О лисах и транквилизаторах

Игнатенко нарочито медленно по ступенькам подъезда поднимается, мятую пачку в карман школьного рюкзака пряча попутно. Девушке домой возвращаться никогда не хочется, но сегодня не хочется особенно, ведь мама в ночную, а значит, Иру дома застанет. Брюнетка себя кошкой воображает, осторожно ключ в замке два раза поворачивает, тихо ботинки стаскивает, кожанку, затаив дыхание, расстёгивает и на цыпочках в сторону двери в комнату крадётся. — Доча! — план остаться незамеченной проваливается с противным треском, а девушка только цокает возмущённо. — Иди с Марьяной поздоровайся! В груди тут же всё замирает. Большие карие глаза растерянно прихожую взглядом окидывают и только сейчас чужую жилетку меховую вместе с ботфортами высоченными замечают. Марьяна и сама высоченная, ботфортам под стать. Ира сглатывает тяжело и медленно на кухню плетётся, будто бы пытаясь каждый момент в сознание впечатать. Марьяна в последнее время заходила редко, но в подростковом сознании всплывала с регулярной частотой. — Привет, — всё-таки с мыслями собирается, на сидящую за столом девушку глядя. Романова тут же глаза поднимает, бровью привычно ведёт и чуть щурится. — Привет, красотка, — Марьяна делала всё как-то элегантно, размеренно, медленно. Говорила, соответственно, в той же манере. Ира не видела её, кажется, с полгода, но голос той же приятной хрипотцой отдавал, а глаза небесным блеском сияли. От «красотки» на душе заметно потеплело. — Физику исправила? — поинтересовалась Людмила у дочери, красное вино по бокалам разливая. Когда приезжала Марьяна, мама всегда пила. Мама вообще часто пила, так что встреча с лучшей подругой была, наверное, поводом очередным. — Нет, — честно заявила девушка, виноватый взгляд прямиком в чужие глаза направив. Только вот не в мамины совсем. — Бестолочь, — по-доброму, но колко усмехнулась женщина. — Чтобы до конца недели все свои «двойки» закрыла! А то мне Татьяна Владимировна твоя весь мозг проест. Девушка фыркнула презрительно, ногтями по столу невольно постучав. — Не моя она, — Романова на эту фразу почему-то улыбнулась, а Ире самой улыбнуться захотелось. — Не пререкайся, — Людмила закатила глаза и ладонью невольно замахнулась. Ира шугнулась инстинктивно, тут же испуганный взгляд мамы поймав. Женщина прокашлялась быстро, изо всех сил пытаясь фокус внимания на себя переместить. Впрочем, как и всегда. А девушка, будто бы сообразив, что от неё хотят, в комнату ускользнула быстро-быстро и на кровать, раскинув руки, упала. — Хорошенькая она у тебя, — прошептала Марьяна, вновь бокалы вином наполняя. — Да прям, — вздохнула Людмила, большой глоток сделав и не поморщившись даже. Брюнетка на подругу с немым укором взглянула, а потом на дверь комнаты прикрытую. Затем вновь очень вкрадчиво произнесла: — Хорошенькая. Стены у них были тонкие, ремонт советский, а двери фанерные, так что чужое «хорошенькая» всё-таки дошло до подростковых ушей. Ира улыбнулась ломано-переломано и какое-то странное тепло внутри почувствовала. Романова с её мамой дружила уже лет семь, кажется, и в доме у них появлялась очень часто. Людмилу из роддома уволили, и Марьяна её пристроила в издательство, в котором работала, ненадолго правда, но с голоду они не сдохли. Потом Марьяна в Москву со своим парнем уехала, а Иру почему-то ломать начало, хоть на стенку лезь. Но девушка через полгода вернулась обратно в Ростов, а к Игнатенко стало возвращаться чувство, что она живёт и хоть как-то функционирует. Девушка глаза невольно прикрыла и начала думать о том, как её мама до Романовой вообще дорвалась. Марьяна на десять лет её младше и минимум на два социальных класса выше. А ещё она не пила никогда, по крайней мере, в таких количествах. — Пиздатая ты баба, Марьян! Дай бог тебе здоровья, — донеслось вдруг с кухни, а Ира губу прикусила. Игнатенко всё в этой жизни как должное принимает. Смерть отца, буллинг одноклассников и влюблённость в лучшую подругу матери бонусом. *** Проходит неделя где-то, всё на свои места возвращается, и Марьяна появляется вновь. Ира за облезлым столом сидит, на стуле покачивается и чёрточки карандашом в тетради ставит попутно. Ну и слушает, конечно, что на кухне происходит. Правда на кухне сегодня ничего интересного, мама отца вспоминает, Марьяна — бывшего. Девушка ногой болтает вяло, в телефоне листает