у Хасегавы мутится в сознании, — ему кажется, что Кян светится. Светится в прямом смысле этого слова. Окутанный золотым свечением, излучающий мягкое, мерцающее сияние. Зрелище настолько восхитительное, что Ланга не может оторвать взгляд. Он сглатывает, чувствуя, как ускоряется сердцебиение.       Наваждение исчезло так же быстро, как появилось, когда солнце вновь скрывается за тучами. Ланга не сомневается в том, что произошедшее было игрой света и воображения, как и не сомневается в том, что никогда не забудет эту картину. Казалось, золотистое свечение до сих пор окутывает всё помещение, играя электрическими разрядами на коже канадца.       — Ты в порядке? — Голос Рэки выводит Хасегаву из оцепенения.       — Да, — помедлив, отвечает блондин, чувствуя, что ему не хватает дыхания. — Молодец, хорошо постарался.       — А то! — с довольной улыбкой, чуть ли не мурлычет Кян. — Теперь можно не беспокоиться о том, где зависать.       Ланга кивает и молча бредёт к окну. Приоткрывая его на небольшую створку, парень прислоняется к раме и вдыхает отрезвляюще прохладный воздух. Мысли проясняются, и Хасегава тут же задаётся вопросом. «Что со мной только что было?»       Оставив окно приоткрытым и зафиксировав его, блондин медленно садится на пол прямо под ним и прижимается спиной к стене, согнув ноги в коленях и закинув на них руки. Рэки опускается рядом и вытягивает ноги вперёд, уперевшись ладонями в пол.       Кян сразу начинает бессвязно размышлять вслух о том, как можно улучшить это место. Он говорит что-то о том, что можно принести какие-нибудь настолки, что было бы неплохо притащить колонку какую-нибудь, чтобы слушать музыку — ведь он «так давно не слушал ничего нормального», — а после этой жалобы юноша начинает перечислять любимых исполнителей. Рыжий, как всегда, стал перескакивать с одной темы на другую; казалось, он просто не мог задерживаться на одной мысли. Когда Рэки начинал говорить, его было не заткнуть, и Ланга не считал это недостатком или чем-то отталкивающим, но сейчас он слушал друга лишь вполуха.       Рэки о чём-то воодушевлённо болтает, даже резко машет рукой на уровне глаз, указывая, что куда можно повесить, — Ланга не знает, что он там вешать собрался, но раз надо что-то повесить, значит, это важно, решает он, — но вторая рука его всё ещё покоится на полу, лишь изредка подрагивая, когда юноша слишком активно жестикулирует и ёрзает на месте. И Хасегаве не даёт это покоя. Сначала он украдкой бросает на неё взгляды, а потом откровенно пялится, будто загипнотизированный. Сейчас, в тени комнаты, рука юноши выглядит не так прозрачно, как на свету, и Ланга ловит себя на мысли, что хочет коснуться её. Он не понимает, почему: знает же ведь, что не получится. Они уже проходили через это, уже пытались — и никакого эффекта. Но неужели это настолько непозволительная роскошь — позволить себе поверить, хотя бы на мгновение, что он может дотронуться до него? Разве это не нормально — желать прикоснуться к чему-то прекрасному? Разве это не нормально — желать прикоснуться к чему-то, что тебе дорого?       