Театр потерянных душ

      На чёрно-белом видео с камер наблюдения в самом центре зала виднелась одинокая мужская фигура за большим столом. Мужчина неторопливо поедал стейк, тщательно прожёвывая каждый кусочек и расслабленно прикрыв глаза. Вдруг веки приоткрылись, и матово-чёрные зрачки устремились прямиком в объектив камеры. Сонливость вмиг покинула Женю, и он напрягся всем телом. Взгляд, такой живой и страстный, поразил его, напугал, будто был обращён именно к нему. Женя поставил запись на паузу и посмотрел на стопку фотокарточек, оставленных Василием Юрьевичем в их последнюю встречу. Это были изображения с Юрием Даниловичем.       Женя вытянул старую фотографию, лежащую сверху, и протяжно зевнул. Ночь с воскресенья на понедельник была ужасная: поздним вечером в дверь их с Айшель квартиры постучали, но на лестничной клетке никого не нашлось, только на полу лежала странная газета. Листы были пожелтевшие, текст потёртый. То была старая московская газета, какие печатали в прошлом столетии. Главный заголовок гласил: «Пожар в ресторане «Коммуна» в ночь с двадцатого на двадцать первое сентября». Айшель половину ночи не спала, охваченная паникой. Разумеется, не мог уснуть и Женя. Как бы он ни пытался успокоить Айшель, какие бы слова ни подбирал, она безвозвратно поддалась ужасу: кричала, плакала и припоминала сон про некого клиента поляка в «Коммуне». Женя пытался рассудительно подойти к вопросу, не мистифицируя и не строя невозможных теорий, но вывод напрашивался сам собой: не могли случайно быть сплетены все последние события, начиная от встречи с семейством Белиалов и заканчивая таинственными снами.       Женя посмотрел на фотографию молодого Юрия Даниловича и поймал себя на мысли, словно смотрит на собственное изображение. То ли сонливость так действовала, то ли тревога, тянущаяся с выходных. Женя не делал ни одного однозначного вывода из всех последних событий, но не сомневался – эта вереница кармы была начата с Юрия Даниловича. Он не знал, кем был его дед. Хоть их поразительное внешнее сходство не могло оспариваться, но при взгляде на фотографию Юрия Даниловича Женя чувствовал отчуждение. Это был действительно притягательный молодой человек, но что-то холодное было во взгляде. Не дикое, не неопознанное, а именно холодное, леденящее душу: то была природная жестокость. В этом проявлялось его естество: в величавом стане и взыскательном, чуть высокомерном взгляде.       Женя без сил прикрыл веки и уложил голову на стол. Как только щёку обожгла прохлада древесины, он взглянул на остановленное видео со Стефаном. Без сил Женя выключил ноутбук и погрузился в сон.

