ghostly living

      Рэки стоял на крыше школы, вцепившись пальцами в высокий забор и прижавшись лбом к его тонким железным прутьям. Конечно, он не мог по-настоящему схватиться или почувствовать их, но ему нужна была хотя бы мнимая видимость того, что он держится хоть за что-то, чтобы окончально не сойти с ума. Мысли проносились в голове с удивительной скоростью, быстрее и стремительнее, чем гулявший на крыше ветер.       Сбежать из собственной головы казалось невозможным, воспоминания преследовали Кяна из потаённых уголков сознания, ни на мгновение не оставляя рыжеволосого в покое. Он думал о своей прошлой жизни — об издёвках школьных хулиганов и равнодушии семьи, — и о том дне, когда покончил с ней. Он думал о Ланге и о том, через что ему пришлось пройти. О том, какими одинокими и отвергнутыми они были. Он думал о проведённом с Хасегавой времени — наверное, самом лучшем, что у него было, есть и когда-либо будет. Он думал о том, как сложилась бы их жизнь, если бы Рэки задержался в этом мире чуть-чуть дольше и успел встретить Лангу до того, как умер и стал призраком. Он думал о том, что уже никогда не узнает это наверняка.       Вот уже третий день Хасегава находился дома на больничном, и Кян близок к тому, чтобы сойти с ума. Он привык, что Ланга всегда был рядом, и теперь, когда блондин далеко и ещё какое-то время в школе не объявится, одиночество ударило с новой силой, и казалось, сейчас переносить его было в разы тяжелее, чем раньше. Рэки просто не находил себе места из-за того, что сильно переживал за своего друга, за его состояние — ментальное и физическое. Будь он живым человеком, а не бесплотным духом, и не будь он привязан к этой трёклятой школе, Кян первым делом отправился бы проведать Хасегаву, сделал бы всё возможное, чтобы тот пошёл на поправку, и не отходил бы от него ни на шаг. Но он не мог ничего, только лишь смиренно коротать время в своей импровизированной тюрьме, и от этого становилось тошно.       Первое время рыжеволосый бездумно плёлся по школьным коридорам, скользя пустым взглядом по лицам учеников, а глубоко внутри тлели зависть и злость. Как они могли беззаботно шутить и общаться друг с другом, когда где-то там Ланга лежит в одиночестве дома, физически и эмоционально травмированный? Как они могли вести себя так, словно ничего не произошло, в то время как мир Рэки перевернулся с ног на голову? Это казалось жутко несправедливым, настолько, что рыжий от обиды и недовольства стискивал зубы и сжимал кулаки. Его собственная жизнь — ну или её призрачное подобие — вертелась и напрямую зависела от жизни Ланги, поэтому Кяну было сложно осознать, что мир не рухнул и всё продолжает идти своим чередом, теперь, когда его нет рядом.       Хуже этого были только слухи, которые распускали жадные до сплетен и драмы подростки. Произошедшее с Хасегавой вслух никто не решался обсуждать, лишь в своих узких кругах из доверенных лиц, но когда ты призрак, от тебя ничего не утаить. Рэки слышал, как учащиеся шёпотом обсуждали между собой случившееся, высказывали свои предположения о том, что же послужило причиной драки, и строили теории о том, что будет дальше. Многие были уверены, что после подобного Ланга сменит школу, сразу же, как только поправится. Кян больше не мог выносить это, не мог и дальше слушать эти сплетни, а потому сбежал на крышу школы, подальше от людей.       «Нет, они не понимают. Ничего не понимают!» — в сердцах с досадой упрямо твердил он. Но правда заключалась в том, что они, скорее всего, были правы. Рэки не хотел этого признавать, но глубоко в душе понимал, что такой исход наиболее вероятен. И даже более того, сменить школу было бы верным, здоровым решением. Для Хасегавы будет лучше, если он покинет это место и начнёт жизнь с чистого листа. Но это также означало, что он навсегда оставит Кяна. Даже желая для друга всего самого лучшего, Рэки всё равно не хотел отпускать его, и это заставляло его чувствовать себя эгоистичным лицемером.       Всё вокруг напоминало ему о Ланге, — даже эта грёбаная крыша, ведь они в своё время провели здесь немало времени вместе, — но Кян был заточён в этом месте и не имел шанса сбежать, обречённый с теплотой и болью переживать и лелеять эти воспоминания вновь и вновь на протяжении всего остатка своей бесконечности, без единого намёка на спасение. Интересно, а призрак может умереть во второй раз? Потому что, по ощущениям, именно это его и ждало.       Рэки нахмурился, и между сведёнными к переносице бровями пролегла беспокойная складка. Больше всего на свете ему сейчас хотелось увидеть Лангу. Убедиться, что с другом всё хорошо. В последнюю их встречу он так расстроился из-за того, что не смог коснуться Хасегавы, что в итоге просто по-детски проигнорировал блондина и не попрощался даже толком, не говоря уже о том, чтобы успокоить и позаботиться о нём в тот момент, когда Ланга больше всего нуждался в этом.       Теперь Хасегава ещё как минимум несколько дней, а то и больше, не объявится в школе, и Кян очень сильно скучает по нему. Он многое отдал бы за ещё одну встречу.       Рэки никогда не был набожным человеком, но сейчас откинул голову назад, устремляя полный непонятной мольбы взгляд в грязно-серое, затянутое тучами небо, — и с удивлением обнаружил, что сверху на него медленно сыпятся маленькие белые хлопья. Снег. Здесь, на Окинаве. Это было просто невозможно.       Кян не знал почему, но в груди внезапно защемило от тоски, а горло сдавили рыдания. В глазах защипало, и юноша, шмыгнув, зажмурился, смаргивая предательски подступившие слёзы.       — Рэки?       Рыжеволосый вздрогнул, услышав собственное имя, и тут же распахнул глаза, нервно и удивлённо сглатывая. Он бы ни за что не спутал этот голос ни с кем другим. Выпуская из подрагивающих пальцев прутья забора, Кян медленно развернулся, не веря собственным ушам, а теперь ещё и глазам. Перед ним, всего в нескольких метрах, стоял Ланга, и выглядел он почему-то даже ещё более удивлённым, чем Рэки.       — Что ты... — начал было Кян, но осёкся, когда собственный голос предал его.       Хасегава делает неуверенный шаг вперёд, и на мгновение его лицо искажается, будто юноша вот-вот заплачет. Чуть погодя, рыжеволосый делает то же самое, всё ещё сомневаясь, что это происходит взаправду. Затем парни практически одновременно срываются на бег, преодолевая разделявшее их расстояние буквально за несколько секунд. Совершенно не задумываясь, в порыве чувств, Рэки протягивает было руки вперёд, чтобы обнять Лангу, коснуться его, — но воспоминания о последней такой неудачной попытке, ещё слишком свежие в памяти юноши, вновь проносятся перед глазами, и когда между ними остаётся лишь шаг, Кян резко тормозит и отдёргивает руки, уже через мгновение безвольно опустив их вниз. Появление Ланги такое же невозможное, как и внезапно выпавший снег, если даже не больше, — и Рэки не хочет, чтобы это чудо рушилось о суровую реальность.       Ланга замирает прямо напротив него. Грудь юноши часто вздымается от рваного и тяжёлого дыхания, но в целом он выглядит... радостным? облегчённым? — и Рэки совершенно сбит с толку. Он нутром чует: что-то не так, — но не может сходу сказать, что именно, а потому позволяет себе пока порадоваться встрече.       — Что... Как ты... — запинаясь, бормочет рыжий, чувствуя, как гулко бьётся сердце в груди, и ещё несколько секунд уходит у него на то, чтобы вернуть дар речи. — Что ты тут делаешь?       Рэки безмерно счастлив видеть Лангу, но тот факт, что блондина не должно сейчас быть здесь, очень настораживает его.       — Долгая история, — отвечает Хасегава, как-то загнанно улыбаясь. Глаза его лихорадочно блестят. — Это неважно, — тут же бросает он, не давая другу возможности вставить хоть слово. Он заламывает руки, то и дело ими двигает, будто не знает, куда их деть, пытается дотронуться до Рэки — и останавливается. — Важно то, что я нашёл способ. — Ланга делает слегка театральную паузу, чтобы до Кяна в полной мере дошёл смысл сказанного, а затем взволнованно шепчет: — Нам больше никогда не придётся разлучаться, Рэки.       Внутри что-то беспокойно и чуть болезненно ёкает, а под ложечкой неприятно сосёт. Тревожный колокольчик начинает тихо позвякивать. Казалось, Кян никогда не видел друга таким воодушевлённым, эмоциональным, и от этого ему становится не по себе.       — О чём ты? — осторожно спрашивает Рэки, а затем более подозрительно добавляет: — Что ты имеешь ввиду, Ланга?       Тот делает глубокий вдох и внимательно вглядывается в лицо рыжеволосого, будто сомневаясь, стоит ли ему рассказывать.       — Тебе это... не понравится, — уклончиво тянет блондин.       — Говори, — настойчиво требует Кян.       Несколько долгих мгновений Ланга скользит сомневающимся и вместе с тем виноватым взглядом по лицу рыжеволосого, но, завидев решимость в карамельно-карих глазах, сдаётся.       — Понимаешь, я... — начинает блондин, набрав в лёгкие воздуха. Рэки думает, что он снова попробует увильнуть от вопроса, но, к удивлению юноши, Хасегава не просто отвечает на него, а выдаёт целую тираду, начиная говорить загадками и издалека. — Я думал, что смогу справиться. Но я так устал бороться. Всё навалилось разом: отец, мама, т-ты... У меня никого не осталось, понимаешь? — Кян хотел что-то возразить, но Ланга не дал ему вставить и слова, продолжая выпаливать свою речь чуть ли не на одном дыхании. — Мне казалась, это единственный выход. Мне больше ничего не оставалось. Мне пришлось это сделать! Прошу, пойми меня. Пойми и прости. Я уже так устал, так устал, Рэки, и всё, чего я хочу, — быть с тобой. Мне ничего больше не нужно. Поэтому я сделал то, что сделал... Я не хотел никого расстраивать, правда, и я надеюсь, ты не будешь злиться на меня, потому что если ещё и ты уйдёшь, я просто не...       Хасегава чуть ли не задыхался. Он говорил так быстро, что Кян едва разбирал его речь. С каждой новой фразой у него возникало всё больше и больше вопросов и оставалось всё меньше и меньше понимания того, что происходит.       Ланга был непривычно болтлив и чрезмерно обеспокоен, и если бы Рэки его не знал, решил бы, что блондин сейчас находится под действием наркотиков и нейростимуляторов, или у него маниакальная фаза. Но нет, Хасегава выглядел так, будто он на грани истерики. Юноша заметно трясся и нервно и часто дышал, словно при приступе гипервентиляции. Это сбивало с толку и пугало, и то, как быстро слова слетали с его языка, никак не помогало разобраться в происходящем.       «К чему это всё? Почему он звучит так, будто оправдывается? Что значит «быть с тобой»? Что же ты такого натворил, Ланга?»       Тревожный колокольчик звенел всё громче, и в итоге Рэки не выдержал.       — Что ты, чёрт возьми, несёшь?.. — С этими словами Кян, совершенно не задумываясь, по старой привычке, схватил Хасегаву за плечи и слегка потряс, намереваясь заставить блондина сфокусировать своё рассеянное внимание на нём, глубоко вдохнуть и успокоиться. А затем замер, как вкопанный, не в силах пошевелиться. Беспокойно бьющееся сердце в груди, казалось, вовсе остановилось.       Он держал Лангу за плечи. Он касался его.       