что-то и снова тетрадку взглядом буравит. Почему любовь может быть созидательной и разрушительной? Ира, конечно же, в душе не ебёт, почему. Ира в выцветшую серую толстовку кутается плотнее и музыку в наушниках включает. Проходит, кажется, ещё минут сорок. Девушка уже глаза полусонно прикрывает, когда её кто-то осторожно за плечо тормошит. Игнатенко дёргается тут же и руки на груди скрещивает боязливо. — Чего пишешь? — Марьяна мягко одними уголками губ улыбается и взгляд на тетрадку бросает. Одиннадцатиклассница сглатывает медленно, но на девушку не смотрит принципиально. Марьяна была олицетворением безмятежного спокойствия. Марьяна была родной тихой гаванью, но при этом предвещала войну. Марьяна всегда предвещала войну. — Сочинение по литературе, — бросила скучающе слегка, небрежно, будто бы неровно оторвав. Ира затем слышит, как её кровать под чужим телом скрипит, и всё-таки поворачивается. — Получается? — и девушка вспоминает тут же, чем Романова её так завораживала. Очаровывала настолько, что Игнатенко в седьмом классе её портреты рисовала, а потом листы сминала, в мусоропровод швыряя. Потому что ни на одном портрете брюнетка не получалась настолько красивой, как в жизни. Марьяна как будто была не в себе слегка. Манящая, цепляющая, блаженная. Она как будто бы была из тонких ниток особого шарма соткана и иголками вечного спокойствия пронизана. Чем-то ангельским от неё веяло за километр, несмотря на то, что крашенные волосы иссиня-чёрным отливали. — Нет, — честно призналась девушка, попутно улыбку с чужих пухлых губ словив и на свои перятянув. На Марьяне, безусловно, смотрелось органичнее. — К ЕГЭ готовишься вообще? Что сдаёшь? — и Ире чужое желание продолжить разговор чем-то диким кажется. — Не готовлюсь, — честно признаётся девушка. — Сдаю общество. Хочу на экономиста потом. Ну или как пойдёт. Романова хмыкает чуть снисходительно, чёрный, слегка волнистый локон на палец наматывая. Кокетка, блять. — Надеюсь, что как-нибудь пойдёт, — роняет одними губами. Ира какому-то минутному порыву поддаётся и вместе с ней на край кровати присаживается. Ну а что, имеет право. Её кровать, в конце концов. А от воспоминаний морщится неприятно. Мама при каждой ссоре напоминает, что ей в этом доме принадлежит ровно нихуя, и Ире, чтобы очередной раз по лицу не получить, молчаливо соглашаться приходится. — Ты надолго в Ростове? — Игнатенко глубокий вдох делает, а затем выдох медленный-медленный. — Да уж насовсем, наверное, — Марьяна щёку изнутри прикусывает, и скулы, кажется, ещё ярче и очерченнее становятся. Ира в этот момент думает, что она точно либо душу дьяволу продала, либо комки Биша удалила. И Ира по своей детской наивности больше к первому варианту склоняется. — Я знаю, не моё дело, — начинает как всегда осторожно, крадётся будто, голубыми глазами мишени чужих карих простреливая. — Но ты маму береги. А Игнатенко засмеяться хочет от абсурдности ситуации, но смешок изо всех сил подавляет. — Меня бы кто поберёг, — выдаёт даже без злости и без обиды. Иру никто не бережёт. И этот факт сухой, голый и не поддающийся никакому объяснению. Такой же, как её влюблённость в Марьяну с седьмого класса. А Романова с ней не спорит даже, только ладони вперёд мягко протягивает. — Иди ко мне, ребёнок, — и «ребёнок», конечно же, идёт. Марьяна крепко-крепко её к себе прижимает, голову на чужое плечо опуская. У Иры сердцебиение в ушах так ебашит, что любые звуки окружающие как фоновый шум воспринимаются. Её ведёт. Она плавится. Выкрашенные в чёрный стёкла, через которые девочка на мир смотрит, вдруг на пару тонов светлее становятся. В комнате у Игнатенко всегда темно и холодно, но сейчас по ощущениям внутри лава вулканическая растекается. Ира дышит часто-часто, прямо в белоснежную шею утыкаясь, и изо всех сил подавляет желание губами созвездие родинок цепануть. Марьяна пахнет ладаном, лилиями белыми, землёй влажной, травой сухой и шоколадом горьким. Ира пахнет травлей жестокой, депрессией подростковой, обидой на мать и пожарами лесными. — Я люблю маму, — признаётся девушка, оторвавшись и отдышавшись. — Но некоторых родителей лучше любить на расстоянии. — Надо же, — Романова прядь её волос осторожно за ухо заправляет, а Ира от этого только быстро-быстро глазами хлопает. — Взрослая совсем. У девчонки глаза не по возрасту