ghostly living

      Ланга зябко поёжился, теплее кутаясь в школьный пиджак и растирая плечи ладонями скрещенных рук, чтобы согреться. Юноша смешался с толпой таких же, как он, учеников, группками и парочками семенящих в школу, и офисных клерков, торопящихся на работу. Он не понимал, почему его трясёт: погода была не по-осеннему тёплая, типичная для Окинавы. Почему он так торопится в место, от которого его тошнит, почему так дрожит? Юноша хмурится и задумчиво глядит себе под ноги на сырой асфальт, пока не понимает, что это не мнимая прохлада, не простуда, а волнение.       Уже подходя к школе, Хасегава притормаживает. На мгновение захотелось оттянуть момент. В сердце закрадывается тревога. Что, если Рэки там больше нет? Что, если он исчез? Испарился, за одну ночь. Безусловно, Ланга сможет это пережить. Если Кяна не окажется на месте, если они больше не встретятся, он примет этот факт — погрустит и будет двигаться дальше, как и делают все люди на этой планете. Но ему не хотелось, чтобы всё заканчивалось, не начавшись, и если есть вероятность, что Рэки исчез, то Ланга не хочет это узнать. Не хочет заворачивать за угол, не хочет сталкиваться с одиночеством.       Блондин резко останавливается, чем вызывает недовольные взгляды со стороны каких-то школьниц, которые чуть не врезались ему в спину, но игнорирует их и, прикрыв глаза, делает глубокий вдох, силясь успокоить бешено стучащее сердце в груди. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       «Я ж вам не ёбаный Шрёдингер!» — наконец, мысленно ругается Ланга, тем самым подбадривая себя, подначивая, давая тот самый необходимый для действия «пинок». И это срабатывает.       Хасегава находит в себе решимость двинуться дальше. Он поворачивает к школьным воротам, привычно здоровается с дежурным учителем, так тихо, что тот наверняка и не слышит вовсе. Но на этот раз, вместо того, чтобы вперить взгляд в землю, себе под ноги, — как юноша обычно это делал, лишь бы не смотреть на других учеников и не дай бог установить с ними зрительный контакт, — Ланга непроизвольно скользит взглядом по толпе, силясь выхватить из кучи пустых и незнакомых лиц знакомую вихрастую макушку.       Учащихся слишком много, и все они одним сплошным потоком идут к школьным дверям, переговариваясь между собой, и выхватить из этой толпы одного-единственного человека очень сложно, тем более с непривычки, — и сложно настолько, что Ланга на мгновение даже теряет надежду, пока сердце жалобно сжимается в разочаровании. А затем он видит его. Рэки стоит в десятке метров перед ним и радостно машет рукой, едва ли не подпрыгивая на месте, чтобы привлечь внимание Хасегавы, пока школьники проходят прямо сквозь него, совершенно не замечая.       Ланга сначала даже не верит своим глазам. Замирает на месте, не моргая и не отводя взгляда от рыжеволосого, будто если хотя бы на секунду потеряет его из виду, то он исчезнет навсегда. Затем губы блондина медленно растягиваются в широкой улыбке. Он срывается с места и быстрым шагом направляется к Кяну, не отводя от того взгляда и не переставая улыбаться.       — Привет! — Не удержавшись, громко здоровается Хасегава, обращаясь к Рэки, и машет ему рукой. На восклик к Ланге оборачивается группка девушек, стоявшая чуть позади Кяна, и одаривает его недоумённым, а кто-то даже недовольным взглядом. Блондин тут же опомнился. Кяна-то они не видят! Наверняка решили, что он с ними здоровался. Под заливистый и по-дружески подтрунивающий смех Рэки Ланга залился густым румянцем, жутко смущаясь, а девушки поспешили уйти от «странного незнакомого парня».       Энтузиазма заметно поубавилось, и Хасегава опустил голову, пряча лицо за длинными волосами, делая вид, что насупился, хотя на самом деле даже этот неловкий казус не испортил то чувство радости от встречи, от которого юношу просто распирало изнутри.       А Кян всё не унимался, и его насмешки лишь усиливали чувство стыда, но Ланга был слишком счастлив видеть рыжего, чтобы хоть как-то упрекнуть его. Да и лишний раз заговаривать вслух в присутствии других людей не хотелось. Вдруг сумасшедшим сочтут. Ланга неторопливо двинулся вперёд, крепко вцепившись в лямку школьной сумки от волнения, и Рэки молча последовал за ним внутрь.       