Не было чувства более привычного и странного одновременно. Голова закружилась. Рэки крепче сжал ткань школьной формы Хасегавы в руках, до сих пор не веря, что может чувствовать её. Чувствовать хоть что-то. Будто медленно просыпаясь ото сна, Кян поочерёдно взглянул то на одну, то на вторую руку, а затем устремил удивлённо-заторможенный взгляд на Лангу. Тот выглядел не менее удивлённым, но если рыжеволосого происходящее нервировало и казалось каким-то неправильным, то блондин выглядел, наоборот, вполне себе облегчённым.       Несколько долгих мгновений Кян вглядывался в лицо Хасегавы, недоверчиво и задумчиво сощурив глаза. Он и Ланга? Вместе? Могут касаться друг друга? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Рэки надеялся найти ответ в глазах напротив, но видел в них лишь толику раскаяния. Взгляд непроизвольно скользнул вверх, ко лбу, а затем и по остальному лицу. И потом Кян понял, что именно не давало ему покоя всё это время.       Ланга был абсолютно здоров.       Никаких следов побоев, никаких признаков физического и морального истощения.       Это было невозможно: все синяки, шишки и ссадины не могли бесследно сойти всего за пару дней, не говоря уже о том, что юноша не мог вернуть здоровую физическую форму за столь короткое время. Нет, этому должно быть другое объяснение.       Пазл постепенно складывался сам собой. С каждой секундой глаза Рэки медленно расширялись, и чем осознаннее становился его взгляд, тем больше ужаса в нём можно было прочесть. В последний раз он сталкивался с подобным после смерти, когда, будучи в обличье призрака, осознал, что все его кости в порядке, нет никаких ран и деформаций, даже крови не осталось, — ничего, что выдавало бы изуродованное падением тело. Всё это прошло, и в новом виде Рэки предстал таким, как раньше.       Рыжеволосый упрямо помотал головой, отказываясь верить в происходящее. В глазах стояли слёзы.       Ланга, здоровый и невредимый. Непривычно счастливый. Его виноватый и раскаивающийся взгляд. Его извинения и слова о том, что отныне они могут быть вместе, неразлучно. Его беспрепятственное нахождение здесь. Его депрессивные мысли. Сам факт того, что теперь они могут коснуться и почувствовать друг друга. Всё вставало на свои места.       Правда, голая и неприкрытая, ошарашила Рэки не хуже удара молнии, и если бы было чем, юношу точно стошнило бы. Но вместо этого он продолжал с болью и страхом смотреть на Хасегаву.       — Нет... — сдавленно прошептал Кян. — Ты не мог.       Но по тому, как виновато и печально исказилось лицо Ланги, всё стало ясно.       Он был мёртв.       ///       В это же время       Цукико Миура стала первой, кто нашёл тело Хасегавы.       Когда прозвенел звонок на урок, она послушно вернулась с подругами в класс с твёрдым намерением усердно сесть за подготовку к грядущему экзамену, ни на что не отвлекаясь. Но тревога не спешила куда-либо уходить, и с каждой минутой беспокойство лишь росло. Из мыслей не уходил образ Ланги, потерянно и отрешённо идущего по коридору. Девушка не могла найти этому логичного объяснения, но была уверена: то плохое предчувствие, преследовавшее её с самого утра, связано именно с Хасегавой.       Сердце настойчиво требовало, чтобы она сейчас же встала и отправилась на поиски юноши. Сначала Миура пыталась игнорировать этот порыв, но потом, поняв, что от бездействия тревога никуда не уйдёт, решила всё же разыскать одноклассника.       Задачка обещала быть сложной: школа большая, Ланга может быть где угодно, и Цукико не покидало ощущение, что у неё стремительно заканчивается время, — поэтому приходилось думать и действовать без промедления. Решив, что юноша вряд ли пришёл на занятия, Миура попыталась угадать, куда мог пойти одинокий школьник-изгой. Ответ напрашивался сам собой — безлюдное место. Решив, что осматривать каждый пустующий кабинет — слишком долго, Цукико решила уповать на удачу и отправилась сразу же на крышу.       И не прогадала.       Осторожно поднявшись по небольшой лестнице, в свете тускло мерцающей лампы девушка не сразу разглядела лежащего на полу Хасегаву. От неожиданности она вздрогнула и отшатнулась назад, прикрыв рот рукой, но с виду с юношей всё было в порядке (его как минимум не избили), разве что спал в неположенном месте. Миура подошла ближе и заметила под боком блондина бутылку виски, уже прилично опустевшую. Замешательство и раздражение мелькнули в зелёных глазах: кто в здравом уме будет приходить в школу, чтобы напиться и отрубиться?       Цукико села на корточки перед Хасегавой, и при попытке немного наклониться вперёд, рука её внезапно наткнулась на что-то гладкое и круглое, что сразу выскользнуло из-под ладони девушки, заставляя её на доли секунды потерять равновесие. От испуга и неожиданности Миура завалилась назад, приземляясь на ягодицы. Сердце пропустило удар, но быстро успокоилось, стоило осознать, что опасности нет. Девушка вздохнула, приводя в порядок участившееся дыхание, и нашарила на полу злосчастный предмет и поднесла к лицу.       Им оказался пузырёк от таблеток. Цукико даже не стала вчитываться в название с этикетки, ошалело переводя взгляд с баночки на лежащего перед ней без сознания юношу и обратно. Осознание пришло с задержкой, заставляя ледяные мурашки пробежать по спине, а сердце — замереть и сразу же начать усиленно качать кровь. Тревога горела красными бликами перед глазами и отдавалась громким стуком в ушах. Испугавшись, Миура в панике выронила пузырёк из рук, и тот с тихим стуком ударился об пол, покатившись к Ланге.       