пронзительные. Тёплые, карие, но не шоколадные. Коньячные. А Марьяна вдох пропускает даже, потому что раньше она этих глаз не замечала вовсе. И носик маленький, кукольный совсем, и ямочка на подбородке смешная. — Нравится кто-нибудь? — Романова ладонь ниже опускает, по толстовке ведёт, провод наушников распутывает и отпускает наконец. А Ире, конечно же, инстинктивно соврать хочется, чтобы вопросов лишних не вызывать, но врать у неё никогда не получается. — Нравится, — жёстко, быстро, уверенно. — Мальчик? Девочка? — девушка щурится привычно и в чужое лицо внимательно вглядывается, будто бы нужные ей ответы пытаясь самостоятельно достать. Игнатенко уже сомневаться начинает, что Марьяна не знает ничего, но держаться пытается отстранённо. Пытается. В итоге глаза опускает непонимающе, так и не решаясь сказать в ответ ничего. Романова понимает, что перегнула, видимо, передавила, пережала, и с кровати медленно встаёт, по всей видимости, уходить намереваясь. — Ты, — тихо, хрипло и неуверенно произносит девушка, когда Марьяна уже за хлипкую дверную ручку ладонью берётся. — Что? — лисьими голубыми хлопает растерянно, тут же обратно разворачиваясь. А Ира, кстати, чувствует подсознательно, что не удивила её совсем. Подростковая влюблённость всегда очевидна, всегда напоказ, всегда на поверхности. На поверхности двух озёр голубых со зрачками от вечернего полумрака расширенными. — Мне нравишься ты, — Игнатенко пожимает плечами, как будто бы тяжеленную ношу с них сбрасывая. Марьяна вновь губу прикусывает, кольцо на указательном пальце теребит и начинает неуверенно: — Ир, мне тридцать в августе, — и смотрит на девочку так, как будто открытие для неё сделала масштабов вселенских. У Игнатенко жвалки на лице вмиг проступают, и ладони в кулаки сжимаются. Жить в дохуя раз проще бы было, если бы «тридцать в августе» четырёхлетнюю влюблённость из перебитого сердца вытравило. — Мне восемнадцать в июле, — и подбородок с милой ямочкой кверху задирает, чтобы прямо в глаза посмотреть. А затем на носочки встаёт и вперёд подаётся, но потом настройки будто до заводских сбиваются. Марьяна выдыхает медленно-медленно в губы приоткрытые, но больше ничего не делает. И стоят они так секунд десять точно, а потом неловко носами трутся, а Иру даже от этого мурашки прошибают. — Недожала, — Романова улыбается неловко и по вздёрнутому носику девочку щёлкает. Игнатенко трясущиеся ладони в растянутые рукава толстовки прячет и заявляет вдруг уверенно: — С первого раза — неинтересно. Ира сама дров наломала и спичку бросила. Теперь горит. Марьяна холодной ладонью по чужому плечу хлопает, выдыхает сипло и из комнаты выходит осторожно. Игнатенко вновь за стол садится, в тетрадь по литературе взгляд опускает и наушники вставляет, в которых всё это время музыка не переставала играть.

И я готов сожрать пуды твоей горчащей соли За то лишь, что ты здесь остаться мне позволишь За то, что дашь и дальше мне дышать своею влагой Кроме этого блага мне больше ничего не надо

Девушка хмурится невольно, песню тут же переключает и тетрадь в сторону откладывает. Вопрос о любви сегодня так и остаётся без ответа. *** Романова в их квартире настолько часто появляется, что мама трезветь не успевает, а Ира — в себя приходить. Но из комнаты всё-таки выходит, конечно, не по своей воле. По маминой. «Ира, принеси. Ира, подай. Ира, иди нахуй, не мешай». Классика, в общем. Она привыкла. Мамину любовь заслужить уже не пыталась — дохлый номер, но заслужить хоть какое-то уважение ещё представлялось возможным. — Давай я тебя заплету, — неожиданно предлагает Марьяна, внимательно на девочку глядя, когда та с кухни идёт, пару тарелок перемыв. И Ира морщится, кажется, но всё же соглашается неохотно: — Давай. Расчёску несёт тут же и пару резинок стареньких. Обычно Игнатенко с распущенными ходит всегда, даже на физкультуре не собирает. Такое чувство, что в копне длинной от всего мира жестокого спрятаться хочет. На край дивана садится, а Марьяна начинает волосы аккуратно перебирать. Девочка выдыхает хрипло, глаза медленно прикрывая. — Спину ровно, — Ира своей скрюченной спиной чувствует, что Романова в этот момент улыбается. Романова виртуозно дурочку из себя изображает. Открыто улыбается на фразы немногозначные, чужие же улыбки влажные «невзначай» игнорируя. На самом деле Марьяна всё прекрасно понимает. На