Пройдя мимо снующих туда-сюда учащихся, парни подошли к шкафчикам со сменной обувью, и Рэки впервые заговорил.       — Я рад, что ты пришёл! — улыбнувшись, радостно произнёс он в полный голос, ведь его всё равно никто из присутствующих не услышит.       Хасегава почувствовал, как теплеют щёки. Он чуть наклонился, делая вид, что переобувается, — хоть никогда не следовал школьным правилам и редко носил увабаки, — и украдкой посмотрел по сторонам. Убедившись, что никто не подслушивает, юноша выпрямился и, не поворачиваясь к Кяну лицом, тихо проговорил, так, чтобы только ему было слышно:       — Я тоже рад, что ты здесь.       Хасегава наконец находит в себе смелость взглянуть на Рэки и не может сдержать тёплой улыбки, когда их взгляды встречаются, но не проходит и нескольких секунд безмятежности, как кто-то вдруг задевает Лангу плечом, проходя мимо. Сильно, намеренно. Блондин оборачивается, и видит одного из хулиганов, и тут же в испуге спешит отвести взгляд. Амбал проходит мимо, недовольно цыкнув, и даже не оборачивается, а блондин стоит, не двигаясь, будто пригвоздённый к месту.       Минута уходит на то, чтобы Хасегава успокоился и вновь взял себя в руки. Всё это время Кян следит за ним с неким беспокойством. Блондин вздыхает. Кажется, сегодня бить его не собираются, по крайней мере, не сейчас и не при свидетелях. Звучит, конечно, не очень оптимистично, но пока Ланга в безопасности в окружении людей, беды можно избежать.       — Ты в порядке? — участливо интересуется Кян. Ланга кивает. — Пойдём в класс?       Рэки уже было развернулся, чтобы пойти к ближайшей лестнице, как вдруг Хасегава, снова опасливо оглядевшись по сторонам, шикнул, чуть повысив голос, явно недовольный тем, что может привлечь внимание учащихся:       — Погоди.       Рыжий послушно остановился и дождался, пока юноша поравняется с ним. Ланга мнёт лямку сумки и неуверенно поджимает губы, а Рэки терпеливо ждёт, пока тот заговорит. Наконец, бросив очередной взгляд по сторонам, Хасегава чуть наклоняется к нему и шепчет:       — На самом деле, мне вчера было не до домашки, поэтому к урокам я сегодня не готов. Может, мы могли бы... ну... прогулять вместе?       Это было чистейшей правдой. Как он мог думать о домашке после такого насыщенного дня? Ему явно было не до математических задачек и нудных конспектов. Но и это было скорее лишь предлогом, а не основной причиной подобного предложения. На самом деле юноше хотелось провести время с рыжим и узнать его получше. Как он может думать об учёбе, когда перед ним стоит настоящий призрак? Эта мысль до сих пор не укладывалась в голове, — Ланга сомневался, сможет ли хоть когда-нибудь свыкнуться с ней, — и ничего другого попросту не могло занять его голову. Мёртвый и одновременно живой, одним своим существованием требующий внимания Хасегавы, будто просящий, чтобы его выслушали, разгадали, как таинственную и мистическую загадку. Как Ланга мог пройти мимо?       Рэки удивлённо моргнул, выслушав предложение Хасегавы, а затем в его глазах заплясал озорной огонёк.       — Да ты, я смотрю, бунтарь. — Рыжий ухмыльнулся. — Мама потом не отругает?       Наверное, Кян не стал бы так шутить, если бы знал о семейной ситуации Ланги. Но он не знал. Не подозревал, что совершенно случайно озвучил самую что ни на есть правду, поэтому не было смысла обижаться на него за эту шутливую колкость. И вываливать весь груз эмоциональных травм — тоже. Но сердце блондина всё равно сжалось от досады.       — Нет, — ответил Хасегава, отринув неприятное чувство: не время зацикливаться на нём. — И слóва не скажет даже, — тихо добавил он, вкладывая в эту фразу бóльший смысл, чем тот, что предполагал контекст их разговора.       — Что ж, — Кян, казалось, был доволен ответом и нотаций о прогулах, очевидно, читать не собирался, — в таком случае, я знаю подходящее место. Пойдём за мной.

