в ожидании помощи...

Сегодня светило яркое солнце. Оно слепило через окна каждого, кто сидел в офисе и от него нельзя было спрятаться, оно так и норовило заглянуть в чужие глаза хоть как-нибудь: через стекло двери, через вазу, через очки Куникиды. После вчерашнего ливня с грозой были большие лужи, которые нельзя было перепрыгнуть, так что дети, обрадованные выходным днём, натянули на себя резиновые сапоги и побежали прыгать по лужам, чтобы вернуться к обеду домой — перемазанными в грязи, счастливыми, с длинными палками в руках и мокрыми носками. И все ожидали этого, потому что это было очевидно, так что даже не ругались. Родители отмывали их, садили за стол обедать супом, на что козявки, конечно, хныкали и отнекивались, воротили нос, но всё равно ели, потому что для дальнейшей беготни им нужно непомерное количество сил. Как же можно бегать, если у тебя даже ноги не поднимаются от земли? Сегодня утром, ещё до выхода из комнаты, Кенджи доставили извещение о том, что на его имя прибыла посылка, что его ужасно поразило. Посылка? А от кого она может быть? А вдруг это подарок? Позвонив Доппо и уведомив того о своём опоздании (ведь нельзя уйти, не сказав? Тогда Куникида сильно расстроится), мальчик оделся, прикрыл макушку соломенной шляпой, чтобы голову не напекло, и направился в отделение почты. Он не смог позавтракать перед выходом, так что сейчас ему казалось, что он ну просто умирает от голода! Живот почти сводит, но ведь в кафе, которое находится под агентством, продают такие вкусные блинчики, что можно и потерпеть немного. Да и идти ему не так уж и долго. На почте было много людей. Настолько, что, почесав макушку, Миядзава смог только присесть на стульчик и пожать плечами, сложив руки на груди. Его очередь всё равно не скоро наступит, да? А пока что можно подумать о том, что же есть в посылке. Ему раньше никто не присылал целых коробок, только письма из деревни, где все говорили о том, как они скучают и желали поудобнее устроиться в городе и не обращать внимания на странные вещи. «Это же городские, мало ли, что у них там в голове. Авось, скоро привыкнешь, внучок», — и таковым было каждое письмо, хотя, кажется, подросток не так уж и недавно переехал. К чему-то он привык, а ко всему остальному, казалось, привыкнуть ну просто невозможно — ведь как это, врать кому-то или воровать в магазинах! Это насколько нужно быть глупым или отчаявшимся, чтобы на такое пойти? И каждый раз после того, как Кенджи становился свидетелем таких сцен, он лишь пожимал плечами и кусал губы в непонимании. Наверное, это такая особенность городских. Что он может поделать? Солнце в отделении было таким же ярким, как на улице, и светило так же весело. Хотелось поддаться его игре и начать бегать за солнечными зайчиками, улыбаться во весь рот и валяться в лужах. А потом, чтобы родители не увидели грязи, убежать к месту рядом с портом, где можно было спуститься к воде, и искупаться. После этого всегда солёный и всё тело чешется, но за это уже не ругают. Помимо весёлых лучиков, которые залезали людям в лица, пытаясь наполнить их хорошим настроением, солнце так же приносило и отвратный жару, которая давила тяжким грузом на плечи, не давая возможности от себя избавиться. Было душно, тесно, жарко, а если открыть окно — то внутрь попадал воздух с пылью и немного грязи, и дышать становилось ещё тяжелее, потому что маленькая щелочка в приоткрытом наверх окне не помогала от духоты точно так же, как не помогал и кондиционер, а открывать железную дверь наружу не разрешала бабушка, которая сидела около самого выхода, закутанная в три платка и шаль. Ей дуло. Как вообще может продуть в такую погоду? Надеяться надо, что тепловой удар не хватит, а ей дует. Миядзава был измотан ещё до начала своего рабочего дня, потому что к моменту, когда подошла его очередь, прошло почти полтора часа. Как можно так долго держать людей в этом ужасном здании? Это же просто не по-человечески! Ко всему прочему, он всё ещё был ужасно голоден после ночи, а поесть ему никто не принёс, пока он тут сидел. В последний раз таким голодным он был тогда, когда они дрались против Чёрных Ящериц в агентстве, когда они хотели напасть на Ацуши, но Ацуши в офисе не было, так что пришлось со всем расправляться им. Интересно, почему он тогда хотел уйти? Так Куникида говорил. Иногда ему казалось, что все городские странные. Ему нахамила та женщина, которая выдавала посылку и ругалась на него, задержав даже больше, чем всех остальных