самом деле им обеим эта игра очень нравится. Игнатенко ещё минут через десять к зеркалу нетерпеливо подбегает и восторженно две французские косички со всех сторон пытается рассмотреть. — Она мне никогда свои волосы трогать не давала, — у Людмилы от удивления в совсем безжизненных серых глазах на секунду что-то светлое пробивается. — Даже в детстве. Брюнетка лишь улыбается привычно, мягко, едва-едва уловимо, и чуть волнистый чёрный локон за ухо заправляет. *** Ира тёмно-синюю ветровку прямо на толстовку накидывает и в подъезд выбегает, дверь в квартиру прикрывая осторожно. Мама на днях сигареты нашла, поэтому пачку прятать пришлось на лестничной клетке за батареей. Девушка рукав ветровки подворачивает, чтобы облупившиеся куски тёмно-зелёной краски не подцепить и в пыли не запачкаться, и за батарею лезет. — Блять, — выдаёт протяжно, когда не находит ничего. Почти последнюю радость нагло спиздили. Последняя в их квартире сейчас гостит. Ира хмурится невольно, быстро-быстро лестничную клетку оглядывает, а затем к жестяной банке «Нескафе», которая, наверное, старше её самой, тянется. Из огромного количества окурков пытается свои найти, берёт несколько сразу, к небольшому окошку подходит, поджигает и затягивается медленно. На секунду даже от самой себя мерзко становится, но чувство неприятное проходит быстро, а вот горечь на языке проходить не собирается. — Ты дурная совсем? — Игнатенко, как зверёк загнанный, в комочек чёрный сжимается, когда знакомый голос с мягкой хрипотцой позади себя слышит. Марьяна ответа не дожидается и ближе подходит. Встаёт прямо перед ней, вынуждая голову запрокинуть. — Ты бычки куришь, что ли? — руками раздражённо всплёскивает, а девчонка не выдерживает и улыбку со смешком вырвавшимся в рукаве ветровки прячет. — Тебе отсыпать? — смешок проклятый наружу всё-таки прорывается. — Не язви, — Романова её за плечи приобнимает, в макушку целуя попутно. У Марьяны, кстати, тут же инстинкты просыпаются. Только не материнские, как она думала, а собственнические. — Куришь или балуешься иногда? — Балуюсь, — честно отвечает Игнатенко. И зыркает недоверчиво, когда девушка свою ладонь в её вкладывает, пальцы переплетает и за собой ведёт. — Поехали, — из подъезда за ручку выводит и в сторону машины кивает. Ира цокает наигранно-возмущённо и мешающиеся тёмные пряди с лица убирает. — Ты бы хоть конфетку предложила, — усмехается девчонка, а на лице проявляется оскал привычный. — Или как там детей в машину заманивают? Марьяна как всегда привычную невозмутимость сохраняет, только глядит на неё сверху вниз снисходительно. — Ещё одно слово, и обратно в подъезд потопаешь окурки посасывать, — и Ира под таким натиском замолкает, естественно. Вновь заговорить только в машине решается, когда они у ближайшей «Пятёрочки» останавливаются. Игнатенко на сиденье поудобнее откидывается и, осмелев, свою руку на чужое колено кладёт, ведёт выше, но потом обратно возвращает. Марьяна свои ладони при себе держит, но наблюдает за ней с прищуром лисьим, с интересом выжидая, что же дальше будет. Ира уже на самый край сиденья присаживается, ближе пододвигаясь, и подмечает про себя, что Романова со своими метровыми ногами так бы не смогла. К губам приоткрытым тянется, горячее дыхание на своих собственных чувствуя. — Можешь меня другим способом заткнуть, — шепчет в ухо прямо, длинными волосами шею Марьяны щекоча. Романова ладонь к чужой шее перемещает, а потом чуть ниже ведёт, короткими ногтями едва цепляясь. Ира в нетерпении на кожаном сиденье ёрзать начинает, нарочно в её глаза пытаясь не смотреть. — Могу, — соглашается, поколебавшись, за подбородок хватает, вынуждая на себя посмотреть. Воздух в машине, кажется, сжимается до размера спичечного коробка, потому что дышать нереально тяжело становится. Романова глубокими голубыми по чужому лицу проходится, а затем усмехается, девичью ладонь на своём колене переворачивает и карамельку туда вкладывает. Ира на неё с полным непониманием в коньячных глазах глядит, от детского недоумения лицо ещё на пару лет младше будто становится, и Марьяне даже плохеет немного. — Ты же конфетку хотела, — шепчет Романова в своей привычной неторопливой манере, бровью вверх ведёт, пытаясь лицу придать максимально наивное выражение. — Пойдём. Ира в ответ одними губами экспрессивное «сука» роняет, но идёт