***

      Когда Рэки говорил, что знает укромное местечко в школе, Ланга представлял себе какой-нибудь класс, который не используется и отдан под склад или не пригоден для учёбы. Но ни в коем случае не крышу школы.       Хасегава опасливо оглядывался по сторонам всю дорогу, и когда они поднялись по небольшой лестнице к двери на крышу, он очень удивился. Лестничная площадка была заставлена коробками, стульями и прочим хламом. С потолка жалобно свисала одна лампочка, и та, видимо, не горела, поэтому вокруг царил полумрак. Если бы помещение было замкнутым и коридор, отделяющий проход с лестницей на крышу, не был напрямую связан с учебным этажом, то тут совсем ничего не было бы видно. Хотя с какой-то стороны, Ланга был даже рад этой темноте, ведь она скрывала его, а попасться на глаза кому-нибудь из учеников или, чего лучше, преподавательского состава юноше совсем не хотелось. Он был почти полностью уверен в том, что находиться на крыше учащимся запрещено.       Пока Хасегава растерянно озирается по сторонам, изучая обстановку вокруг, Рэки стоит на месте и наблюдает за ним, скрестив руки на груди и нетерпеливо постукивая ногой по полу.       — Долго стоять будешь? — интересуется рыжий, скорее, опять из недостатка терпения, нежели из раздражения.       — Это разве не нарушение школьных правил? — неуверенно спрашивает в ответ Хасегава.       — А, значит сейчас мы беспокоимся о соблюдении правил? — беззлобно и немного насмешливо ухмыляется Кян, приподнимая бровь.       — Справедливо, — соглашается Ланга и в который раз окидывает взглядом на вид толстую и прочую металлическую дверь, а затем тычет в неё пальцем, переводя взгляд на рыжего. — Но как мы попадём на крышу? Разве не нужен ключ?       — Раньше — да, нужен был. Иначе было не попасть. Мне даже пришлось спиздить дубликат у завхоза. Вот он взбесился тогда! — хихикнув, сообщил Кян, и по его довольному тону можно было сказать, что он гордится своей выходкой.       Ланга слабо улыбнулся. «Да уж, с ним скучно точно не будет», — подумал он. Рэки тем временем продолжил:       — Сейчас ключ не нужен. Она открыта.       — Серьёзно? — искренне удивился Хасегава и снова оглядел дверь. — И никто не боится, что с крыши кто-нибудь из учеников... ну... навернётся?       На долю секунды во взгляде Кяна промелькнуло нечто, что Ланга не смог уловить и прочитать, но рыжий быстро взял себя в руки и вернул лицу выражение прежней беззаботности. Слегка дёрнув плечом, он покачал головой.       — Ну открой. Сам поймёшь, почему.       Ланга подошёл к двери, потянул за засов и отворил её. С улицы сразу потянуло свежим воздухом, отчего бледная кожа юноши покрылась мурашками. Глазам, привыкшим к полумраку лестничной площадки, стало больно от внезапного света. Хасегава зажмурился, ожидая, пока неприятные режущие ощущения стихнут и глаза вновь адаптируются к свету, и вслепую сделал несколько шагов вперёд, слушая, как под подошвой кед хрустит каменная крошка.       Дверь за ним со скрипом закрывается, и Ланга осторожно приоткрывает глаза. Он тут же понимает, что имел ввиду Кян. Первое, что видит юноша, — забор из тонкой проволочной сетки, вьющийся из бетонного ограждения по всему периметру крыши. Он был высокий, а его верхушка состояла из нескольких тонких прутьев и плавно изгибалась вовнутрь. Не нужно было подходить к забору, чтобы понять, что карабкаться по нему неудобно. Даже если у кого-то и получится залезть, через загнутую верхушку сложно будет перемахнуть. Так что Рэки был прав: чтобы упасть с крыши этой школы, нужно ой как исхитриться.       — Да уж, я смотрю, ваша школа всерьёз обеспокоена безопасностью учащихся, — наконец, выдаёт Ланга.       Рэки хмыкает:       — Поверь, так было далеко не всегда.       И действительно, присмотревшись, блондин видит, что металл, из которого сделаны столбы и сетка, ещё целый, не помятый, даже не тронутый ржавчиной. Чёрная краска свежая, не блеклая, ещё не облупившаяся. Насколько же недавно этот забор установили?       — И что, ученики могут свободно и безнаказанно здесь находиться? И это не будет нарушением правил?       — Ну-у-у, — протянул Рэки, сделав задумчивый вид, — по факту, нет, не могут. Но, думаю, даже если администрация кого-нибудь и ловила бы шныряющим тут время от времени, то, скорее всего, просто закрыла бы на это глаза.       — Вот как. — Учебная политика удивляла Лангу всё больше и больше. — Почему же тогда учащиеся ещё не облюбовали это место? Я думал, это, ну, типа круто? Крыша, все дела.       Рэки улыбнулся — улыбнулся горько, неестественно. Казалось, его карие глаза на мгновение остекленели.       — Они слишком суеверные. Думают, что место проклято.       Кян хмыкнул, но в этом жесте не было ни намёка на весёлость. Ланга знал, чувствовал, что фраза подразумевает нечто бóльшее. Его будто намеренно не посвящали в нечто важное. «Почему именно проклято?» — возник логичный вопрос, но Хасегава не успел даже задать его, поскольку рыжий отвернулся и проследовал к бетонному ограждению. Блондину не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним.       Рэки сел, развернувшись боком, на бетонный блок, закинув на него ногу и прижавшись плечом к сетке забора. Неуверенно переминувшись с ноги на ногу, Ланга сел напротив него, полностью отзеркаливая позу рыжего. Он глядел на грязную вату туч, редкими лоскутами покрывавшую небо в напоминание об осени; вид на город, открывавшийся с высоты, любоваться которым мешала решётка забора; снующих внизу прохожих. Молчание с рыжим не ощущалось неловким, но Хасегава всё равно нервничал: столько всего хотелось спросить, а как подступиться, не знал.       — Так, значит, проклято, говоришь? — спустя несколько минут молчания подал голос Ланга. Рэки, помедлив, кивнул. — Что случилось?       — Несчастный случай, — снова чуть-чуть помедлив, пробурчал Кян, уперев взгляд в колено поднятой ноги, сильно нахмурившись и дёрнув плечом.       — Ты...       — Несчастный. Случай. — Рыжий перебивает Хасегаву, цедит сквозь зубы холодным тоном, выделяя каждое слово, и юноша понимает, что ему лучше прикусить язык. «Вечно сую нос не в своё дело. Наверное, было слишком грубо с моей стороны вот так лезть. Всё же мы не настолько близки, не знаем друг друга почти», — упрекнул он себя, досадуя, что портит всё знакомство.       Видимо, печаль и разочарование отразились на лице Хасегавы, потому что уже через несколько мгновений Кян смягчился и тяжело вздохнул, расслабляясь.       — Не забивай голову тем, чего уже не изменить, ладно? — гораздо теплее проговорил рыжий и слабо улыбнулся, будто извиняясь.       Ланга снова почувствовал, что от него что-то скрывают, но злить рыжего ещё больше ему не хотелось, поэтому он не стал настаивать и просто кивнул. Отдалённо прозвучал звонок на урок, осенний ветер шелестел листвой, вдалеке гудели машины и жил город. Но на крыше время как будто остановилось. Между парнями вновь воцарилась тишина.       — Если ты п... пр... — начал Ланга, но запнулся.       Рэки снисходительно улыбнулся.       — Призрак, Ланга, призрак, — подсказал он. — Всё в порядке, ты можешь говорить это слово.       Хасегава кивнул, чувствуя, как благодарность разливается теплом в груди. Он незаметно выдохнул и снова собрался с силами.       — Если ты п-призрак... — Голос всё равно предательски дрогнул: даже если Кян и сказал, что всё нормально, Ланга всё равно, как ни старался, не мог избавиться от чувства, что это неправильно. —... то почему ты здесь? Ты ведь можешь отправиться куда угодно. Взять хотя бы черту города или даже район — столько мест, куда можно направиться, вместо того, чтобы прозябать на месте, — и из всех них ты выбрал котогакко?       Рэки снова нахмурился, на этот раз печально, и медленно покачал головой. Казалось, этот вопрос его расстроил.       — Не могу. Я привязан к этому месту.       Ланга почувствовал, как леденеет его сердце. Живот неприятно скрутило.       — Ты...       — Да, — тут же ответил Кян, даже не став слушать блондина до конца, будто прочитал его мысли, — я привязан к этому месту, как призрак, потому что тут я и умер.       Рэки говорил тяжёлым, мрачным тоном, и даже несмотря на то, что Ланга всё это уже знал благодаря ночным поискам, по спине всё равно пробежался холодок, а ладони неприятно вспотели. Заголовки статей назвали это несчастным случаем, и Рэки сам настаивал на этой версии событий. Но Хасегава не спешил верить ему. Сердце подсказывало: всё было не так. Незнание пугало. Если это не несчастный случай, то...       