Перед глазами то и дело темнело, к горлу подступила тошнота. Цукико сидела на полу, прикрыв рот рукой, тяжело дыша и не решаясь шевельнуться.       Сложно было поверить, что сейчас перед ней лежит одноклассник — возможно, не спящий, а уже мёртвый. Ещё сложнее было поверить в то, что она наблюдает уже вторую смерть одноклассника за последние полгода.       В день, когда умер Рэки, именно она была той ученицей, что первая выглянула в окно и первая увидела его изуродованное тело на земле под окнами. Теперь ещё и Хасегава. Вот ведь «везёт».       Если в случае с Кяном ещё можно поспорить, то здесь всё совершенно однозначно: это суицид. Алкоголь, таблетки — свидетельство очевидного желания смерти от передозировки.       Цукико хотела сбежать. Выкинуть неприятные образы из головы — оба образа — и больше никогда о них не вспоминать.       Но она не могла больше так поступать. Она устала думать о том, что, возможно, Рэки был бы жив, если бы она была к нему чуть более добра и внимательна.       Она не могла помочь Кяну, но, возможно, она ещё успеет спасти Хасегаву.       Эта мысль придала решимости и вывела из оцепенения. Превозмогая онемение в руках и ногах, Цукико подползла обратно к Ланге и перевернула его набок. Передозировка ещё не означает смерть, и если преждевременно хоронить людей, можно загнать себя в пучину отчаяния, чего сейчас делать ни в коем случае нельзя. Хасегава просто может быть без сознания, и поскольку не известно точно, когда он отключился, каждая секунда промедления была на счету. Миура обхватила запястье юноши дрожащими пальцами и настолько сосредоточилась, пытаясь уловить долгожданный стук сердца, что невольно затаила дыхание. Но пульс не прощупывался.       Сдерживать панику стало в разы тяжелее. Из глаз полились слёзы.       — Нет, нет, нет... — судорожно шептала Цукико, сглатывая ком в горле.       Телефон то и дело норовил выскользнуть из дрожащих рук, пока Миура в панике набирала номер скорой. Вызов почти сразу приняли, но девушке показалось, будто эти пара секунд длились вечность. Заикаясь от волнения, Цукико коротко обрисовала ситуацию и назвала место происшествия. Диспетчер службы заверила, что скорая прибудет через пять минут. Миура кивнула, всхлипывая, забывая о том, что человек на другом конце провода её не видит, и сбросила вызов, не сразу попадая дрожащим пальцем по нужной кнопке. Хотелось забиться в угол, спрятав голову в колени, и отгородиться от этого ужаса. Но Цукико заставила себя встать, пошатываясь из-за трясущихся коленей, и спуститься в коридор на школьный этаж, чтобы позвать первого встречного взрослого на помощь.       ///       — Зачем?       Рэки звучал до того загнанно и разбито, что Ланга изменился в лице, сдерживая слёзы. А когда Кян разочарованно опустил руки вниз, и вовсе выть захотелось. Хасегава хотел взять его за руку, но остановил себя.       — Прости. — Блондин поджал губы. — Я решил, что это будет лучший выход из сложившейся ситуации. Так я могу хотя бы быть с тобой. — Ланга виновато потупил взгляд.       Рэки всплеснул руками:       — А если бы не сработало? — воскликнул он, не на шутку злой и раздосадованный, и ткнул Хасегаву указательным пальцем в грудь. — Если бы ты прям умер-умер — и не очутился здесь? Исчез? Канул в небытие? Что бы было тогда?       — Но всё ведь получилось! — возразил Ланга, вторя недовольному тону рыжего. Он ведь ради них это сделал, почему Рэки не понимает? — Остальное меня не волнует, — уже более спокойно добавил он.       — Оно и видно. — Рэки тоже понизил голос, но в нём всё ещё звучали грусть и обида. Чуть помедлив, юноша прошептал: — Ты думаешь, я хочу для тебя такой судьбы?       — Нет, — тихо отозвался Ланга. — Конечно нет. — Затем его голос зазвучал более решительно. — Но это мой выбор, и я бы его ни за что не изменил. Я бы выбрал тебя. В любой ситуации. Что бы ни стояло на кону. Ты. Только ты. Всегда. — Хасегава замялся, не уверенный, стоит ли произносить следующие слова, но они так и просились с языка — уже довольно давно. И юноша чувствовал, будто иной возможности ему больше не представится, отчего сердце жалобно сжималось в груди. — Рэки, я лю...       Ланга попытался произнести три заветных слова на одном дыхании, но его прервали: Кян почти невесомо приложил указательный палец к его губам, призывая к молчанию. До этого он слушал Хасегаву с удивлением и смешанной с болью обидой, но сейчас выражение его лица смягчилось. Рыжеволосый слабо, бесконечно грустно, но нежно улыбался, смотря на Лангу с теплотой в карих глазах, — и тот понял: нет нужды признаваться Рэки в любви. Он и так знает. Не может не знать. С такой связью, как у них, слова не нужны: они и без них понимали и чувствовали друг друга. И Хасегава знал: Рэки тоже любит его.       Безусловно, сначала Кян злился, да. Но если забыть о том, что сейчас жизнь Хасегавы висела на волоске, и закрыть глаза на его безрассудство, Рэки был даже благодарен Ланге — и ещё больше влюблён в него. Никто никогда не шёл на нечто подобное ради него, ничем не жертвовал, — поэтому желание и готовность Хасегавы променять свою реальную жизнь на жизнь призрачную ради него не могли не удивлять и не подкупать, даже если таким образом блондин стремился уйти и от собственных проблем в том числе.       