Ланга двигается раньше, чем успевает подумать, и его ладонь с тихим шлепком ударяется о пол, пройдя сквозь ладонь Кяна, когда он пытается накрыть её. Рыжий, замолчав на полфразы, недоумённо смотрит на Хасегаву, а тот от досады стискивает зубы.       — Что ты... — Рэки запинается, бросив беглый взгляд на их пересекающиеся ладони, — ... делаешь?       — Ничего. — Ланга, смущённый и расстроенный, резко отдёргивает свою руку.       Рэки улыбается, довольно, словно ребёнок, который прознал о чьём-то секрете, не предназначенном для его ушей. Он резво выпрямляется и садится на колени прямо перед Хасегавой, наклоняясь, чтобы заглянуть в его лицо.       — Хасегава Ланга, — дерзкая и хитрая ухмылка играет на его губах, — ты что, хотел коснуться меня?       Ланга хмуро бурчит себе под нос и отводит взгляд: отнекиваться смысла нет, его поймали с поличным, но и признавать правоту рыжего тоже не хотелось, из непонятно откуда взявшихся упрямства и смущения, — а Кян смеётся.       — Ну и зачем? Я же призрак. Ты не можешь меня коснуться. — Рыжий продолжал улыбаться, но на этот раз улыбка была какой-то грустной.       — Сам знаю, — снова буркнул Ланга. — Я просто... — Подобрать слова было очень, очень трудно. Чувствует ли Рэки то же самое? — Ты м... мой друг. — Наружу просилось совсем другое слово, совсем другое, но Хасегава не позволил ему соскользнуть с губ. — Я просто подумал, что... Раз была причина на то, что мы встретились... Может, наша связь, — ну, знаешь, человека и призрака, — могла стать достаточно особенной для того, чтобы ты смог, ну, не знаю, приобрести физическую форму? Хотя бы на минуту в день... Я бы очень этого хотел. — Ланга сглотнул. Это признание выходило из-под контроля, и ему срочно нужно было взять себя в руки, пока он не сболтнул лишнего. — Ты мой единственный друг, Рэки, и... — И что он хочет сказать дальше? Что он может сказать дальше? — ... это очень тяжело — не иметь возможности отвесить тебе подзатыльник, когда ты говоришь какую-нибудь хуйню. — Хасегава улыбается, печально, и шмыгает носом — когда у него успели заслезиться глаза?       Ему пришлось отшутиться, и это совсем не то, что он хотел сказать, но Ланга чувствует, знает, что Рэки это понял, прочитал между строк; он видит это по тому, как потухли его глаза в полумраке комнаты.       — Это просто так... несправедливо.       Прежде, чем Хасегава успевает осознать это, его горло сдавливают рыдания. Но он не хочет — не может — плакать при Рэки; не покажет ему, насколько сильно его это на самом деле задевает, а потому душит, топчет это чувство, пока вместо него внутри не остаётся одна пустота. Но немой вопрос продолжает звенеть в воздухе: неужели они, одинокие души, не заслужили хотя бы небольшой близости?       — Да... Несправедливо.       Голос Кяна звучит глухо и разбито в тишине комнаты. За то время, что Ланга провёл с Рэки, он понял, что рыжий, даже будучи эмоциональным и искренним человеком, не показывает истинных чувств, когда дело касается того, что его действительно беспокоит. Но сейчас, глядя на выражение глубочайшей обиды и печали на лице Кяна, Хасегава точно знает, что попал в самую точку.