Ланга взглянул на Рэки, прерывисто дыша, но тот упрямо отводил свой взгляд. Хотелось взять его за плечи и встряхнуть, чтобы он обратил на него внимание, — но он не мог его коснуться, — хотелось задать сотню вопросов о том, что произошло, — но Кян на них не ответит. Юноша ясно дал понять, что не хочет, чтобы Хасегава расспрашивал его об этом, — и блондин был намерен уважать его личные границы, — но на душе было гадко от беспомощности и неизвестности.       «Но он ведь не обязательно убил себя, правда? Мало ли, что на самом деле произошло? Может, действительно несчастный случай?» — успокаивал себя Хасегава, хоть в душе и знал правду — потому что чувствовал в себе тот же самый страшный, тёмный импульс. Но одно дело — желать исчезнуть из мира, и совсем другое — увидеть собственными глазами последствия этого выбора. «В любом случае, — решил блондин, — нельзя утверждать что-либо наверняка, можно лишь догадываться о причине произошедшего». Единственный человек, который мог подтвердить или опровергнуть его догадки, совсем не хотел говорить на эту тему.       Ланга сделал вдох, а затем выдох. Если он не мог сейчас ничего узнать, значит, и смысла ломать голову не было — тем более, ему хотелось узнать и много чего ещё. Как бы блондин не хотел признавать, но Рэки был прав, и прошлого не воротить. Если Кян сочтёт нужным, то расскажет всё сам. Хасегава не собирался бросать попытки добраться до правды — но сейчас это может подождать.       Стоило смириться и принять эту мысль, как дрожь стихла, и юноша расслабился. Решётка забора тихо зазвенела, когда он плотнее налёг на неё плечом и склонил голову набок, прижавшись виском к прутьям. Ветер слабо дул в лицо, играясь с прядями волос.       — Ну и каково это — быть призраком? — Вопрос слетел с губ раньше, чем Ланга успел сообразить.       — Одиноко, — подумав, тихо ответил Рэки. — Одиноко и... пусто, что ли?       — Пусто? — переспросил блондин, не до конца уверенный, что правильно понял, что тот имел ввиду.       Кян кивнул.       — Представь только. Ты живёшь в этом мире отголоском прошлого — хотя живёшь ли вообще? Продолжаешь ходить по той же земле, видишь и слышишь людей, всё ещё мыслишь и, ну, собой остаёшься в каком-то смысле, понимаешь? — Ланга кивнул. — Но в то же время для мира тебя не существует. Вот потому и пусто.       — Понимаю, — на выдохе пробормотал Хасегава — и он действительно понимал.       — Да? А я-то думал, у тебя свой фан-клуб появился, — хмыкнул Кян, по-видимому, имея ввиду хулиганов.       — Ой, заткнись. — Блондин тоже не смог сдержать слабой улыбки. Но уже через мгновение посерьёзнел. — По правде говоря, в этом мире никому до меня нет дела.       Рэки придвигается ближе и наклоняется вперёд, заглядывая Хасегаве в лицо.       — Мне есть, — проговаривает он, а в голосе слышится неловкая, искренняя теплота. — Теперь мне есть до тебя дело, — повторяет рыжий.       Ланга вскидывает голову, уставившись на Кяна, чуть приоткрыв от удивления рот, и чувствует, как сердце пропускает удар. И как он только не смущается говорить такое малознакомому человеку? Юноша никак не может найтись с ответом, и рыжий, понимая, что, видимо, поставил собеседника в неловкое положение, спешит отшутиться.       — Если ещё и ты — первый человек, который меня видит, — исчезнешь, то я совсем тут с ума сойду! — С этими словами Рэки, хихикнув, отстранился.       — Понимаю. — Хасегава тоже хмыкнул. — Если исчезнешь ты, я всерьёз начну думать, что у меня шиза. Или, наоборот, тот факт, что ты всё ещё здесь, — признак шизофрении? Я запутался. — Ланга сделал нарочито задумчивое лицо, чтобы усилить эффект от шутки, и Кян рассмеялся вслух, откидываясь назад, а Хасегава почувствовал, как внизу живота приятно и сладостно щекочет от этого звука.       — Что ж, давай тогда приглядывать друг за другом!       Даже если они общаются лишь потому, что другого выбора у них нет, потому, что больше не с кем, Ланга всё равно был благодарен Кяну.