***

      Море шумело и выло, с безумной силой ударяясь о каменный берег. Дикой была эта песня прибоя, но до чего она завораживала и манила. Юра стоял на набережной, оперевшись обеими руками на перила, чтобы перевести дыхание. Последние годы силы постепенно покидали его, а после пятьдесят пятого дня рождения этот процесс ускорился. Юра выглядел вполне хорошо для своего возраста, но ощущал себя древним стариком.       – Юрий Данилович! Какая встреча! – кричал наперебой волнам мужской голос с выраженным польским акцентом.       Юра обернулся и увидел Стефана. Морской ветер трепал его тёмные волосы и полы пальто, но он не переставал широко улыбаться. Юра не испугался. Ни сердцем, ни душой он не дрогнул при виде него. И, сам тому не отдавая отчёт, подошёл и пожал протянутую руку.       – Как мы с вами давно не виделись! Ну, рассказывайте, что у вас нового? – лепетал Стефан и нетерпеливо потирал ладони.       Вскоре Стефан увлёк Юру вдаль по набережной. Разговор шёл легко, будто сам собой. Стефан активно задавал вопросы, а Юра отвечал на них просто и без долгих раздумий.       – У меня совсем скоро родится внук. Вася говорит, февраля так четырнадцатого, – говорил Юра, а Стефан увлечённо слушал, увлечённо настолько, что будто позабыл про тлеющую в руках сигарету. – Я стольким людям жизни испортил. Даже страшно домой возвращаться. Кажется, я делаю хуже только своим появлением. Не хочу и этому малышу навредить.       – Юрий Данилович, вы слишком строги к себе, – возразил Стефан, на что Юра только хмыкнул, не восприняв всерьёз замечание.       – Лизка, бедная, вся высохла со мной: пятьдесят пять ей будет вот в конце февраля, а выглядит, как старуха, – Юра остановился у перил. – Бил я её. А она молчала, никому не говорила: не хотела отцу жаловаться, а то бы он у меня «Коммуну» отобрал и обратно в совхоз отправил.       – Ах, точно, вам же и самому пятьдесят пять исполнилось недавно! Напомните, когда у вас был день рождения?       – Пятого февраля.       – С прошедшим вас! Мне, право, неловко, я ведь без подарка, – заметив равнодушие к своим словам, Стефан спросил: – А как поживает Вася?       – Васька... Да всё хорошо у него. Он теперь «Коммуной» управляет. Бедный мальчишка... Тяжело ему придётся: он же совсем пугливый. Я его в детстве...              – Я помню историю про собак, – перебил Юру Стефан. – Если вам тяжело, не ворошите прошлого.       Юра горько улыбнулся, и по его моложавому лицу тенью скользнула немая тоска. Глаза, большие и карие, устремились прямиком в чужие. Эта встреча взглядов была подобна встрече двух вечностей, обеих тёмных и страстных. Правда, одна повидала гораздо меньше другой. Юру волновал и манил аромат прибоя, пробуждая в старой душе юношеский азарт. Тело, пропитавшееся морской солью, колыхнулось.       – А как его не ворошить, когда оно мне каждую ночь снится? – бросил Юра и побрёл по деревянным ступенькам вниз на берег.       – Вы о чём?       – О ком, – поправил Юра и стянул с себя обувь. – Вы знаете ведь, о ком я говорю, к чему спрашиваете?       Вода щекотнула Юрины стопы и намочила края брюк, но он не обращал на это внимание. Он смотрел на Стефана и говорил ему то, что копил годами:       – Я часто его во снах вижу и всегда подростком, и вижу одну и ту же ночь, только во сне у меня он не кричит и не вырывается. Он там совсем без синяков и шрамов, сидит спокойно, улыбается и будто пытает меня этой своей улыбкой, беззлобной такой, смешливой.       – Сколько тогда было лет Эрнесту Охаровичу? – негромко уточнил Стефан, но озвученное имя будто заглушило весь морской шум и шум с набережной. Из ближайшего кафе звучала старая песня, но слов её было не разобрать, отчётливо доносился лишь глубокий, низкий мужской голос.       – Пятнадцать. А сейчас-то сколько... почти пятьдесят? Подумать только, как много лет прошло. А я его старым даже представить не могу. Я его даже не взрослым вспоминаю, вот только мальчишкой, – Юра огляделся по сторонам, пытаясь отыскать источник песни.       Море гудело, но он безошибочно распознал «Синюю вечность» и даже тяжело вздохнул. Музыка относила его в незабываемые дали, когда в Москве только и говорили об открытии ресторана «Коммуна».       – Мы почти тридцать лет не виделись, но я не могу отпустить его. Сплю я или бодрствую, трезв или пьян: везде что-то о нём напоминает.       – Тогда почему позволили себе совершить над ним бесчинство?       – Знаете... Я долго жил с уверенностью, что раз в жизни меня долго мучили и терзали, я имею право отомстить жизни. И я мстил: вредил всем близким, как вредили когда-то мне, – Юра вздохнул. – Я в Москве родился за год до войны. Отец мой как на фронт ушёл, я совсем маленьким был. Помню, как всю войну мама мне твердила, что он герой, и что пошёл воевать, чтоб мы с ней в безопасности были. Мать в голоде с ума сходила. Вся истощала, да и нервная была. Помню, как после победы возвращались поезда с солдатами, и мы с ней на вокзал пришли отца встречать. И, помню, из вагона выходит высокий, широкоплечий, рыжий солдат. Я кинулся к нему, стал папой звать, а это не он был. Это дружок его фронтовой был. Он нам и сказал, что отец без вести пропал. Мать с ума сошла от горя. Бывало, в припадках начинала вопить, себе плечи царапать, я подойду её успокоить, а она меня то ударит, то толкнёт. Как-то так толкнула, я головой об угол стола ударился. До сих пор на макушке шрам остался. Стал постарше, начал из дома сбегать: ночевал где угодно, лишь бы не с матерью. И на берегу у речки спал, и на сеновале, и у пьяниц в нашем совхозе. Алиевы меня часто могли к себе взять переночевать, мать Эрна очень чуткой была, да и сам он тоже. Он, знаете... Как пьяным меня видел, замирал, как вкопанный, но не убегал и не кричал, как в первый раз, только жмурился и подрагивал, когда я к нему подходил – знал, что ударить могу.       – Но вы ведь не били?       Юра помолчал, а затем добавил шёпотом, но таким твёрдым и порывистым, летящим напрямик из груди, вдруг заглушил морской прибой:       – Бил.       Стефан помолчал, водя задумчивыми глазами по песку, а затем вновь обратил их к Юре.       – Если бы была возможность снова вернуться в начало жизни, вы бы хотели прожить её иначе?       – Какая разница? Всё равно это невозможно, – беспечно посмеялся Юра.       – Не важно, возможно или нет. Ответьте: хотите заново прожить эту жизнь и не допустить тех же ошибок?       Юра не переставал улыбаться, но была в его взгляде тоскливая тень, выдававшая фальш этого веселья. Он посмотрел на море, затем глубоко вздохнул, вслушиваясь в доносившиеся строки финала песни, и сказал:       – Да.