***

      Больше они об этом не говорят и даже не вспоминают о том разговоре, будто его и не было вовсе, — и всё снова идёт своим чередом. Но Ланга не может игнорировать случившееся, не может выкинуть из головы тот образ Рэки в солнечном свете, ровно как не может противиться тому факту, что человек перед ним — кем бы он ни был: живым или мёртвым, — стал дорог ему и что сердце его теперь желает бóльшего. Но Хасегаве неловко: он думает, что поступил глупо, ещё и ни за что расстроил Кяна, — а потому юноша старательно избегает находиться близко к приятелю. Будто, если он снова попробует коснуться его, рыжий либо исчезнет, либо сам Ланга разобьётся вдребезги. Он чувствует нарастающее напряжение в груди; оно словно натянутая струна.       Юноша решает: раз они не могут нормально провести время, как все обычные, живые люди, они просто проведут вместе больше времени. Обмен неравный, но лучшего варианта придумать нельзя.       Бланк с заявкой на вступление в клуб, врученный Миурой ещё пару недель назад, мозолит глаза, и Ланга, тщательно взвесив все «за» и «против», думает: а почему бы и нет? Если предположить, что его действительно не запрягут никакой клубной деятельностью, как и обещала девушка, это будет отличный повод посещать школу и задерживаться там подольше — не ради учёбы, конечно, а ради Рэки. Состоять в клубе — бонус в карму и в личное дело Хасегавы, но в целом, если он согласится, то у него будет повод задерживаться в школе после уроков, а также пользоваться клубной комнатой во время занятий — она как раз удачно расположена рядом с той, что они с Кяном нашли на днях, — можно будет прикрываться клубной деятельностью, если кто из преподавателей спросит. К тому же, через месяц с небольшим начинались зимние каникулы, и тогда попасть в школу будет труднее, не говоря уже о том, чтобы зависать там днями. А так, Ланга снова сможет использовать клуб как предлог посещать её на выходных — хотя бы ради библиотеки, читательский ведь клуб, как-никак.       План складывался воедино, и Хасегава всё больше преисполнялся энтузиазмом, радостный, что додумался до такого. В какой-то степени, он был даже слишком оптимистичен, ведь Рэки всё ещё был призраком и всё ещё не принадлежал этому миру. Было слишком смело строить планы на будущее, когда Ланга не мог быть полностью уверен в том, что Кян не исчезнет, например, завтра. Но юноша предпочитал не грузить себя подобными мыслями.       Когда Ланга робко, чуть краснея, протягивает Цукико заполненный бланк, девушка широко улыбается, едва не хлопая в ладоши и сияя от радости, а Рэки тем временем стоит позади неё и, совсем как дитя малолетнее, строит Хасегаве глазки, ведёт бровью, а также рисует в воздухе сердечки и томно вздыхает, всячески намекая на возможную романтическую искру между блондином и его одноклассницей. «Ах, милый, бедный Рэки, если бы ты только знал, кто из вас двоих мне действительно интересен в этом плане...» — подавив смешок, думает Ланга, игнорируя рыжего. Кян не знает, да и лучше бы ему и не знать-то, наверное.       Три дня уходит у Ланги на то, чтобы пронести в их новое «место» всё необходимое: плед — чтобы не простыть, если похолодает; небольшой запас нескоропортящейся еды — безусловно, вредной; настолки, чтобы бы было чем заняться, — естественно, те, где не требовалось прятать карты и фишки от соперника, ведь Рэки не может их держать, и парни договорились, что Хасегава будет просто совершать все ходы и действия за него. Пришлось прибраться: протереть полы да смахнуть пыль, — обязанность снова легла на Лангу, а пока тот убирался, Рэки благодушно пел во всё горло самые разные песни, откровенно фальшивя, возможно, даже намеренно, чтобы развлечь юношу.       