Тебе не больно...

      Придя на тренировку, Валера узнал о том, что их новым тренером стал Всеволод Бобров. И тренер, и игроки, были сегодня невеселы, но вовсе не из-за всеми ненавидимого Балашова, который лично явился, чтобы увидеть, либо не увидеть Харламова, и был слегка удивлён, когда всё-таки увидел. «Старая канцелярская крыса», - думал про него Валера, бомбардируя вратаря шайбами и представляя в воротах вместо него Балашова.       Впереди была игра с «Динамо», затем снова со «Спартаком», а дальше – Монреаль, первая игра Суперсерии, канадцы…       На тренировках Харламов обо всём этом не думал, всё равно последняя цель была ещё очень далека, чтобы на неё замахиваться и отвлекаться от тренировок. Отныне он собирался побеждать не ради этой тарасовской мечты и не ради наград, а ради самого тренера. Пусть Тарасов не полетит на матч всей своей жизни, но он всё равно будет там – в сердцах своих воспитанников, которые ради него свернут там горы и добудут победу, привезут её в Москву, и они вместе выпьют за это.       Прошло две недели. За это время Харламов, Гуськов и другие хоккеисты дважды навестили тренера по-очереди. Тарасов всё так же лежал под аппаратом, но прекрасно понимал, что ребята за него переживают. Лекарств, купленных на деньги команды, хватало, да и радовать подарками любимого тренера никто из них не забывал. Валера, разумеется, отличился в этом больше всех остальных – семье Тарасова даже пришлось взять часть ценных даров домой. Но самый главный подарок они унести не могли: внимание, которое игроки дарили тренеру, поддержку свою и любовь. Всё перечисленное было необходимо Тарасову, как воздух, потому что именно это и лечило его лучше любых лекарств, даруя силы для борьбы, и делало почти счастливым. Он даже забывал про свой паралич, его больше не угнетали изнуряющие процедуры и уколы, ведь мысли были постоянно заняты любимой командой. Он получил надежду, он хотел жить и радоваться этой жизни, он рвался победить все свои травмы и их последствия. И всесторонняя поддержка, возродившая в нём надежду и тягу к возвращению в большой спорт, вдохновляла его, незаметно изменяя к лучшему даже знаменитый на всю страну неуживчивый тарасовский характер. Он словно оттаивал к людям, видя их заботу о себе, и это было по-своему прекрасно.       Близился матч с «Динамо» - первой игры без Тарасова. Отчего-то в ночь перед этим важным событием Харламову было неспокойно. Вчера на тренировке к нему подошёл Бобров, который тоже следил за новостями о Тарасове, и сказал, что тому якобы сообщили о том, что он больше не тренер сборной. Валера разволновался, но, как назло, приёмный день он уже использовал на этой неделе. А что, если тренеру станет хуже? Он же только начал бороться с последствиями травм, да и от аппарата ИВЛ его на следующей неделе планировали отключить… Но нельзя было сломя голову нестись в больницу, даже если очень хотелось. Он бы успокоил Анатолия Владимировича, обязательно успокоил, а того врача или медбрата, или кто там у них проговорился – убил бы, и не пожалел. И поэтому сейчас Харламов беспокойно ворочался в постели, понимая, что если и дальше будет об этом думать, то не выспится и продует игру. В конце концов, он всё же заснул беспокойным сном, не зная, что как раз в эту минуту Тарасову проводят экстренную операцию. Худшие опасения молодого хоккеиста подтвердились: Тарасов был не из тех, кто мог смириться с такой несправедливостью, и у тренера открылось внутреннее кровотечение. К счастью, всё обошлось, но Валера узнал об этом только спустя несколько дней, когда вновь пришёл навестить его и порадовать победой над «Динамо».       Он не стал впадать в ярость, не стал разносить в пух и прах больницу и проклинать врачей, хотя мог бы, если б Тарасова не спасли. Но поскольку самого худшего не случилось, в этом не было никакого смысла. Тренер чувствовал себя хорошо, несмотря на повторно пережитый шок, но глаза его снова потухли и уже не глядели с задорным огоньком на любимого игрока. Тарасов словно вернулся на несколько недель назад, когда его только привезли сюда. Воля к жизни угасла, а внешне он сильно постарел из-за пережитых потрясений. Харламов с ужасом созерцал это, и, казалось, не узнавал своего тренера. Им обоим были нужны силы и выдержка, чтобы победить невзгоды, выпавшие на их долю. А это, как известно, сложнее, чем самый отъявленный противник на хоккейном льду. Противников Харламов как раз не боялся, а вот вне игры борьба предстояла нешуточная.       