послушно, правда, руки на груди в знак обиды скрещивает. Марьяна ей дорогущий «Ричмонд» покупает, а Игнатенко в ответ что-то невнятное, но крайне благодарное выдаёт. — Спасибо, — шепчет Ира уже у машины, затяжку длинную делая и с интересом курящую рядом Марьяну рассматривая. Одну сигарету по привычке переворачивает, веря, что желание загаданное сбудется непременно. — Но не нужно было. Девушка в ответ хмыкает только и чуть дымом не давится. — Так бы дальше бычки и курила? — Курила бы, если бы знала, сколько ты меня этими бычками попрекать будешь, — процедила девочка сквозь зубы, а свободную ладонь тут же в кулак сжала. Марьяна лишь глаза закатывает и хочет что-то в ответ добавить, но пока решает отложить. Даже на энергетическом уровне понимает, что любое давление на Иру глобальным пиздецом чревато. Игнатенко всегда была в эпицентре любых событий. Предвестник конфликта. Человек-провокатор. Марьяна убеждена, что окажись они в пожаре, Ира вместо воды лила бы керосин. — Блять, извини, — наконец выдаёт Игнатенко. — Всё нормально. Но то, что нормально далеко не всё, чувствовалось в каждом неловком вздохе и в каждом напряжённом взгляде. Марьяна ей раскрытую ладонь протягивает, а Ира смущённо их пальцы переплетает, приятную прохладу чужой ладони на своей вечно горячей чувствуя. Романова ближе подходит, руку ей на талию кладёт и носом в макушку тычется. Игнатенко привычно голову задирает, а Марьяна подмечает, что ей эта ямочка на подбородке идёт чертовски. Романовой вообще кажется, что все черты её лица на самом деле истинную сущность описывают. Носик кукольный вздёрнутый, ямочка милая, тёплые карие глаза, щёчки едва-едва заметные, бровки домиком наивным. Но Ира всё хорошее нарочно в себе игнорирует. Брови жирным карандашом рисует в два раза толще, детские щёчки контурирует неаккуратно, серо-коричневые полосы оставляя, и линзами чёрными свои тёплые карие глаза перекрывает. Желание заслужить любовь тоже кроет агрессией показной. — Лиса, — роняет Ира, на девушку внимательно глядя. Романова её за подбородок берёт, большим пальцем ямочку очерчивает, улыбается тепло. У Игнатенко в этот момент стойкое ощущение дежавю возникает. — Можно? — спрашивает сипло, а палец с ямочки на линию челюсти сползает осторожно. А Ира на секунду, конечно, из реальности выпадает, но в себя приходит довольно быстро и уверенно головой в знак согласия кивает. И глаза прикрывает в приятном предвкушении, когда чувствует, как чужие холодные губы её собственных не спеша касаются. Наслаждается. И делать ничего не хочется, боится момент упустить, возможность проебать, потому что всё в своей жизни Игнатенко упускает и проёбывает. Ира к себе девушку притягивает плотнее, так, что шиншилла на жилетке меховой к дешёвому материалу ветровки жмётся. И сама жмётся близко-близко, последнее потерять боится. Марьяна не торопит никуда, не давит, не направляет даже, позволяя полностью в ощущения окунуться. Ира всё-таки свой язык в чужой рот проталкивает нетерпеливо, и ей, впрочем, отвечают охотно. А по чуть замёрзшему телу будто бы лучи палящего июльского солнца проходятся. Романова как мёд, как патока сладкая, которая приятным вязким теплом по артериям и венам моментально разливается. Ира как смола, тёмная, поначалу тягучая, но на самом деле горькая до невозможности и твёрдая нереально. Игнатенко отстраняется, чтобы отдышаться, а ещё собственное сердце, поперёк горла вставшее, попутно унять пытается. Напоследок пухлую нижнюю губу, оттягивая, зубами цепляет, а Марьяна шипит в отместку недовольно, хотя на лице прямо противоположная эмоция читается. — Поехали, — дверь машины открывает с улыбкой. — Мама волнуется, наверное. Ира глаза карикатурно закатывает и пунцовые щёки ладонями прикрывает, а потом выдаёт уверенно: — Маме похуй. *** Если раньше Ира думала, что влюбилась, то теперь думала, что ебанулась. Марьяна как глоток воздуха свежего в её тухлую жизнь ворвалась, но девушка не знала, что с этими чувствами делать, куда девать себя, что можно говорить, а что нельзя. Романова вечно парила где-то в небесах, пока Ира в свои неполные восемнадцать корнями врастала в землю. А ещё девочка устала от всего: от матери скандальной, ЕГЭ скорого и одноклассников тупых. И, на физике сидя, не выдержала, сообщение начав строчить.

«Забери меня со школы».

«У тебя уроки кончились уже?»