Всего за пару дней комната, с виду всё такая же захламлённая и нелюдимая, стала комфортным уголком для юношей. Ланге уходить отсюда не хотелось от слова совсем. Была своя прелесть в том, чтобы хихикать вместе над какой-нибудь глупой шуткой, безуспешно стараясь заткнуть друг друга, чтобы не привлечь внимания, или, сидя на полу на пледе, строить нелепые теории заговора, или тихо слушать музыку с телефона и смотреть видео, пристроившись рядом, но никогда не соприкасаясь. Да, Хасегаве действительно нравилось проводить так время.       На уроках юноша не появлялся, предпочитая дни напролёт зависать с Рэки, и если учителя или одноклассники были обеспокоены его пропусками, то Ланга об этом не знал, да никто и не спешил его разыскивать. «Что ж, мне же на руку», — решил как-то блондин.       Ланга был рад жить в этом «пузыре», где ничто и никто его не трогает, где он не заботится об учёбе или других обязанностях, где довольствуется тем, что никому, кроме одного единственного человека, до него нет дела. Зачем просить о большем?       Он даже бросил попытки узнать у Рэки больше о его предыдущей жизни, ведь рыжий их нещадно пресекал, стоило разговору свернуть на неприятную тему. Но возможность предоставилась сама собой.       Цукико попросила Лангу набросать список последних прочитанных книг, небольшой, на выбор юноши, чтобы она могла составить первый отчёт клубной деятельности. Пришлось чуток напрячь память, но когда на листке неразборчивым почерком блондина столбцом появилось несколько штук названий произведений с их авторами, Хасегава решил, что этого достаточно, и дождался, когда у его класса будет урок информатики в компьютерном классе. Выждав около десяти минут от звонка, возвещающего начало занятия, Ланга направился к классной комнате, надеясь, что там уже никого нет. Рэки вызвался пойти с ним, но юноша заверил его, что вернётся быстро, и рыжий, пожав плечами, настаивать не стал и остался в их излюбленном месте.       В коридоре было тихо, лишь из классных комнат то тут, то там доносились голоса учителей и учащихся. Хасегава осторожно брёл к своему классу, сжимая в руках бумажку. Ему всего-то и нужно просто положить листок на парту Цукико, желательно, так, чтобы его не заметили. Расчёт был на то, что весь класс будет в другом крыле, а в кабинете никого не останется. Подойдя к открытой двери, блондин прислушался. Кажется, всё тихо.       Решив, что класс пуст, Ланга зашёл внутрь — и тут же замер. За второй партой второго ряда сидела темноволосая девушка — староста класса. Неприятная особа, язвительная на комментарии, но умная, по-своему отзывчивая и целеустремлённая — неудивительно, что преподаватели в ней души не чаяли, а класс был готов слушать её. Хасегава старался лишний раз не связываться с девушкой: чувствовал, что они никогда не найдут общий язык. Хотя он всегда был плох в том, чтобы находить общий язык с кем бы то ни было.       Ланга тихо выругался про себя. Место Цукико было прямо рядом с ней, так что положить бумажку и уйти незамеченным у него не получится. Юноша вздохнул. Делать нечего. Приняв как можно более невозмутимый вид, Хасегава двинулся к парте Миуры. На звук его шагов обернулась староста. Увидев Лангу, она хитро прищурилась и усмехнулась.       — Посмотрите-ка, кто соизволил почтить нас своим присутствием. — Девушка хмыкнула.       — Почему ты не на уроке? — спросил Ланга, игнорируя едкое замечание, и подошёл к парте Цукико, кладя на него листок со списком книжек.       — Привилегия старосты. — Девушка кивком указала на стопку каких-то бумаг, Пизанской башней возвышающуюся на её парте, и лежащий рядом журнал. В руках она вертела авторучку, из чего парень сделал вывод, что староста переписывала данные из документов. — А ты почему не на уроке? — задала тем временем девушка ответный вопрос.       Ланга не нашёлся с ответом, чем вызвал ещё один смешок.       — Ладно, это неважно. Пока за твои прогулы я не получаю нагоняй, мне без разницы, где ты. — Староста пожала плечами.       