Прошло ещё три недели. За это время команда окончательно смела с пути всех соперников, завоевав себе путёвку в Канаду.       В один прекрасный день Харламов, собираясь в больницу к тренеру, услышал телефонный звонок. Звонил Гуськов, который заставил товарища сильно удивиться и даже встревожиться. Он просил Валеру не навещать Тарасова как минимум пару недель, объяснив это тем, что готовит с ребятами сюрприз. Валера сюрпризов не любил, поэтому поначалу принял слова Гуся за шутку, но тот подтвердил всю серьёзность своей просьбы. Ему пришлось уговаривать Харламова битый час – всё же не так-то просто было повлиять на Валеру, - но, в конце концов, номер семнадцатый сдался, взяв с Гуськова клятву, что сюрприз этот не связан с чем-то плохим для Тарасова, или его состоянием.       В назначенный день Валеру попросили прийти в больничный сквер. Он уже понял, что, вернее, кто его там ждёт, а потому сердце молодого хоккеиста бешено билось в груди, пока он шёл. «Тарасов. Там. Первый наш разговор после аварии состоится здесь и сейчас…»       Тихо скрипнув калиткой больничной ограды, Валера шагнул в сквер. Под сенью вековых дубов и клёнов было свежо и прохладно в этот августовский день. Пели птицы, и кроме них да парочки докторов в дальнем конце сквера больше никого не было. Никого, кроме…       Повернув голову в противоположную от врачей сторону, Харламов заметил его. Анатолий Владимирович сидел в инвалидной коляске рядом с пустой скамьёй спиной к нему. Его тёмные волосы на затылке и макушке трепал лёгкий ветерок.       - Анатолий… Анат… - проглатывая слова и запинаясь от волнения, Валера бросился к нему, и когда крепко обнял сзади, слёзы счастья хлынули у него из глаз. Он не мог даже поднять головы, уткнувшись носом в плечо наставника и негромко всхлипывая. А лицо Тарасова в этот момент озарилось понимающей улыбкой.       - Чебаркуль… - тихо бросил он, дав время Харламову выплакаться. – Я уж думал, ты забыл меня, покинул… Давненько не приходишь…       - Что вы… - подняв голову, Валера обошёл коляску и забрался на скамью с ногами. Ухватив тренера за плечи, он заглянул ему в глаза. – Я и не думал… Это ребята… Они мне сюрприз готовили. И теперь я понял, какой.       - Ах вот оно в чём дело… - покачал головой Тарасов. – Тогда перестань реветь, как девчонка, ты же победитель.       - Да, я победил, - кивнул Валера, блестя глазами. Речь его была неуверенной, голос дрожал, он торопился высказать всё, что наболело. – Я вас не брошу, Анатолий Владимирович. Никогда. Поверьте, я знаю, что такое паралич, из детства своего, и понимаю, каково вам сейчас, но не волнуйтесь. Вас никто ещё не приковал навечно к этому креслу. Наступит день – и мы выбросим его, забудем, как дурной сон. Только нельзя ни на секунду отступать. Вы дадите мне это обещание?       Тарасов молча смотрел на своё лучшее творение, не в силах выразить эмоции, куда более сильные, чем у Харламова. Чтобы хоть как-то успокоить себя, он взял ладони хоккеиста в свои и грустно улыбнулся.       - Да ты хоть знаешь, Чебаркуль, что спас меня?       Во взгляде Валеры промелькнуло непонимание. Он поднял взгляд с рук Тарасова и пробормотал:       - Но я… я не спасал вас… Меня самого спасали, вернее, пытались. Ира, например, моя бывшая девушка, но… Но я сам никого не спасал…       - Ошибаешься, Валера, - тёмные глаза тренера заблестели от набежавших слёз. – Ты не забыл обо мне, не осудил за тот поступок, после которого меня выбросили из большого спорта. И не предавал, не втаптывал в грязь, как другие. Не держишь зла за моё буйство на тренировках, когда я пытался выжать из тебя больше, чем требовалось. Соглашусь, я иногда вёл себя чересчур жёстко на тренировках, я ломал неокрепшие души молодых игроков, выживая оттуда мягкотелость, сострадание, даже любовь. И на льду от них оставалась лишь оболочка. Я хотел воспитать непобедимых спортсменов, не понимая, что ещё немного – и перейду ту грань, за которой нет места человечности. И был за это наказан. Неспроста меня все ненавидели, Валера. Кому хочется быть роботом, который не может сделать ни одного лишнего движения без указки тренера? Я был слишком жесток, я почти превратился из тренера в кукловода, но ты остановил меня, Валера. Этим и спас.       - Пожалуйста, не говорите так! – вдруг вскричал Харламов и бросился тренеру на грудь, крепко прижав к себе.       - Валера, спина! – придушенным голосом напомнил Тарасов.       - Простите… - Харламов отстранился. – Просто я хотел сказать, что вы всё делали правильно. А то, что кто-то видит в этом болезнь или «не те методы» - это их иллюзии. Ведь это хоккей, самый, может быть, жёсткий и жестокий вид спорта. Мы же понимаем вас. Вы не ломаете нас, вы делаете нас сильнее.       - Перефразировал известное выражение Ницше? – усмехнулся Тарасов и поморщился от боли. – Извини, мне пока больно смеяться... Да, ты прав, никто ещё не умер на тренировках у Тарасова. Я рад, Валера, что ты… что вы все не держите на меня зла и все эти дни, что я тут, помогали мне выкарабкаться и поддерживали, как могли. Знаешь, что я тебе скажу, Валера?       Он заключил в ладони лицо хоккеиста.       - Я слушаю, Анатолий Владимирович, - словно в предчувствии чего-то тайного, и вместе с тем возвышенного, с придыханием отозвался Харламов. Схожее чувство возникало у него перед и после игры, когда над стадионом начинал играть государственный гимн.       Глубоко вздохнув, тренер продолжил:       - Я… я горжусь тобой, Валера. Я бы очень хотел, чтобы у меня был такой сын, как ты. Но у меня дочь. Ирония судьбы…       Он улыбнулся, а Валера вдруг рассмеялся.       - Ничего, Анатолий Владимирович, какие ваши годы…       - А вот тут ты уже издеваешься, - притворно обиделся Тарасов. – Лучше о своей семье будущей подумай… Только ты сказал, что расстался со своей Ирой. Значит, понял, насколько тяжела жизнь хоккеиста. Нащупал тонкую грань меж карьерой и личной жизнью, перешёл её – и пропал. Перестал быть спортсменом. И всё же вернулся назад, к спорту. Как бы это издевательски ни звучало, но я рад, что у тебя нет никого на примете. Понимаешь, Валера, ты пешка в моей игре, всего лишь пешка, которой я пожертвовал, провернув хоккейный гамбит. Но теперь я вдруг понял, что ты не просто пешка. И даже не ферзь. Ты - мой лучший игрок, но я хочу, чтобы ты был не просто лучшим игроком, а… Пожалуй, начну издалека, а то вдруг моё предложение, которое я собираюсь озвучить, напугает тебя, и ты откажешься, или даже отречёшься от меня.       - Не отрекусь! Всё, что угодно, Анатолий Владимирович! – взволнованно, но уверенно выпалил Харламов.       - Всё что угодно, говоришь? – хитро сощурился тренер. – Ну смотри, - погрозил он пальцем. – Потом от обещаний будет поздно отказываться. Я хочу вот что спросить у тебя: что говорят врачи по поводу моих… ног? Я подозреваю, что они многое от меня утаили, но от тебя-то не должны. Так что там у них за тайны, а?       - Говорят, будете ходить, - невозмутимо приврал Харламов, опасаясь волновать тренера, да и не соврал он, по сути, так – сказал полуправду.       - Понятно, - грустно произнёс тренер, повесив голову. – А сроков, как всегда, не называют… Ног-то я, понятное дело, не чувствую, а вот выше их… В общем, Валер, мне срочно нужно расслабиться. – При этом тренер таинственно подмигнул.       Сначала Харламов не понял намёка, но Тарасов тут же это исправил. Схватив хоккеиста за отвороты рубашки, он притянул его к себе и впился губами в приоткрытый рот.       Внутри Валерия в этот момент словно что-то вспыхнуло. Он попытался вырваться, но скорее для приличия, а после подался вперёд и обнял тренера за шею. Этот долгий поцелуй завладел его волей, и руки хоккеиста сами потянулись к рубашке тренера, дрожащими от волнения пальцами расстёгивая пуговицы, обнажая сантиметр за сантиметром изуродованное послеоперационными шрамами тело.       - Нет, не здесь… - прервав поцелуй, Тарасов отцепил его руки. – Спасибо, что не испугался. Это то, о чём я мечтал. И этот пожар уже не потушить… Понимаешь, я больше не в силах держаться… Больше месяца здесь торчу, уединиться совершенно негде… Но есть одно место, куда без посторонней помощи мне не спуститься. Слезай и вези меня, я укажу путь. Там и продолжим.       - Сейчас, Анатолий Владимирович… - наскоро застегнув его пуговицы, Валера слез со скамьи и на несколько секунд уткнулся в шею тренера. Тарасов с улыбкой погладил его по волосам, что-то ласково пробормотав, словно успокаивая, а затем Харламов покатил коляску по дорожке.       