Ланги не должно быть здесь, но Рэки соврал бы, если бы сказал, что не чувствовал радость и облегчение от его появления. Кян бережно и трепетно взял Хасегаву за руку, неторопливо переплетая пальцы, и блондин ощутил едва заметную дрожь и крепче сжал ладонь юноши в своей. Рэки прерывисто выдохнул, до конца не осознавая, что он наконец может касаться Ланги, чувствовать тепло его тела. Все предыдущие месяцы в одно мгновение показались такими холодными, пустыми и одинокими, как никогда раньше. Но быть рядом с Хасегавой было так же естественно и легко, как дышать, и Рэки не мог понять, как мог обходиться без этого до сегодняшнего дня. Ланга тоже в свою очередь решил, что возможность держать Кяна в своих руках стоит сотни мучительных передозировок.       Это просто до безумия иронично — то, как им обоим пришлось умереть, чтобы наконец почувствовать себя живыми.       ///       Команда скорой помощи действительно приехала уже через несколько минут после звонка Миуры. Наверное, свою роль сыграл и тот факт, что инцидент произошёл в старшей школе, что могло вызвать большой резонанс и требовало незамедлительного вмешательства. Медиков встретили у самых ворот и сразу проводили на третий этаж, к лестнице на крышу, возле которой уже собралась толпа учащихся. Все уроки были безнадёжно сорваны, и в какой-то момент даже учителя бросили тщетные попытки заставить подростков разойтись по классам и просто сосредоточились на том, чтобы не подпускать школьников к телу одноклассника и не мешать специалистам выполнять свою работу.       Закалённые горьким опытом медики не мешкали ни секунды, и тот профессионализм, с которым они отнеслись к делу, сбивал с толку и впечатлял одновременно. Спокойным, не терпящим возражений тоном они попросили разойтись всех лишних свидетелей, кроме директора, школьной медсестры, классрука Хасегавы и человека, который обнаружил его тело и вызвал скорую, — Цукико.       В команде было всего три человека, но работали они слаженно, как единый механизм. Пока две девушки-врача расставляли лампы и раскладывали оборудование, капитан бегло осмотрел улики — пузырёк из-под таблеток и бутылку виски — и задал присутствующим стандартные вопросы: как зовут жертву, сколько лет, когда и при каких обстоятельствах обнаружили тело, имеющиеся медицинские сведения, что предшествовало случившемуся и было ли нечто странное в поведении юноши в последнее время, — все прекрасно понимали, что это была не случайность, а попытка самоубийства.       Классрук что-то неуверенно мямлил в ответ, стремительно краснея от стыда оттого, что плохо знал собственного ученика и не уследил за ним. Школьный врач тоже поделилась некоторыми из своих замечаний. Директор лишь нервно кусал ногти и обильно потел. Цукико кратко рассказала всё, что знала о нелёгкой судьбе Хасегавы — в том числе и о буллинге, которому он подвергся, — совершенно не беспокоясь о том, как это может сказаться на её собственной судьбе — или судьбе школы, раз уж на то пошло. В ответ на это врач лишь кивнул.       На указательный палец юноши надели пульсоксиметр, и для большей достоверности, одна из медсестёр умелым и отточенным движением прижала палец к шее Ланги, щупая область под челюстью. Через минуту раздался её обеспокоенный и серьёзный голос:       — Пульс есть, но очень слабый.       Почти одновременно с ней, будто в подтверждение словам, тревожно пикнул и прибор. Все, кроме работников скорой, облегчённо вздохнули. Врач нахмурился и кивнул:       — В больницу не успеем, придётся промывать здесь.       Лангу попытались растормошить, но он всё ещё был без сознания. По лицам медиков было понятно: это очень плохой знак. Пиджак и рубашку Хасегавы расстегнули, а затем присоединили к нему дополнительные примочки.       — Зонд.       Всего одно слово капитана запустило целую цепочку молчаливых, но слаженных действий команды. Юношу перевернули на левый бок, и вскоре вокруг него всё было обложено медицинскими приспособлениями. Длинные трубки, скляночки, пакеты с растворами, большие ёмкости и мониторы. От обилия оборудования и непонятных действий медиков у Цукико закружилась голова.       Кто-то приложил толстую закруглённую трубку ко рту Хасегавы и опустил её до живота, тут же ставя на ней метку; кто-то вылил раствор в тазик, а рядом поставил ещё один, пустой. Врач смазал закруглённый конец зонда какой-то мазью и, вздохнув, будто мысленно произнося короткую молитву, просунул его в рот Хасегавы, пока вторая сестра придерживала юношу за голову.       Присоединённая к другому концу зонда воронка опускалась и поднималась, вливая в желудок юноши раствор и воздух и вымывая токсины. Глядя на этот процесс, Миура тоже почувствовала тошноту.       «Давай же, Ланга, очнись», — в сердцах просила она.       ///       Не отпуская руку Хасегавы, Рэки наклонился и прижался щекой к груди блондина.       — Возможно, я действительно тебя проклял. — Горько и невесело усмехнулся рыжий. — Если бы не я, ты бы не оказался здесь.       — Ты шутишь? — Ланга взял Кяна за плечи и отстранил от себя, заглядывая юноше в лицо. — Да, я был в совершенно другом месте — в месте гораздо хуже. — Рэки отвёл взгляд, но Хасегава заставил его вновь посмотреть на себя. — Каков был шанс, что я вообще встречу тебя, призрака? Что бы ты там ни говорил, лично для меня это что ни на есть самая настоящая удача. — Убедившись, что Кян слушает его, Ланга убрал руки с его плеч. — Ты протянул мне руку, когда все отвернулись от меня.       — Да... — задумчиво протянул рыжеволосый. «И из-за этого ты сейчас умираешь», — пронеслось едкое в голове, но Рэки проигнорировал мысль: не хотелось предаваться приступу самобичевания и портить наслаждение от близости с Хасегавой. Вместо этого Кян слабо улыбнулся уголками губ. — Знаешь, иногда мне кажется, будто я для этого и остался здесь. Нам... как будто было суждено встретиться.       