Такой ответ не был достоин человека, который, по сути, должен быть примером и поддержкой для класса, но зато он был честный, и Хасегава с облегчением понял, что сдавать его девушка не будет. Но тут же напрягся, когда она вновь заговорила:       — Я сделаю вид, что не видела тебя, но при условии, что ты отнесёшь это, — девушка указала ручкой в направлении преподавательского стола, — в учительскую. Мне нужны были медкарты класса, а кто-то — кто-то, очевидно, глухой — принёс вместо них личные дела. Я не смогу отнести их обратно сама: тяжеловато.       Последив за жестом девушки, Ланга обернулся к доске. На учительском столе стояла целая кипа из пластиковых папок-файлов, ещё более внушительная, чем та стопка бумажек на столе старосты. Хасегава сглотнул, уже предчувствуя скорую боль и усталость в руках.       — Но... учительская... там же могут быть учителя. В чём же тогда смысл нашего уговора?       — А вот это, — девушка вновь ехидно улыбнулась, — уже не моя проблема.       Возразить было нечем: глупо торговаться с человеком, который, при желании, может создать тебе кучу проблем. Да и время драгоценное терять нельзя было: чем дольше он тут стоит, думая, как же поступить, тем выше шанс, что его встретит кто-то из педсостава на подходе к учительской. Поэтому Ланге пришлось, проглотив все возмущения, согласиться.       Юноша подошёл к столу и скептически оглядел стопку документов, примерно прикидывая, сколько она весит. Легче было бы разделить её напополам и отнести всё в два захода, но и риск наткнуться на кого-нибудь в таком случае возрастал. Вздохнув, мысленно подбадривая себя, Ланга взял кипу в руки — и те в то же мгновение заныли от нагрузки. Хасегава тут же пожалел, что в своё время бросил спортивные тренировки.       Стопка была тяжёлая. Перехватив её поудобнее, Ланга вышел из кабинета и, кряхтя, медленно направился вдоль коридора.       Идти было неудобно, почти мучительно. Бумага оттягивала руки, а верхние папки то и дело норовили соскользнуть и упасть вниз. Хасегаве приходилось быть особо осторожным, чтобы не уронить их, иначе вслед полетит вся кипа. Файлы скользили то в одну, то в другую сторону, и блондин, увлёкшись, непроизвольно стал крениться в стороны вслед за ними. Он настолько сильно сосредоточился на несчастных папках, что запутался в ногах и споткнулся.       Стопка взмыла вверх, папки разлетелись во все стороны, устраивая дождь из бумаги. Ланга распластался на полу, больно приложившись лицом при падении. Шипя от боли и потирая ушибленное место, юноша сел на колени и недовольно посмотрел на разбросанные документы, прикидывая, как много времени уйдёт на то, чтобы собрать всё это и вновь привести в презентабельный вид.       Бумаг, к счастью, выпало меньше, чем показалось на первый взгляд, и Ланга, не теряя времени, принялся снова собирать все разбросанные папки в стопку, попутно вкладывая листки. Перед глазами мелькали имена, но Хасегава ни на одном из них толком не задерживался, лишь сверял имя на папке и на выпавших документах.       Расставлять папки в алфавитном порядке времени не было. Ланга просто судорожно собирал их в одну стопку, наспех хватая те, что ближе, постепенно придвигаясь к тем, что упали дальше. Одна, вторая, третья, седьмая... Хасегава почти не глядел на папки, всё собирал и собирал — но внезапно замер. Одна деталь всё же привлекла его внимание. Юноша взял последнюю поднятую папку в руки и с замирающим сердцем взглянул на графу с именем.       «Рэки Кян»       Ланга грузно осел на пятую точку, приоткрыв от удивления рот. Он не верил своим глазам. Юноша проморгался, подумав, что ему показалось, но когда снова посмотрел на надпись, имя было всё тем же. Это было личное дело Рэки.       Чёрт знает, как оно попало сюда, — скорее всего, его просто забыли убрать после смерти Кяна, что произошло относительно недавно, — да это и неважно. Хасегава сглотнул, дрожащими пальцами раскрывая папку. Он не должен смотреть, не должен совать нос — но ничего не мог поделать с любопытством.       