«Я кончилась уже, блять».

«Попробуй успокоиться. И на стоянку дуй». Игнатенко выдыхает облегчённо, тонкими пальцами «люблю» набирает, но потом лицо кривит и сообщение стирает. У Марьяны и так энергетика обволакивающе-вязкая без её этих розовых соплей. — Скучала, — всё-таки не сдерживается Ира, дверью машины хлопая. Романова в ответ улыбается мягко-мягко, будто бы котёнка затравленного спугнуть боясь. Ира быстро набирает короткое «мам, я у подруги останусь после школы». Скалится в экран, хочет добавить «у твоей», но из последних сил сдерживается. В квартире у Марьяны привычно уже ладаном пахнет, землёй свежей, и ко всему этому ещё запах какой-то чистоты абсолютной, стерильной даже добавляется. Игнатенко на диван с ногами залазит, потрёпанную книжку из не менее потрёпанного рюкзака достаёт и вчитывается вовлечённо.

Не гляди на её запястья

И с плечей её льющийся шёлк.

Я искал в этой женщине счастья,

А нечаянно гибель нашёл.

— Надо любой стих Есенина выучить, — резюмирует девочка рядом улёгшейся Марьяне. — А почему именно этот? — в привычной манере тянет, ладонью голову подперев. — «Ветер веет с юга» русичка не разрешила, — усмехается Ира, виртуозно от ответа уходя. — А думаешь, строчку про истекающую соком суку оценит? — Романова пальцами по ветхому переплёту проходится и будто бы в собственные мысли погружается на секунду. — Я до неё не дойду, — гордо отвечает Ира и сборник сразу же закрывает, за мягким поцелуем тянется, чужой локон за ухо заправляя попутно. Марьяна в поцелуй улыбается привычно, а Игнатенко, хоть улыбки не видит, растворяется в ней окончательно. Токсичную Иру растворить тяжело, нереально почти, не берёт ничего, но у Марьяны это получается виртуозно просто. Игнатенко на себя её тянет, целует пылко, обнимает крепко, вновь странное тепло по всему телу чувствуя. Романова длинными пальцами к застёжке чужой толстовки тянется, перед этим несколько секунд в глаза посмотрев и найдя там что-то вроде активного одобрения. Поцелуями, как сама Марьяна, медленными и тёплыми к шее спускается, потом вновь к лицу идёт, ямочку на подбородке губами задевая. — Ты такая красивая, — шепчет Романова, а ледяные ладони по выпирающим рёбрам вверх-вниз проходятся, будто бы пересчитывая. Ира смотрит на неё возбуждённо-затуманенно, а потом выдаёт хрипло: — Не пизди. — Не пизжу. Марьяна уже сама готова с неё скальп снять и всех тараканов из головы этой девчонки сожрать и проглотить, лишь бы ей хоть чуть-чуть легче стало. А Романова, между прочим, тараканов боится до дрожи в коленках. Игнатенко чуть вздрагивающими ладонями ей под блузку шифоновую пробирается и рычит почти, когда чужие губы вновь к шее припадают, а пальцы к застёжке бюстгальтера тянутся. Ира дышит рвано, прерывисто, между вдохом и выдохом огромные перерывы делая. И за блузку чёртову шифоновую хватается, как за последнюю возможностью на земле остаться. — Марьяш, — из покусанных губ вылетает, когда медленные поцелуи на аккуратную грудь опускаются. И от невпопад слетевшей «Марьяши» таким жаром веет, что Романова обжигается даже, глаза поднимает, с чужими коньячными встречаясь. А во взгляде преданность щенячья и доверие всецелое. Марьяна языком контуры груди обводит, на сосках ненадолго задерживается, уверенно ниже опускается, чувствуя, как ногти с чёрным лаком облупившимся в спину врезаются глубоко. Язык шершавый от рёбер до пупка проходится, а Ира уже гортанных вздохов не может сдержать. — Ты говори, если что, — отвлекается Романова, пальцами резинку оттягивая, незаметно для Иры уже джинсы широкие с неё стянув. — Не молчи. Игнатенко хватает только на кивок слабый, но её, кажется, понимают правильно. Язык шершавый в последний раз на покрывшейся мурашками коже живота задерживается, а затем привычно-медленно вниз скользит. У Иры в этот момент и без того сильно шатающаяся крыша слетает со свистом. Марьяна языком двигает неторопливо будто, глубже не заходит, круговые движения делает. Игнатенко выкрашенные в чёрный волосы на чужом затылке тянет нетерпеливо, но хватку вмиг ослабевает, когда подушечки ледяных пальцев на клитор осторожно ложатся. Сглатывает шумно. — Могу? — тянет неуверенно слегка. — Можешь, — Ира все силы в себе собирает, чтобы хоть что-то