Тебе не больно...

      И вот настал тот день, день вылета в Канаду. Харламов волновался сильнее всех, стоя вместе с товарищами в ожидании регистрации. Накануне Тарасова отпустили на несколько дней домой, и он обещал Валере по телефону, что приедет их всех проводить.       Харламов внимательно высматривал в толпах родственников хоккеистов, любопытных и поклонников сборной такое родное теперь лицо, но пока не видел его. Вот подъехал ненавистный Балашов, вот обслуживающий персонал сборной высыпал из автобуса, вот ещё какие-то люди, а Тарасова нет. Мог ли он прикатить на коляске, учитывая то, что больше никто в его семье машину не водит? А значит, зря он, Харламов, только на транспорт пялится.       Тренеры заторопили игроков, а Валера всё стоял. Он поднял сумку, закинул на плечо. Нет, времени уже не осталось. Не приедет Тарасов.       Готовясь отвернуться, Харламов в последний момент заметил, как загораживающий тротуар автобус отъехал, открыв взору человека в инвалидной коляске. Щурясь от яркого солнца, человек смотрел прямо на него.       У Валеры радостно забилось сердце. «Приехал, всё-таки приехал!»       - Ребята, Тарасов! – крикнул он, не оборачиваясь, и первым бросился к тренеру. Хоккеисты побросали сумки и под удивлённые взгляды Боброва с Балашовым устремились вслед за Харламовым.       Обступив Тарасова, ребята наперебой начали расспрашивать его о самочувствии, рассказывали новости о себе, о своей жизни, в том числе и личной – ну а какие секреты можно утаить от тренера? Все до единого доверяли ему, как отцу и лучшему другу, и даже чуть не подрались за право катить коляску. Харламов шёл рядом, почти вцепившись в плечо тренера, и сиял от счастья, что видит его, и что Тарасов сдержал обещание. Анатолий Владимирович счастливо улыбался. Он и не думал, что его встретят настолько тепло, полагая, что, пока лежал в больнице, успел им всем надоесть со своими жалобами на больничный режим. Казалось, только Харламов и ходил к нему с охотой. А теперь особые отношения ещё крепче связали их судьбы.       - Я не жду от твоих сорванцов ничего, кроме победы, - сказал он, подъехав к своему давнему сопернику Боброву. – Это первая игра Суперсерии, а значит, они просто обязаны не подвести всю страну, верно я говорю?       - Совершенно верно, Анатолий Владимирович! – откликнулся Харламов, не дав Боброву и рта раскрыть.       Наконец, с напутствиями было покончено, и игроки скрылись в здании аэропорта. Один Харламов остановился в дверях и взглянул на оставшегося в одиночестве тренера, после чего бросил сумку и бегом вернулся обратно. Тарасов не успел предупредительно выкрикнуть: «Валера, спина!», как оказался в крепких объятьях Харламова. Тренер знал об интригах Балашова, но услышать об этом из уст Харламова было важнее, особенно после того, что между ними было в морге.       - Глупый ты ещё, Валера! – шутливо произнёс Тарасов, вздохнув, и легонько похлопал его по спине. – Я же всё знал. Но спасибо тебе за честность. Теперь я нисколько в тебе не сомневаюсь, Чебаркуль. Только не вздумай снова заплакать, хорошо? Иначе и я заплачу. Ладно, догоняй товарищей, иначе опоздаешь. И без победы не возвращайся.       Нехотя отстранившись от тёплых объятий тренера, Харламов молча взглянул на него. Он так хотел расцеловать Тарасова, если бы не люди вокруг. Поэтому, едва справляясь с эмоциями, быстро чмокнул его в щёку и, коротко кивнув, бросился к дверям. Тарасов с грустной улыбкой глядел ему вслед.       Летя в самолёте, Валера надел свой красный платок на шею и спрятал под воротником. Взял он и вырезку – всё-таки удачи много не бывает, а поймать двойную удачу на столь серьёзной игре будет совсем не лишним.       Перед матчем у всех игроков была традиция: писать на клюшке имя дорогого сердцу человека. Это могли быть не только вторые половинки, но и родители, братья, сёстры, дяди, тёти, друзья… Харламов, принимая из рук уже написавшего фломастер, точно знал, чьё имя напишет. Правда, ему следовало бы быть осторожней, так как один из хоккеистов ради любопытства заглянул ему через плечо и, увидев первые две написанные буквы, поинтересовался:       - «Аня»? Что за Аня? У тебя же Ирина была.       Харламов спохватился и закрыл буквы ладонью.       - Вот именно – была.       - А-а-а, тогда понятно.       Отойдя в сторону, где не было никого, Валера облегчённо выдохнул и дописал имя Тарасова. «Аня, тоже мне», - хмыкнул он и начал заматывать крюк изолентой.       - Эта победа будет посвящена вам, дорогой наш Анатолий Владимирович… Нет, МОЙ Анатолий Владимирович, - тихо сказал он, сжимая в руках клюшку. – И каждая забитая мною шайба – тоже.       Тарасов смотрел матч, сидя в кресле, как на иголках. Верхнюю часть ног и вправду покалывало, будто маленькими иголочками, чего после аварии он никогда не ощущал. Он заварил себе чай с успокаивающими травами, но это не помогло. Зная, что в его состоянии волноваться опасно, тренер ничего не мог с собой поделать. Семьи дома не было: дочка была равнодушна к хоккею и гостила в это время у подруги, а жена находилась на работе в ночную смену, так что Тарасов был предоставлен самому себе. Возвращение в больницу намечалось через пару дней, а тренер ох как туда не хотел.       Но вот канадцы забили одну шайбу, вторую, а Харламов – пока не одной. Да ещё его по всей площадке швыряли, словно он сам был шайбой. Тарасов всякий раз зажмуривался, когда это видел. «Бедный Валерка… Поднимайся, Чебар-р-ркуль, поднимайся! Защищай ворота, мать твою Бегонию! Отбирай шайбу и рвись впер-р-рёд, а канадцев р-р-рви, не жалей, как они тебя не жалеют! Опять упал… Тебе не больно, Хар-р-рламов! – рычал он. - Ты должен услышать меня через разделяющий нас океан! Не может быть по-другому!»       И случилось чудо, причём не только по ту сторону океана. Когда Харламов забросил свою первую шайбу в этом матче, Тарасов заорал, от радости опрокинув чайник и чашки, и привстал с коляски. Он не сразу понял, что произошло, но когда эйфория от гола схлынула, он испугался, уцепился за стол, но скатерть съехала, и тренер плюхнулся обратно в коляску, а после долго сидел, позабыв про игру и боясь даже пошевелиться.       «Что это было?» - спрашивал он сам себя, но не находил ответа. Неужели радость за любимого игрока дала настолько мощный стимул?       В перерыве он взял костыли и попробовал подняться. Ног он по-прежнему не чувствовал, но, казалось, где-то в глубине парализованные мышцы начали будто оттаивать, к тому же покалывание усилилось, распространившись ниже почти по всей длине ног. Он чувствовал это и радовался, позабыв даже о возобновившейся игре, и только после пятого гола наших спохватился и вернулся к телевизору. Все мысли тренера были в этот момент о своём спасителе, Валерии Харламове. Вот он обрадуется, когда вернётся завтра к нему!       А когда игра завершилась и стадион взорвался ликованием, Тарасов так и сидел на одном месте, не решаясь позвонить в Канаду и поздравить с победой. По его щеке катилась одинокая слеза, он молчал, зато внутри всё ликовало. И не только потому, что наши выиграли. Его Валера, его бесценная находка, сегодня помог, исцелил его своим триумфом, словно какой-нибудь кудесник, врачующий на расстоянии. И это было самым настоящим чудом. Он не только победил сам, но и сделал тренера победителем в его личном противостоянии с болезнью.       Советские хоккеисты завоевали победу на первой игре Суперсерии. С разгромным счётом 7:3 они победили канадцев, окончательно развеяв миф об их якобы непобедимости.       Валера лишь на минутку заскочил домой, и, даже не отдохнув и отбившись от поздравлений родни, помчался к Тарасову. Тренер услышал визг тормозов и сразу понял, кто лихачит у него под окнами. Он взял костыли и направился к двери. Дома кроме него никого не было, а значит, сегодня он Валеру так просто не отпустит.       Раздался звонок в дверь. Тарасов открыл и стал радостно созерцать ошеломлённое лицо Харламова, который от изумления выронил сумку, набитую канадскими сувенирами.       - Анатолий Владимирович… - заикаясь, пробормотал хоккеист. – Вы… вы ходите?!       - Почти, - усмехнулся тренер. – И всё благодаря тебе. Но это сейчас неважно. Ты выполнил обещание, победитель. Ты исполнил мою мечту. Иди сюда.       - А… разве у вас была другая мечта? – спросил Харламов. – Ну… поехать в Канаду?       - Так это она и есть, - рассмеялся Тарасов. Валера заулыбался. – Зачем, как ты думаешь, я хотел туда полететь? Не туристом же, а за победой. А теперь не полечу, потому что победа здесь собственной персоной.       - Анатолий Владимирович, вот я вам принёс… - начал было Харламов, поднимая сумку, но она так и осталась за порогом, потому что Тарасов втащил хоккеиста внутрь и, потеряв один костыль, буквально рухнул ему на руки.       - Это надо отметить, - объявил тренер. – Неси меня в спальню. Умеешь делать массаж?       Харламов кивнул, поднимая Тарасова на руки. Аккуратно уложив его на кровать и раздев до пояса, он принялся массировать спину тренера в районе шеи. Оба молчали, пока Тарасов не велел прекратить.       - Молодец, Чебаркуль, а теперь раздевайся, испытаю тебя в иной ипостаси, - загадочно улыбнулся Тарасов, и в его ладони Валера увидел баночку с вазелином.       - Анатолий Владимирович, - слегка испуганно промямлил он.       Тарасов строго на него посмотрел.       - А я думал, что там, в морге, твоя любовь ко мне была искренней.       - Простите, Анатолий Владимирович, - повинился номер семнадцать. – Я ещё не привык, наверное. Мне нужен какой-то побудительный толчок, что ли…       - Вот тебе побудительный толчок! – Тарасов схватил его за руки и притянул к себе. Тренерский поцелуй вмиг разжёг в молодом теле Валерия страсть. Опытный не только в карьере, но и в искусстве любви, Тарасов завоевал сердце Харламова почти без боя.       Несколько минут спустя они начали свой путь к вершине блаженства. Харламов ощущал себя, будто в сладком плену. Несмотря на вазелин, проникновение в неопытного, почти миниатюрного партнёра было болезненным для последнего.       - Ну что, тебе не больно, Харламов?       Даже сейчас тренер не оставлял привычки к издевательским репликам и шуточкам. И когда, навалившись, прижал хоккеиста к простыне, двигаясь в нём сильно, безжалостно, как не жалел и на тренировках, Харламов был счастлив даже сквозь боль, нескоро угаснувшую. Счастлив вопреки всему. Он принимал эти грубые ласки, дрожа от счастья, вцепившись в простыню руками. А когда оба уже лежали без сил, Тарасов с трудом повернулся к Валере и прошептал:       - Никогда меня не покидай, Чебаркуль. Потому что такого как ты у меня больше никогда не будет.       Харламов уже засыпал, но, услышав, склонил голову на изуродованную шрамами грудь тренера.       - Как я могу уйти, Анатолий Владимирович? Мы же вас в Швейцарию хотим отправить.       Узнав о замысле команды, Тарасов, чтобы скрыть слёзы, спрятал голову на плече хоккеиста, и крепко его обнял. Он не мог найти слов для ответа.       - Вот теперь я по-настоящему горжусь тобой, Валерка. Вот теперь понимаю, что не ошибся в тебе. Спасибо, от всего сердца спасибо. Ты лучший в мире хоккеист, и скоро ты это поймёшь.       Отношения тренера и игрока укрепились ещё больше после того, как, проведя почти год на лечении в Швейцарии, Тарасов постепенно вернул себе возможность ходить. Советские врачи называли это чудом, но тренер знал, что у чуда есть имя – Валерий Харламов. Тот самый мальчик, которого он считал выскочкой и сослал в Чебаркуль. И этот паренёк его спас во всех смыслах, вернул к жизни.       Возвратившись в Москву, Тарасов узнал, что ему вернули звание Заслуженного тренера, разрешив и дальше тренировать ЦСКА. Хоть сборная для него и была потеряна навсегда, он не возражал, достигнув того, чего хотел: наши хоккеисты были признаны сильнейшими в мире, прославив и свои имена, и имя Тарасова на века. А сам Тарасов обрёл тайную, но такую сладкую, сводящую с ума привязанность. Отныне они с Валерой были больше, чем друзья. Их отношения так и остались тайной ото всех, и никто не знал, ловя их взгляды, что это не просто жест благодарности за Швейцарию, за чудесное выздоровление, а нечто большее – то, что иногда возникает между наставником и учеником, и даже такая страна, как Советский Союз, не была в этом плане исключением.       Они были счастливы рядом друг с другом, но, к сожалению, недолго. Тогда, в далёком семьдесят втором, Валерий Харламов ещё не знал, что жизнь отмерила ему не более девяти лет, и что под началом Тарасова он будет играть за ЦСКА и того меньше. Отсчёт до роковой аварии в августе восемьдесят первого неумолимо сокращался. А пока их время ещё не пришло, они любили друг друга и наслаждались каждым прожитым днём на этой земле. Но это уже совсем другая история.