Прежде, чем собственная совесть остановила его, Ланга одним быстрым движением раскрыл документ и жадно пробежал глазами по строчкам с личной информацией учащегося. Имя, фамилия, пол, дата рождения, возраст — всё не то, не то... Вот он! Адрес. Юноша вчитывался в строки снова и снова, силясь запомнить, беззвучно проговорил его одними губами, даже провёл пальцами по печатной краске на бумаге, будто иероглифы могли отпечататься на коже подушечек. Затем, недолго думая, он выхватил телефон из заднего кармана штанов и быстро сделал фото, решив, что оно тоже не помешает.       Ланга едва успел убрать телефон обратно и сунуть личное дело Кяна назад в стопку, пряча среди остальных папок, как совсем близко раздался знакомый голос.       — Ты куда пропал? — Рэки возвышался над Хасегавой, хмуро и вопросительно разглядывая устроенный им беспорядок, а блондин вздрогнул от неожиданности, не понимая, как мог пропустить приближение друга, и беспокоясь о том, как много тот успел увидеть.       — Да я на старосту наткнулся, — чуть заикнувшись, пролепетал Хасегава. — Она велела отнести документы в учительскую, а я споткнулся и всё уронил.       — Ты в порядке? — Кян наклонился к блондину, вглядываясь в его лицо.       — Да. — Ланга сглотнул, чувствуя, что потеет. Сердце громко стучало в груди, и, казалось, рыжий его вот-вот услышит. «А вдруг он всё увидел? — переживал Хасегава. — А даже если и увидел, то что в этом такого? Я не сделал ничего ужасного». Но взгляд карих глаз всё равно казался слишком пристальным, почти пронзительным.       — Лузер, — в шутку отчитал блондина Рэки, подразнивая, без какого-либо намерения обидеть. — Будь осторожнее в следующий раз.       Рыжий тепло улыбнулся, и у Ланги отлегло. Он незаметно для приятеля облегчённо выдохнул и поднялся с пола, снова с усталым кряхтеньем взгромождая несчастную стопку документов. Они медленно шли по направлению к лестнице, и Рэки привычно стал болтать о каком-то случае из детства, когда он так же навернулся на полу и расшиб себе всё колено. Хасегава слушал вполуха. В голове вновь и вновь вертелись заветные строки, а телефон маняще оттягивал задний карман штанов.       Конечно же, это просто на всякий случай, успокаивал себя Ланга. Он совершенно точно не собирался беспокоить семью Кян. Его никто не приглашал, а слоняться у чужого дома — это, как минимум, невежливо и, как максимум, странно и подозрительно. Он же ведь не сталкер какой-то!

***

      Ладно, возможно, он всё же был сталкером.       Но, в оправдание юноши, можно сказать, что всё случилось как-то само собой! Он вбил адрес в поисковик на карте города — чисто из интереса; прикинул, сколько до дома Кян идти пешком от его собственного и от школы — тоже из невинного интереса; проложил наикратчайший путь со срезами — просто потому что оказалось по пути к своему району. И прямо сейчас он стоял недалеко от места назначения — маленького одноэтажного домика в традиционном стиле, с ограждённой каменным забором прилегающей территорией, — просто потому, что ноги сами его сюда принесли. Конечно.       На самом деле, после занятий Ланга честно вернулся домой, всю дорогу борясь с желанием свернуть в том направлении, куда ему соваться не стоило. Только вот сопротивляться долго не выходит, и уже к вечеру Хасегаву накрывает навязчивое желание выбраться на улицу и погулять, подышать свежим воздухом. Ноги сами его понесли в ту сторону, к тому месту, куда он обещал не ходить, и сначала Ланга этого не понял, а когда понял — решил, что можно пройти ещё немного, а затем ещё чуточку, и списать всё на то, что он задумался по дороге или заплутал.       Дом был милый — Ланга невольно подумал, что именно в таком и хотела жить его мама, и сердце сжала тёплая печаль. Вокруг уже сгустились сумерки: сказывался по-осеннему короткий день, — и в царящем полумраке окна дома горели приятным золотистым светом, так и маня внутрь обещанием уюта.       