внятное сказать. — Ты всё можешь. И Игнатенко растворяется окончательно в поцелуях влажных и толчках медленных. Её впервые, кажется, на всех уровнях чувствуют, и ничего подсказывать не приходится даже. Получается только в ощущения погружаться, а выгружаться, наверное, тяжелее в миллион раз, но девушка пока об этом не думает. Марьяна фалангами едва-едва в стенки упирается, клитор большим пальцем обводит, а Ира мелкой-мелкой дрожью покрывается. А к привычным лесным пожарам добавляются ещё и фейерверки разноцветные. — Ты из Москвы уехала, — начинает девочка неуверенно, к чужому телу плотнее прижимаясь. — Он тебя бил, да? Романова вдруг замирает даже. Поперёк горла встаёт фраза о том, что чужие разговоры на кухне подслушивать нехорошо, но выкрашенная в иссиня-чёрный голова понимает, что все рамки между ними стёрты и неприлично раздвинуты. — Бил, да, — выдаёт коротко, собственную слабость, кажется, признавая. Марьяна цену себе знала всегда, но сегодня, видимо, была по акции. — Уёбище, — констатирует Игнатенко коротко, созвездие чужих родинок на бледных плечах начиная выцеловывать. Она ведь все семнадцать лет нежность в себе берегла, не тратила, по каплям собирала, чтобы сейчас разом всё на Марьяну вылить. Костяшки пальцев тоже целует осторожно, едва губами касаясь. Романова обнимает её, голову на плечо кладёт, а Ира уже привычный запах ладана, шоколада и травы чувствует. Марьяна говорит, что это «Байредо». Ира говорит, что это Марьяна. — Крепче, — шепчет вдруг девочка. — Рёбра мне нахуй сломай. — Наклонности у тебя странные, котик, — Романова сильнее ей в плечо тычется и улыбается, кажется. — Не котик я, — противится, крепче руки на чужой талии сжимая. — А кто котик? Я? — смеётся почти, по спине аккуратно поглаживает. — Нет, ты лиса, — рассуждает Ира крайне сосредоточенно, а затем лаконично добавляет: — Под транквилизаторами. — Креативно, — Романова не выдерживает и смеётся заливисто, звонко на удивление. Игнатенко — тургеневская Ася. Всегда топила других, а стоило влюбиться — бросилась в воду сама. А Марьяна вдруг вслух сказать об этом хочет, но проглатывает молча — понимает, что Ира Тургенева навряд ли читала. Ира последний раз читала «Отче наш», в шесть лет на похоронах стоя. Других молитв не знала даже. Но судя по тому, что папа за почти двенадцать лет так и не вернулся, молитвы не особо сильно помогли. — У тебя огромное сердце, — Романова в доказательство своих слов руку на чужую голую грудь опускает. — Пожалуйста, не превращай его в кладбище. В коньячных глазах вдруг слёзы встают. Не стекают. — Поздно, — и в щёку чужую тычется поцелуем сухим. В Ире ненависти больше, чем крови. И ненависть ко всему живому внутри себя она бережёт, аккуратно взращивает, подпитывает периодически. Только вот ломает её от этого ужасно. — Отлипай от меня, зайчёныш, — Романова улыбается вымученно и выдыхает тяжело. — Не отлипну, — противится привычно. Ира на любую просьбу рефлекторным отказом отвечать уже привыкла. Но она всё-таки отлипает, чтобы одеться и на балкон пойти курить дорогущий «Ричмонд». — Ты мне с седьмого класса нравилась, — Игнатенко на откровения непривычные вдруг тянет. Марьяна пухлыми губами сигарету обхватывает и короткую затяжку делает: — Давно. Я не подозревала даже. И привычный оскал на чужом лице видит. И смотрит не на Иру даже — сквозь. — С тобой мне всегда тринадцать. И звучало это, конечно, максимально нездорово, но Марьяна улыбнулась в ответ максимально приторно. — Я бы забрала тебя, — Романова своими лисьими голубыми не стреляет уже, а мягкие черты чужого лица изучает сосредоточенно. — Далеко куда-нибудь. Игнатенко в выкрашенные чёрные волосы сопит и дышит тяжело-тяжело. Марьяна думает, что у девочки в грудной клетке камней горстка, куча песка или килограммы ваты. Что-то упрямо удерживает сердце, готовое вот-вот на части разлететься. Только вот не подозревает даже, что «что-то» — она сама. — Мне всё равно, куда, — честно признаётся Ира, в чужое гулкое сердцебиение вслушиваясь внимательно. — Главное — от мамы подальше. В сердце Марьяны давно нет любви. В сердце Марьяны только слабая-слабая вера, на которую девчонка эта всем богам молиться готова. На улице как-то слишком быстро для конца апреля