Ланга кивнул.       — Я думал об этом, и это так несправедливо — то, что ты ушёл так рано.       Кян поджал губы и тоже кивнул, потому что он и сам об этом часто думал.       — Если бы только я встретил тебя чуточку раньше, всё могло бы быть совершенно по-другому...       Стоило произнести эти слова, как в горле тут же встал болезненный ком. Рэки так долго винил себя. За то, что был слаб. За то, что рано сдался. За то, что оставил после себя тысячи «а что если?..», которым уже не суждено сбыться. За то, что ему не хватило всего самую малость до момента, когда он повстречал бы свою родственную душу. Если бы только он дождался Лангу... какой тогда могла бы быть их жизнь?       Груз сожалений о несбывшемся повис тяжёлым молчанием. В глазах защипало. Вечность с Хасегавой звучала заманчиво, и Рэки был бы не против разделить её именно с ним. Но Ланге здесь не место. Он не должен повторять ошибок Кяна, не должен сдаваться и опускать руки ради него. Рэки ни за что не желает для него такой судьбы.       «Я оборвал собственную жизнь, но не хочу становиться причиной, по которой Ланга оборвёт свою, — подумал Кян. — Может, я остался жить, чтобы спасти его».       ///       — Пульса нет, — раздался напряжённый голос медсестры.       У всех присутствующих беспокойно сжалось сердце в груди и перехватило дыхание.       — Чёрт, — тихо выругался себе под нос капитан команды. — Приступаю к дефибрилляции.       Он быстро, но аккуратно вытащил зонд, а затем одна из медсестёр передала ему небольшой чемоданчик с экраном и проводами. До этого момента Цукико видела портативные дефибрилляторы лишь в фильмах, и сейчас со смесью удивления и интереса наблюдала за процессом.       К груди Ланги прикрепили несколько электродов, подсоединённых к прибору, считывающему пульс. После этого врач немедля приступил к сердечно-лёгочной реанимации, размеренными и сильным толчками давя на грудную клетку Хасегавы, пока одна медсестра готовила дефибриллятор, а вторая прикладывала кислородную маску к лицу Ланги и сжимала её с той же ровной периодичностью, имитируя вдохи.       Когда прибор с тихим шумом накопил разряд, все резко отдёрнули руки, а медсестра приложила пластины к груди Хасегавы.       Прошёл разряд. Тело юноши слегка подбросило вверх. Но прибор жалобно пискнул, так и не считав пульс.       Слаженные действия провели ещё раз: массаж — кислород — разряд, — но всё тщетно. Сердце Ланги отказывалось биться.       Напряжение в воздухе с каждой минутой всё тяжелело, заставляя волосы на теле каждого из присутствующих встать дыбом, словно от того двухразрядного тока, что пронизывал тело Хасегавы.       Все понимали, что это значит. Шанс, что клиническую смерть Ланги ещё получится обратить вспять, таял на глазах.       ///       Хасегава почувствовал жжение в груди. Оно не было особо болезненным, но приносило дискомфорт, и юноша удивлённо приложил ладонь к сердцу, нахмурившись. Ланга не знал точно, но догадывался: кто-то обнаружил его бездыханное тело, и сейчас его пыталась реанимировать команда скорой помощи. «Глупцы», — подумал блондин. Пускай пробуют и дальше. Пускай хоть поджарят его сердце в попытках оживить. Он не вернётся назад. Он останется тут, с Рэки, он...       — Ты должен вернуться, Ланга.       Кян произнёс фразу тихо, но твёрдо, — по выражению его лица было видно, что это далось ему с трудом, — и прикусил губу, хмуря брови. Хасегава непонимающе уставился на рыжего.       — Что? — на выдохе пролепетал он, не веря собственным ушам, — не веря, что Рэки прогоняет его, сейчас, когда у них только-только появился шанс побыть вместе, — но затем собрался и проговорил уже более решительно: — Что ты говоришь? Я не оставлю тебя.       — Но ты должен, — жалобным тоном возразил Кян. — Пойми, тебе здесь не место. Для тебя ещё ничего не кончено.       С этими словами рыжий дёрнул подбородком, указывая на что-то. Проследив за его взглядом, Ланга опустил голову вниз — и обомлел.       — Нет, — судорожно зашептал он. — Нет-нет-нет...       Область груди, где находилось сердце, постепенно таяла, становясь более прозрачной, и дыра эта медленно, но верно расширялась. Он исчезал. Его действительно затягивало обратно в мир живых.       — Но как же... Нет, я не хочу... — Голос дрожал. Ланга посмотрел на Рэки с паникой в глазах, но тот лишь одарил его грустным и полным сочувствия взглядом. — Мы же столько всего не успели сделать... Столько всего увидеть...       Внезапно Хасегава схватился за голову, зарываясь пальцами в волосы, оттягивая их. Глаза его стали почти безумными. Юношу трясло, он активно жестикулировал руками и переминался ноги на ногу, словно неугомонный ребёнок. Так выглядел отчаявшийся, загнанный в угол человек, — и Рэки было больно видеть Лангу таким.       — А что, если мы переродимся? — Хасегава ощущал себя так, словно на него снизошло озарение, но Кян видел, что он просто был на грани истерики и, словно утопающий, хватался за любую соломинку. — Мы ещё можем получить ту жизнь, о которой мечтали! Ты только представь...       — Ланга... — предостерегающе начал Рэки.       —... мы встретимся снова — и уедем далеко-далеко! Туда, где нас не найдут. И больше не вернёмся в это проклятое место! Мы объедем весь мир...       — Ланга...       —...ты только представь! Я покажу тебе Канаду — свой дом! Научу кататься на сноуборде! Мы испробуем настоящие французские вина и лучшую выпечку! Мы объедем на велосипедах весь Амстердам! Мы осмотрим старинные достопримечательности Афин!..       — Ланга.       —... Увидим всю Венецию, не вылезая из гондолы! Посетим известные фестивали Рио-де-Жанейро! Чёрт побери, мы даже в Австралию съездим!.. А потом мы осядем в маленьком домике на Хоккайдо и скоротаем там последние деньки!.. Мы будем свободны, Рэки, — и мы будем счастливы!       — Ланга, перестань! — не выдержав, воскликнул Кян.       — Мы были бы вместе. Всегда, — тихо, но с нажимом проговорил Хасегава, а затем хмыкнул: — В болезни и здравии, Рэки. Пока смерть не разлучит нас. — В свете последних событий обычно добрая клятва возлюбленных заиграла новыми, гораздо более мрачными цветами.       — Очнись! — Кян схватил юношу за плечи, слегка тряхнув, и заглянул ему в глаза. — Смерть уже нас разлучила.       Эти слова, сказанные с болью и отчаянием, будто пробили стену самовнушения, делая невозможным и дальше лгать самому себе. Пора было посмотреть правде в глаза: ничему из этого не суждено было сбыться. Ланга не мог больше бегать и прятаться за мнимыми и несбыточными мечтами о лучшей жизни, но и принять реальность вещей было невыносимо тяжело. Плечи юноши поникли, да и сам он склонил голову. Лицо искривилось, и из глаз покатились первые слёзы.       Не в силах и дальше смотреть на разбитого и страдающего Хасегаву, Рэки в одно мгновение заключил его в объятия, крепко прижимая к себе. Ланга обнял его в ответ, сцепив руки в замок за спиной Кяна и позволяя себе уронить голову ему на плечо. Краем уха он слышал тихие всхлипы с той стороны, где Рэки прижимался к нему щекой, а тот и сам не понял, когда начал плакать.       — Это нечестно... — сдавленно прошептал Ланга ломаным от рыданий голосом.       — Я знаю... — закусив губу, так же тихо вторил ему Рэки, успокаивающе поглаживая по спине, потому что хотя бы один из них должен быть сильным сейчас.       Чем сильнее трясся от слёз Хасегава, тем крепче обнимал его Кян, и, наверное, на данный момент только это и удерживало блондина от того, чтобы окончательно не потерять рассудок.       Рэки боялся прощаться и отпускать Лангу, но ещё больше он не хотел, чтобы тот застрял тут с ним. Для Кяна всё уже кончено, но Хасегава, он другой. Он ещё может выбраться отсюда и прожить ту жизнь, о которой грезил, — за них двоих.       Если им суждено было расстаться здесь, решил Кян, то есть один последний каприз, одно последнее желание, которое он хотел бы исполнить перед тем, как уйти. Одна-единственная вещь, которая поможет ему почувствовать себя живым — в последний раз.       Рэки медленно и бережно отстранил от себя Лангу, заглядывая во влажные и красные от слёз глаза.       — Можно я?..       Почувствовав взгляд карих глаз на своих губах, Ланга непроизвольно облизнул их, кивая, и первый приблизился к Рэки. Тот обхватил тёплыми ладонями его лицо и, помедлив, сократил оставшееся между ними расстояние, накрывая солёные от слёз губы Хасегавы своими.       Ланга почувствовал себя так, словно с головой окунулся в рассветное солнце, — настолько это было приятно. В этот момент весь мир отошёл на задний план, и всё, что теперь имело значение, — они и только они. Поэтому Хасегава продолжал неумело, трепетно и самозабвенно сминать губы Кяна своими, тая от того, с каким рвением и любовью рыжеволосый отвечал на поцелуй, и глубоко внутри желая, чтобы это длилось вечно.       Рэки не понимал, откуда, но он точно знал, что должен делать. Всё словно встало на свои места. Его бессмысленная жизнь до и такое же одинокое существование после смерти — теперь всё это имело значение. Впервые он смог принять физическую форму, чтобы защитить Лангу от хулиганов. И сейчас он тоже должен защитить его — от него самогó.       И на этот раз он должен отдать ему всего себя.       Рэки сосредоточился, отыскав глубоко внутри остатки души — последнее, что соединяло его с миром живых. Остатки энергии, которые позволяли ему поддерживать призрачную форму всё это время. Та жизнь, или её отголоски, что ещё теплились в нём.       Он отдал их Ланге. Он отдал их Ланге через поцелуй, пока тот ничего не подозревал, чувствуя, как постепенно пустеет изнутри, пока в нём не осталось ничего. Кончики пальцев рук и ног начали неметь и покалывать, и Рэки знал, что не задержится тут надолго.       Но он ни о чём не жалел.       Кян отстранился первый, и Ланга нехотя последовал за ним. Они одновременно склонили головы, прижимаясь лбами, и Рэки улыбнулся так лучезарно и широко, что Хасегава невольно улыбнулся сам, как не улыбался никогда до. За то время, что они целовались, юноша почувствовал неожиданный прилив сил, будто его душу озарили светом изнутри, — но он никак не мог понять, с чем это связано.       Они улыбались и хихикали, словно маленькие дети, смотря друг другу в глаза, и совсем не заметили, как на смену снегу из-за зимних туч выглянуло солнце, озаряя крышу яркими белесыми лучами. Вот так пламя, что они разожгли, и изменило ход событий, сделав их неподвластными жестоким проделкам судьбы. Им пришлось многое перетерпеть и потерять — и теперь ничто их не разлучит.       Внезапно Рэки отстранился и лукаво посмотрел на Лангу.       — Я никогда не говорил, — он крепче сжал ладонь юноши в своей, — но я заприметил тебя ещё в самый первый день, когда ты появился тут.       — Что? — непонимающе прошептал Хасегава. Рэки звучал беспечно, как будто действительно рассказывал Ланге некую глупую и забавную историю, но что-то в его словах и интонации заставило юношу внутренне напрячься. К чему откровения? Почему Рэки звучит так, словно собирается прощаться с ним?       Кян пропустил слова юноши мимо ушей.       — Ты знаешь, я... — На секунду рыжий нахмурился, но затем его лицо вновь смягчилось, а губы растянулись в тёплой улыбке. — Я не знал любви при жизни, я не знал любви при смерти. Бродил по коридорам отголоском прошлого...       Краем глаза Ланга заметил движение и опустил взгляд вниз. Сердце замерло в ужасе. Рэки постепенно исчезал, растворяясь в воздухе, и там, где силуэт его тела постепенно размывался, оставался лишь лёгкий мерцающий свет.       — Нет, — жалобно проскулил блондин, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза, чувствуя, как паника накатывает с новой силой. — Нет, нет, нет...       Ему не показалось. Это и было прощание.       — А потом нашёлся ты, — тем временем продолжал Кян. — Такой же, как я. И я приглядывал за тобой, так как видел в тебе себя. А потом мы подружились, и я убедился в этом окончательно. Именно поэтому я не могу позволить тебе остаться здесь, ты должен понимать, — и ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу. — Юноша сглотнул, смахивая подступившие слёзы. С каждым словом говорить было всё труднее и труднее. — Но я никогда не думал, что стану настолько важен для тебя, ведь ты такой хороший, и это — всё это — больше того, о чём я только мог мечтать. — Рэки обхватил ладонями лицо Хасегавы, бережно стирая слёзы с его щёк, и притянул к себе, прижимаясь лбом к его лбу, не имея смелости заглянуть в любимые, полные боли глаза. — Спасибо, что подарил мне так много. Я за всю жизнь не был так счастлив, как за пару месяцев с тобой.       Последние фразы пришлось произносить уже шёпотом, потому что Кян знал: если попробует говорить нормально, его голос точно сломается от едва сдерживаемых рыданий. Но он не хотел, чтобы Ланга запомнил его таким. Чтобы ещё больше тосковал по нему после того, как Кян уйдёт.       — Не уходи, — тихо попросил Хасегава. Его голос дрожал так же сильно, как и пальцы, которыми он накрыл ладони Рэки, да и сам он трясся всем телом. — Не оставляй меня, прошу! — Блондин судорожно выдохнул, с силой прикусив нижнюю губу, и у Кяна сердце разрывалось в груди от того, насколько брошенным и разбитым он выглядел в тот момент. — Мы же обещали! «R+L». Навсегда.       — Так и будет, — тихо заверил Рэки, прикрыв глаза и слегка улыбнувшись уголками губ. — Обещаю...       Ему было больно, бесконечно больно оставлять Лангу, но вместе с тем он чувствовал небывалую уверенность в том, что так надо, и своего рода спокойствие, освобождение.       Никто не знал, сколько ещё они простояли так, прижавшись друг к другу. Хотелось бы растянуть это мгновение навечно. Застыть, словно на фотографии. Но свечение, исходившее от Кяна там, где его тело постепенно исчезало, не давало забыть о том, что у них оставалось совсем мало времени.       Когда мерцающая рябь начала исходить от кончиков пальцев рук, Рэки понял: пора. Он неторопливо и аккуратно отнял ладони от лица Ланги, напоследок ласково коснувшись щёки и невесомо поцеловав в лоб. Затем Кян сделал несколько шагов назад. Хасегава уже было ринулся вслед за ним, но что-то настойчиво тянуло его назад, будто невидимая сила не давала ему сдвинуться с места.       — Нет! — надрывающимся голосом крикнул Ланга, вытягивая руку вперёд, так далеко, как мог, — но он всё ещё не мог дотянуться до Кяна. К тому времени он сам стал почти прозрачным, и чем бледнее был его силуэт, тем тяжелее было сопротивляться той силе, что тянула его назад, к его бездыханному телу.       В свете солнечных лучей, окутанный собственным сиянием, Рэки выглядел, словно ангел, спустившийся с небес. На мгновение Ланге даже показалось, что за спиной Кяна распустились белоснежные, пушистые крылья, — и Хасегава не мог оторвать от него взгляд.       — Спасибо, что побыл со мной, Ланга. — Слёзы стекали по щекам Кяна, но он улыбался: ярко, тепло, — и впервые он выглядел по-настоящему умиротворённым. — Я обещаю найти тебя в следующей жизни — или дождаться в этой.       Это были последние слова, что услышал Ланга перед тем, как всё вокруг померкло, погрузившись в холодную и непроглядную тьму.

***

      Капли пота стекали по щекам и шее медиков.       Ситуация накалялась с каждой секундой. Вот уже четыре раза они пытались реанимировать небьющееся сердце старшеклассника с помощью электрического разряда — и все четыре раза неудачно. Врачи многозначительно переглянулись, обмениваясь понимающими взглядами. У них остался последний шанс. Последняя возможность вернуть юношу к жизни. Дальнейшие попытки пустить разряд тока лишь поджарят сердце, и школьник умрёт в любом случае.       Капитан бригады кивнул, и, без слов понимая команду, первая медсестра убрала кислородную маску от лица Хасегавы. Мужчина в то же мгновение вновь приложил руки к груди юноши и принялся размеренно, с силой давить на диафрагму, игнорируя ноющую боль в мышцах от усталости.       Раз — два — три — четыре.       Раз — два — три — четыре.       — Ну давай же, пацан, — незаметно для самого себя, тихо проговорил он, пыхтя.       Стоило надавить на грудь в последний раз, врач отнял руки, и другая медсестра тут же приложила пластины дефибриллятора. От увеличенной силы разряда тело слегка подкинуло вверх, а затем оно снова безжизненно упало на пол.       Все замерли в ожидании. Никто не смел шевельнуться или даже сделать хоть один вдох. Казалось, даже само время остановило свой бег.       Несколько долгих секунд ничего не происходило.       Затем, прежде чем Ланга с шумом втянул в себя воздух, делая первый вдох, тишину прорезал полный облегчения голос:       — Пульс есть.