***

      — Скейт? Серьёзно? — Хасегава улыбается и приподнимает бровь.       — Ну да, — уверенно кивает Кян, не понимая насмешки собеседника. — Погоди-ка, ты что-то имеешь против? — Рыжий показно хмурится и тычет пальцем в грудь Ланги, будто нарываясь на драку, — его кончик, конечно, проходит сквозь, но это веселит блондина ещё больше.       — Нет-нет, что ты, совсем ничего. — Хасегава выставляет перед собой руки ладонями вперёд в примирительном жесте, изо всех сил сдерживая смех.       Прошло всего несколько дней с тех пор, как они смогли впервые нормально поговорить, но парни уже сблизились достаточно, чтобы подтрунивать и подшучивать друг над другом, не обижаясь, зная, что это не всерьёз. Это удивительно, насколько с Рэки было легко говорить, чувствовать себя свободно. Между ними никогда не возникало неловкости, будто они были знакомы уже тыщу лет.       Ланга многое успел узнать о Кяне — ничего сверх тяжёлого или личного, но и этих мелочей было достаточно, чтобы составить о нём впечатление. Рэки был импульсивный, дерзкий, неосторожный, яркий — полная противоположность Хасегавы. А потому и интересовал его невероятно. К нему хотелось тянуться, к нему хотелось быть ближе — словно это могло пробудить дремлющую в самом Ланге смелость.       — Между прочим, скейт — это такой кайф! Эти чувства ни с чем не сравнить! Когда ты несёшься на полной скорости, а ветер бьёт в лицо, колёса гремят на неровном асфальте, разбрасывая камни и пыль в стороны! Как это здорово — выучить новый трюк спустя тысячу падений, ушибов и синяков! Обойти соперника в гонке! Скейт — это свобода! — Свою пламенную речь Кян сопровождал активным жестикулированием. Голос рыжего звенел от воодушевления и радостного напряжения, а глаза блестели от азарта, — было видно, что юноша искренне любил то, о чём говорил, — и, видимо, его восторг был заразен, поскольку и Ланга сам воодушевился.       Сноуборд когда-то вызывал в нём точно такие же чувства. Хасегава думал, что уже давно позабыл их. Но сейчас, глядя на радостный огонь в карих глазах, он отчётливо вспомнил колючий снег, щиплющий кожу; давление защитной маски на переносицу и скулы; запах резины и морозной свежести; скрип снежинок и стрэпов; холод, норовящий пробраться сквозь толстый слой одежды. И звонкий смех отца рядом. Картинка так ярко встала перед глазами, что на мгновение Хасегаве кажется, будто он снова очутился где-нибудь на Ревелстоке, у него впереди целые выходные на свидание с родным сноубордом, и к нему вот-вот подойдёт отец и попробует взять «на понт», предложив попытаться обогнать его при спуске вниз со склона...       Завидев, что собеседник его больше не слушает, очевидно, погружённый глубоко в мысли, Рэки прекращает свою пламенную речь и наклоняется к Хасегаве, который сидит на бетонном ограждении и пустым взглядом смотрит перед собой.       — Эй, ты чего завис? — Рыжий щёлкает пальцами прямо перед глазами Ланги, и только после этого блондин вздрагивает, будто освобождаясь от оцепенения, наконец соизволив обратить на Кяна своё внимание.       — А, извини.       Рэки присаживается рядом с Лангой.       — О чём задумался? — уже более сдержанно спрашивает он, предлагая блондину выговориться, но не настаивая на этом.       — Да так, ничего. — Хасегава пожал плечами, и Кян воспринял это как знак, что расспрашивать парня дальше не стоит. Но спустя несколько мгновений Ланга продолжил сам: — Мне знакомо это чувство. У меня тоже было кое-что, что я так же сильно обожал. Хобби, которому я посвятил всю сознательную жизнь... Сноуборд.       — Во-о-оу, — на выдохе протянул Рэки, чуть приоткрыв рот от удивления. Карие глаза блестели от восторга, будто он только что увидел своего кумира. — Это так клёво! — Слов, казалось, недостаточно.       Ланга улыбнулся, — слабо, мягко и очень-очень тепло, — и Кян мог с точностью сказать, в какой момент тот снова погрузился в свои воспоминания. Это позволило рыжему украдкой любоваться изящными чертами лица, которое, казалось, незаметно, но ощутимо сияло от переполнявшей душу нежности. Рэки сглотнул. Хотелось бы ему знать, о чём же таком думает его товарищ, что выглядит таким умиротворённым. Словно читая мысли юноши, Ланга вновь заговорил.       — Отец научил меня кататься. Я с двух лет тренировался, — бросил он, будто невзначай, а Кян готов был поперхнуться воздухом.       — Ого-о-о! — снова протянул рыжий — очень информативно — в ответ. Если бы умел, точно одобрительно присвистнул бы. — Это... — «дохуя» — ...кхм, очень много.       Ланга лишь ухмыльнулся и кивнул, продолжая всё это время смотреть перед собой.       — Он сам мечтал стать профессиональным спортсменом, но не мог по состоянию здоровья. Поэтому привил любовь к сноуборду мне и взращивал несбывшиеся мечты.       Рэки кивнул. Ланга исхудал и был не в форме, но даже сейчас по нему всё ещё было видно, что он отнюдь не был далёким от спорта человеком. Однако, в сердце закралось лёгкое беспокойство. Будто снова читая мысли рыжего и предупреждая его следующий вопрос, Хасегава поспешил добавить:       — Ты не думай, он не проецировал свои амбиции на меня и не принуждал ни к чему! Я сам любил сноуборд и добровольно посвятил ему себя. — Ланга впервые посмотрел на Рэки, чтобы убедиться, что все предвзятые суждения, которые могли у него возникнуть, отпали, и даже чуть махнул рукой, будто оправдываясь. Кян кивнул, показывая, что верит блондину, и тот снова погрузился в свои мысли. На минуту между ними снова повисла тишина, а затем Хасегава опять хмыкнул, на этот раз горько. — Ну, в любом случае, сноуборд я забросил. Ещё пока жил в Канаде, до того, как переехал сюда.       — Почему? — как можно непринуждённее спросил Рэки, чувствуя, что ступает на опасную территорию. Обидеть блондина своей бестактностью не хотелось — ведь тот всё это время был достаточно вежлив для того, чтобы не лезть с расспросами к нему самому.       — Отец... умер. Почти год назад. Сердечный приступ. — Тут же пояснил юноша. — Мы тогда возвращались с горнолыжного курорта. Прихватило прямо во время дороги. Оливер не справился с управлением, и мы съехали в кювет. Я не пострадал, отделался испугом, но вот он... он не выжил. — Мгновение пришлось насильно и судорожно повторять себе: «Это не моя вина, это не моя вина...». — Мы с мамой дождались, пока я закончил школу, а потом уехали сюда, на Окинаву, — мама тут родилась. Сноуборд пришлось оставить...       Теперь и Рэки тоже отвёл взгляд, не в силах смотреть на Лангу. Слишком стыдно. Он ведь только что заставил его говорить об утрате близкого человека. Наверняка ведь Хасегаве до сих пор больно...       Ланга вздрогнул и проморгался, будто только что очнулся ото сна, и посмотрел на Кяна. Тот вперил взгляд себе под ноги, и блондину стало неловко и стыдно. Он ведь только что на него столько личного вывалил! Наверняка Рэки сейчас не по себе из-за него.       Хасегава, испугавшись, что своим откровением спугнул рыжего, опустил голову, пряча за прядями волос порозовевшие от смущения щёки.       Между парнями снова повисла тишина, но Рэки нарушил неловкое молчание первым, мрачно вздохнув:       — Хуёво.       И это было всё, что он сказал.       Это не то, как обычно реагировали люди, когда Ланга говорил им о смерти отца, поэтому такой ответ сначала сбил его с толку. Но юноша был благодарен Кяну.       Хасегава не любил говорить людям, что у него умер отец, потому что за этим всегда следовала одна и та же реакция. Обычно собеседник томно и драматично вздыхал, прикрывая ладонью рот, — от удивления и ужаса; затем каждый считал своим долгом спросить у Ланги, как он держится, как это, наверное, тяжело — потерять столь близкого родственника в столь юном возрасте. Далее следовали долгие и горестные рассуждения о том, как это несправедливо — преждевременная кончина; каким Оливер был хорошим человеком, любящим мужем и заботливым отцом. Люди пускались в ностальгию — даже если почти не знали мужчину. Хуже было, лишь когда они за спиной шёпотом обсуждали то, что Ланга был с отцом в момент смерти. Кто-то говорил об этом с сочувствием, а кто-то с осуждением. Будто это была его вина. Но он не виноват, нет...       И все как один твердили, что юноша может — и должен — обратиться к ним, если ему понадобится выговориться, излить душу. Наверное, эти люди так проявляли поддержку и сочувствие, но у Ланги подобные разговоры вызывали лишь раздражение. Кто они такие, чтобы говорить ему, как нужно горевать? Их слезливость из-за смерти человека, который не был им близок, казалась наигранной и неестественной, сверх-драматичной. Они разыгрывают спектакль — а через пять минут забудут. Казалось, они были чужими, они не знали Оливера, — а Ланга знал. А от жалости незнакомцев, на которых юноше было плевать, становилось тошно. Зачем они лезут к нему в душу? Зачем ворошат прошлое и взывают к старым воспоминаниям? Оливера нет. И никакие слезливые речи не вернут его к жизни.       