Они подъехали к многоступенчатому спуску.       - Почему оттуда холодом веет? – тревожно спросил Валера.       - Спускай коляску, только осторожно, - потребовал тренер. – Вот и согреешься.       Через несколько минут они были внизу. Над ними мигала пара неисправных лампочек, освещая неверным светом что-то светлое прямо перед ними.       - Где мы, скажите, наконец! – не выдержал хоккеист. В этот момент одна из лампочек на несколько секунд зажглась ровным светом, и Харламов отшатнулся, увидев положенные на койках в ряд накрытые простынями человеческие тела.       - Так это ж морг, Анатолий Владимирович! – едва не завопил он.       - Да, это больничный морг, - совершенно спокойно подтвердил Тарасов. – Не бойся, мёртвые не кусаются. Ну что, оценил мой чёрный юмор? А теперь оцени и кое-что ещё.       Валера в ужасе повернулся к тренеру.       - Мы не будем делать это здесь.       - Тебя надо встряхнуть, Валера, – настойчиво процедил Тарасов и вдруг заулыбался. – Да не стесняйся их. Если меня не постеснялся, живого. А мёртвых только слабоумные стесняются. Ты ведь не такой, а, Валера? Зато тут нас никто не увидит.       - Ну, Анатолий Владимирович, - обречённо выдохнув, произнёс Харламов. – Если что, это не мой грех…       - А общий, - закончил тренер.       - Нет, не общий, а… - возразил было хоккеист, но тут его губы встретились с тарасовскими.       Вскоре они избавились от рубашек. Валера сидел у Тарасова на коленях, уместив колени между его левой ногой и слившись с ним в поцелуе и крепких объятьях. Пылкий юноша и стареющий, но ещё не растерявший свою страсть наставник. Они изучали друг друга, каждый шрам, каждый изгиб плеч, шеи, груди. Разгорячённые тела тёрлись друг о друга, пропитанные потом, но ненасытная, разбуженная животная страсть только сильней распаляла их. Поцелуй следовал за поцелуем, движения становились всё смелее, и всё ниже и ниже преклонялся ученик перед учителем, пока не оказался на полу у его ног. Расстегнув брюки Тарасова, а затем и свои, Харламов погрузил в рот изнывающий от желания член тренера, а свой крепко сжал в правой руке, начиная стимулировать. Испустив шумный выдох, тренер сжал его затылок руками, надавил, помогая хоккеисту насадиться ещё глубже, и довольно вскинул голову. Ритмичные движения сомкнутых губ Валеры дарили его изголодавшимся по разрядке чреслам небывалое наслаждение. Тарасов стонал сквозь сжатые зубы, иногда позволяя себе грубо командовать процессом, словно он вновь оказался на тренировке и орал на команду. И с удовольствием отмечал, что Харламов от этих команд ещё активней ублажает его. Похоже, хоккеисту нравилось, когда Тарасов унижал его, будь то в спорте, или сейчас, когда горячий, твёрдый орган тренера заполнял его рот.       Руки Тарасова поглаживали плечи игрока, ворошили волосы. Анатолий Владимирович тяжело выдыхал, иногда из его уст вырывался сдавленный, мучительный стон. Он продержался не больше пяти минут и кончил в рот Харламова, вцепившись пальцами в подлокотники коляски. Спустя несколько секунд и Валера последовал его примеру.       Они больше ничего не хотели говорить друг другу в тот день, потому что слов тут не требовалось.       Вернувшись в сквер, Валера сообщил, что через полторы недели улетает в Монреаль на игру с канадцами. Тарасов пожелал успехов и победы, ещё не зная, что задумал Харламов. Сюрприз со Швейцарией хоккеист решил приберечь на потом, ведь если они проиграют, денег на оплату реабилитации точно не хватит.       Вернувшись домой, молодой нападающий мог думать только об одном. Вынув свой новый оберег в виде вырезки из журнала, он поцеловал фото Тарасова и прижал его к сердцу. Нет, Харламов понимал, что всё это неправильно, и вкус спермы всё ещё чувствовался во рту, удваивая чувство стыда, но… Но теперь ему было всё равно. Тарасов больше не тренер, а значит, меньше риска, что кто-то узнает об их связи. Кроме того, Валера понял, что действительно любит его, окончательно и бесповоротно, даже несмотря на всю неправильность такой любви. Ну и пусть. Он не единственный ребёнок в семье, чтобы продолжать свой род, во что бы то ни стало. А Тарасову сейчас как никогда необходимы любовь и поддержка, а также победа над канадцами, которую, Харламов был уверен, он обязательно добудет и сделает любимого тренера ещё счастливей, чем прежде.