Ланга мялся, переступая с ноги на ногу, зябко ёжась и нервно скрещивая руки на груди от неловкого волнения. Пора бы идти дальше: он и так уже несколько минут топчется возле дома, и если продолжит в том же духе, его точно сочтут странным и подозрительным. Но и уходить, почему-то, тоже не хотелось, — он всё как будто чего-то ждал, но чего? — а заваливаться в гости к незнакомым людям — так себе идейка. В лучшем случае, ему просто дадут от ворот поворот, а ведь могут ещё и полицию вызвать. Да и что он им скажет? «Вы семья Кян? Знаете, ваш сын стал призраком — и теперь докучает мне. Шучу, на самом деле, он мне нравится. Спасибо, что подарили жизнь такому чудесному человеку — жизнь, которая, вот ведь странное дело, внезапно оборвалась». Да это же бред просто! Если скажет нечто подобное, одной полицией дело не обойдётся: придётся идти на свидание с фельдшерами психлечебницы. «Да что ты тут вообще забыл? — ругал сам себя Хасегава, готовый рвать волосы на голове. — Ты ведёшь себя, как фрик! Тупица! Идиота кусок, вот ты кто! Болван!..»       — Молодой человек, вам что-то нужно? — Поток самобичевания прервал женский голос, раздавшийся откуда-то со спины.       Хасегава вздрогнул от неожиданности и обернулся. В вечернем сумраке, освещаемая жёлтым светом фонаря, стояла женщина.       — Эм, нет, ничего! Я... прошу прощения, — пролепетал Ланга, оправдываясь, выставив перед собою руки в безобидном жесте.       Незнакомка тяжело вздохнула, и плечи её поникли. Вместе с этим полным усталости движением зашуршали и пакеты в руке женщины — полные продуктов, наверняка тяжёлые. Ланге стало стыдно. Ему стоило предложить помощь, но он не решался. Женщина тем временем двинулась вперёд, постепенно приближаясь к Хасегаве.       — Идите домой, юноша, — без какой-либо злости или даже раздражения, совершенно безразлично попросила женщина. — Не слоняйтесь возле чужих домов, иначе у людей может сложиться неверное мнение о вас.       Ланга промолчал, всматриваясь. Угол падения света изменился, и юноша смог получше разглядеть незнакомку. Под очертаниями одежды угадывались чуть дряблые, измождённые мышцы — как у человека, который резко сбросил вес, — но женщина была всё ещё довольно полного телосложения; усталые тёмно-карие глаза и такого же цвета короткие волосы. Сомнений не было, это мама Рэки.       Когда женщина прошла мимо него, Ланга сжал кулаки и стиснул зубы. Он должен действовать сейчас, должен остановить её, сказать хоть что-нибудь, если хочет узнать больше о Кяне, — но правильно ли это? Это будет вторжением в личную жизнь — и даже не одного человека. Как эгоистично со стороны Хасегавы — полного незнакомца для этой семьи. Но это был его последний шанс.       Когда женщина уже прошла мимо парня на пару шагов вперёд, Ланга, с замирающим сердцем, резко развернулся вслед за ней и, прежде чем успел передумать, выдал на одном дыхании, чуть громче, чем стоило бы, словно боясь, что его не услышат:       — Я знаю вашего сына!       Женщина вздрогнула и остановилась. Хасегава, всё ещё с гулко стучащим сердцем в груди, смотрел ей в спину. Напряжённая тишина давила. Ланга понимал: сейчас его могут с лёгкостью послать куда подальше и велеть больше никогда не приближаться, но он уже позволил тем словам слететь с языка, и ему оставалось лишь верить, что мать, стоящая перед ним, достаточно сильно любила своего ребёнка, чтобы позволить этому миру и дальше напоминать о её невосполнимой утрате, хотя бы один последний раз.       Женщина перед ним всё ещё молча стояла на месте, не двигаясь, и Ланга решил, что это хороший знак.       — Я знал Рэки, — повторил он уже более спокойно, но всё ещё поверхностно дыша.       Услышав имя, женщина снова вздрогнула и, казалось, даже чуть сжалась. А затем медленно развернулась к Хасегаве, молча смерив его пристальным, полным сомнений, недоверия и надежды взглядом, который юноша с трудом, но выдержал. Через долгую минуту раздумий она вздохнула, видимо, сдаваясь и уступая любопытству.       — Не хочешь зайти на чашечку чая?