Ланге не нужно было их сочувствие.       Он любил отца, он всегда вспоминал о нём с теплотой и дорожил этими воспоминаниями, — но когда их выставлял напоказ кто-то другой, это казалось неправильным.       Так что да, Ланга был благодарен Рэки. Конечно, тот не смог бы ничего сказать, даже если бы захотел, — Оливера он не знал от слова совсем. Но Кян хотя бы не стал устраивать Хасегаве сеанс терапии, не навязывал ему, как правильно нужно горевать, не душил жалостью. Он просто констатировал факт, — «Хуёво», — потому что произошедшее действительно было хуёво. Вот и всё.       — Мне жаль, — тихо добавил Рэки спустя какое-то время, и более искреннего ответа Ланга, казалось, ещё ни от кого не слышал. Словно ему действительно сопереживали. Словно кто-то впервые разделил с ним печаль. И на сердце отчего-то стало тепло.       Юноша неопределённо кивнул, принимая соболезнования и поддержку рыжего, снова чувствуя благодарность за то, что тот не стал расспрашивать его дальше.       — Не обидно, что... — Рэки в очередной раз заговорил первый, но осёкся. Видимо, сомневался, уместно ли будет спрашивать подобное. — Ну, что сноуборд пришлось бросить? Тут у нас снега нет, не покатаешься...       Ланга медленно покачал головой.       — Не думаю, что смог бы вернуться к сноубордингу, даже если бы захотел. — Сложно было не ассоциировать смерть отца с этим увлечением.       — Тогда... — Рэки неожиданно вскочил с места и встал напротив Хасегавы, чуть наклонившись к нему. Блондину пришлось поднять голову, чтобы посмотреть на юношу. — Ты просто обязан попробовать скейтборд! — Кян улыбнулся, широко, до морщинок у глаз, и вновь будто весь засветился изнутри.       — Ну, я не уверен... — уклончиво протянул Ланга, почесав затылок.       — Ну дава-а-ай! — чуть понизив голос, с нажимом произнёс Кян. — Ты же про в сноуборде! Значит, и скейт тоже покоришь! Я же говорил, это такой кайф! И даже снег не нужен! А чувство свободы и азарта — они всё те же!       — Ну не знаю, — снова ушёл от ответа Ланга, хотя, стоило признать, предложение рыжего зацепило его и пробудило что-то внутри. Идея теперь казалась очень даже заманчивой.       — Ладно, как скажешь. — Рэки поднял руки вверх, будто сдаваясь. — Но если почувствуешь, что скучаешь по сноуборду, — рыжий пристально посмотрел на Хасегаву, и тому показалось, что он на мгновение смог заглянуть ему прямо в душу, — дай шанс скейту.       Секунду Кян внимательно глядел на Лангу, совершенно серьёзно, надеясь, что до того дошёл истинный смысл его слов: «дай шанс чему-то новому», — и когда блондин кивнул, он позволил себе вновь вернуть выражение беззаботности.       — К тому же, я знаю клёвый магазинчик. «DopeSketch» называется. Деки — отвал всего просто! И экипировки качественной, сменных запчастей много. У меня там связи! — Парень шутливо подмигнул. — Эх, хотел бы я, чтобы мой скейт у тебя был! Но не думаю, что его отдадут...       С этими словами рыжий принялся мотать круги по крыше, привычно убрав руки за голову, продолжая рассуждать о чём-то вслух, но Ланга слушал его уже вполуха. Он так и остался сидеть на месте, уставившись на собственные руки, которые чуть подрагивали, и чувствуя, как непривычно гулко стучит сердце в груди. Что это за чувство?       Рыжий определённо смог дотянуться до него, разжечь интерес к чему-то — а ведь с ним такого давно не было.       «Я... хочу, — решил для себя Ланга. — Я попробую прокатиться на скейте».       Конечно, это было ради него самого — и ни для кого больше. Чтобы снова почувствовать себя живым, ощутить свободу и ветер в волосах, высокую скорость, от которой сердце бешено стучит в груди. Это дань уважения отцу и сноуборду. Это окажет на юношу терапевтический эффект. Это поможет ему почувствовать себя лучше.       Ланга сделает это для себя. Только для себя, да, — и уж совершенно точно не ради какого-то там рыжеволосого мёртвого скейтера.