***

      Последние события долго не выходили у Айшель из головы. Периодически она забывалась, увлёкшись работой, но память о газете, а также о разговоре с Женей о прибытии Стефана в ресторан в полном одиночестве, неотступно следовали за ней. При одной лишь мысли об увиденной записи с камер наблюдения, Айшель ощущала, как стынет в венах кровь.       Она стояла перед зеркалом в туалете и брызгала себе в лицо ледяной водой – щёки ужасно горели, а веки тяжелели после ночей тревожного сна. Подняв глаза на своё отражение, Айшель вздрогнула и едва ли не закричала, увидев вместо своего лица лицо Эрна.       Тот несказанно обрадовался такой реакции на свою шалость. Прежде в пустых, почти мёртвых глазах, заполыхал живой огонь, а губы растянулись в задорной улыбке. Эрн засмеялся, как вдруг замигала лампочка в люстре над их с Айшель головами.       – А вот это не по моей вине, так что не волнуйся, – махнул он рукой беспечно.       Айшель оставалась сосредоточенна. Она молча смерила Эрна серьёзным, тёмным взглядом и вдруг выдала:       – Ты ведь не можешь покинуть «Коммуну»?       Эрн опешил. Приступ живого веселья прекратился, и лицо его, матово-бледное, приобрело непривычную тревожность.       – Нет. Я заперт здесь.       – Ты видел Стефана прошлым вечером?       Глаза Эрна расширились, а лицо вытянулось. Весь его силуэт вмиг стал угловатым и неестественно тонким.       – Видел.       – А он тебя? – Айшель атаковала вопросами, готовясь задавать их без передышки: слишком много накопилось тайн. Поймав едва заметный кивок, она продолжила: – Я вижу, ты испуган. И, поверь, я тоже. Все сейчас на нервах, но если будем молчать, не сможем решить ни одну из навалившихся проблем.       – Что за поколение такое немощное? – фыркнул Эрн. – Запомни одну важную вещь: хочешь, чтобы проблема действительно была решена – решай её сама. Когда родилась с силой обеих рук, не отрубай одну, чтобы получить от кого-то сострадание и помощь. Люди оставят тебя калекой.       – Ты о чём вообще? – робко переспросила Айшель.       – Я мёртв, Айшель. Мёртв ровно столько, сколько ты живёшь. И мой тебе совет: позаботься о жизни, своей или близких, а меня уже не спасти.