темнеет. Ира вяло в комнату возвращается. Ира ненавидит апрель. Ненависть внутри цветёт и пахнет. Сама Игнатенко чахнет. Сил нет ни на что буквально. Душу гнилую вывернула, на блюдечко положила и Марьяне принесла. Марьяна, кстати, не испугалась, на удивление. Значит, не ангел вовсе? — Я свет включу? — Игнатенко палец на выключателе зажимает, но потом всё-таки решает спросить. Чужую вежливость перенимает неосознанно. — Лучше бы голову, конечно, — Марьяна усмехается горько. И болтают о чём-то ещё пару часов точно, на долгие поцелуи периодически прерываясь. С каждой новой детской травмой Игнатенко в голубых, как небо летнее, глазах всё больше ужаса стоит. Марьяна — ангел, ради неё ненадолго на землю спустившийся. Только вместо крыльев на спине царапины с кровью запёкшейся, самой же Ирой в порыве страсти оставленные, а нимб белоснежный девушка где-то в Москве забыла, пока в попыхах от бывшего-абьюзера сбегала. — Я для тебя, — невнятно шепчет девушка, засыпая уже. — «Для тебя» и «под тебя» — принципиально разные понятия, — поправляет Марьяна. Вместе с этим поправляет ещё и одеяло в придачу, в лоб целует устало. Ира, как зверёк зашуганный, в её руках податливо сжимается. Только вот Ира вырвана до последней нитки. И внутри, конечно же, не разожмётся уже ничего. *** Игнатенко по ступенькам плетётся устало, пачку «Ричмонда» дорогущего в дешёвый потёртый рюкзак кидая. Мама снова в ночную. Дома снова пиздец. — Дочь! — слышится вдруг с кухни, а девушка улыбается, чужие ботинки в прихожей видя. — Иди к нам! Мама почему-то в настроении слишком приподнятом, Марьяна почему-то взгляд отводит виновато. Людмила, ни слова не говоря, бокал вина перед дочерью ставит, на что Ира мать взглядом недоверчиво-испуганным окидывает. — Давай-давай, взрослая уже, — подначивает женщина, тяжёлой ладонью по плечу хлопая. — Тем более, повод есть. Брюнетка короткий быстрый глоток делает чисто символически, а затем интересуется вяло: — Что за повод? — Марьянка замуж выходит! — и мир вокруг, кажется, существовать перестаёт. Ира из-за звона, в ушах стоящего, не слышит, кажется, ничего больше, только рот открывает глупо, в попытках побольше воздуха в лёгкие набрать. Только вот воздух, судя по всему, прямиком в мозг идёт, потому что Игнатенко даже в такой ситуации думает о том, как бы ей Марьяну оправдать. Отчаянно не хочет верить. Отчаянно хочет видеть хорошее во всём её плохом. — Колечко покажи, — подначивает женщина, подавленность собственного ребёнка не замечая по привычке. И Романова с огромным морем вины в огромных голубых глазах на неё смотрит и ладонь с кольцом вяло протягивает. — Красивое, — выпаливает Ира на одном дыхании. — Поздравляю тебя! И за объятиями лезет, и привычно в шею утыкается. Марьяна по спине её гладит, пустой взгляд в стену направляя. Люда ей в последнее время говорит, что Марьяна змею на груди пригрела. Романова в ответ возразить хочет, но потом вспоминает, что она в эту змею ещё и втрескалась по уши. — Мне в школу надо, — кивает Ира в сторону двери. — Вальс репетировать. И в ответ готова что угодно услышать, но только не чужое: — Я тебя отвезу. *** В машине пахнет шоколадом горьким, травой сухой и напряжением внезапно возникшим. Ира оправдать её хочет перманентно, и девочка не в силах с этим желанием бороться, но сейчас понимает — оправдать нельзя. И от осознания волком выть хочется, натуре своей под стать. — Зайка, — одними губами пухлыми роняет Марьяна, раскрытую ладонь девушке протягивая. — То зайка, то котик, — хмыкает Ира, скалясь привычно. — Ты у нас не только педофилка, а ещё и зоофилка, выходит. Но руку в ответ протягивает, потому что по-другому не может. — Я не виню тебя, — хрипло, гортанно и тяжело выдаёт Ира. — Если хочешь знать. Любить Марьяну — оказывается, труд неблагодарный и тяжёлый титанически, но Игнатенко на эти условия соглашается, не раздумывая. Она знает, что Романова зияющей дырой в её груди останется, которую не заполнить уже ничем, не закрыть, не залатать. И замечает вдруг, что глаза у девушки, как у её мамы, не живые голубые, а мёртвые серые. А на душе у Иры так же, как в комнате, темно и холодно. — Говорю же, — выдыхает Марьяна, костяшки чужих пальцев поглаживая нежно. — Взрослая совсем.