и Миядзава просто не мог понять, что случилось и почему она такая злая. В голову даже пришла мысль о том, что ей, может быть, не хватает кислорода, и он попытался открыть дверь, чтобы проветрить. Ту, однако, тут же захлопнули, а на него натурально зашипели — и подросток почувствовал себя так, будто он в террариуме со змеями. С кучей змей. Огромной кучей. Посылка оказалась не коробкой, а здоровым ящиком, сколоченным из кусков фанеры — хорошим, плотным, и ужасно тяжелым, но этой тяжести Кенджи не чувствовал. Куда тяжелее ему казалось собственное бремя на спине. Как же хочется е-есть! Идти до офиса было недолго, всего минут десять тем медленным усталым шагом, которым шёл подросток. Может быть сейчас он умирал с голоду, но интерес, кричавший у него внутри «А что в коробке?!» никак не угасал. Может, стоит сначала открыть её, а после спуститься вниз и поужинать? Отличная мысль. Тем более, у Йосано должен был быть молоток, которым можно будет вытащить гвозди, чтобы открыть ящик. А вдруг внутри что-то съестное? Это ведь из деревни, верно? Ниоткуда более ему не могли прислать такого, а значит — из деревни. Денег бы ему не прислали, в деревне ими почти что не пользуются, да и не нужны ему деньги. Зато в одном из прошлых писем мать писала ему о том, что корова, кажись, скоро отелится, а значится и теленочек будет, и молока поболе. В голове всё сошлось — внутри должно быть молоко и ещё что-то с огорода или сада. Сейчас как раз сезон ягод, не могли же его оставить без клубники, голубики да «и ещё немножко огурчиков тебе в дорожку, в городе же совсем нет хороших овощей», как всегда говорила мать? Это было бы просто бессердечно, и сомнений не осталось. А ещё может быть внутри лежат пирожки, если почта была достаточно быстрой. На четвёртом этаже все окна были распахнуты настежь. Сюда не долетала пыль и грязь, а воздух был намного свежее, так что когда Кенджи пришел и поставил коробку на свой стол, он с улыбкой оглядел всех вокруг и потянул воздух через ноздри, с неприязнью вспоминая то, как тяжко было дышать на почте. Тут лучше. И морально, потому что рядом те, кого он без сомнения может назвать своей второй семьёй, и физически. Он сейчас поест! Упрашивать Акико долго не пришлось — она сама с жутким интересом в глазах пришла со своим молотком, оглядела ящик со всех сторон и нахмурилась, не без усердия поворачивая его на другой бок, потому что положили его неправильно. В руки подростку вручают молоток и она всё объясняет, пока за её спиной слышится тихий смешок от того, кто переворачивается на диване, закинув одну из ног на вторую. Осаму. Сегодня он даже соизволил стянуть своё пальто от того, что жара настигла и его тоже. Впервые за долгое время можно было увидеть закатанные наверх рукава и то, что он не замотан целиком, словно мумия — уже на его локтях не было бинтов и на это успели посмотреть почти все. Настала очередь Миядзавы, пока ему объясняли, как вытаскивать гвозди. Как будто он этого не знает. Пришлось немного повозиться, но через пять минут крышку уже стащили и из ящика понемногу начинали вытаскивать продукты. Казалось, там настоящая бездна! Большая трехлитровая банка с домашним, ещё недавно пропаренным молоком, ещё две бутылки с ним же, здоровая такая миска с огурцами, на попках у которых виднелись смешные жёлтые цветочки, и ещё две больших коробки, внутри которых были самые разные ягоды, слава богу не передавленные. И ещё коробка, в которой были те самые пирожки, о которых так мечтал Кенджи, пока нес ящик до офиса. Ведь это мечта, снова поесть маминых пирожков с щавелем, особенно когда так давно не видел ни её, ни щавеля. Тут его почему-то совсем нет. Совсем недавно наконец закончился обеденный перерыв. Солнце, до того заглядывавшее в каждое окно и пытавшееся разглядеть себе новых друзей, сейчас палило высоко над головами, почти под прямым углом. Самое агрессивное и жуткое, оно готово было оставлять солнечные ожоги. Йосано жутко не любила, когда кто-то приходил к ней с болью от солнечных ожогов и долго объясняла, что ожог на самом деле не солнечный, а радиационный, и больно от того что клетки друг друга убивают. Это было первым, что пришло в голову Кенджи, когда он, сытый и жутко довольный, перемазанный в молоке и ягодах, выглянул на улицу, перевесившись почти наполовину через оконную раму. Его быстро дернули назад за ногу и он приподнял брови в непонимании, не успев спросить у Ацуши, что случилось. Ему всучили салфетки и попросили вытереться. Почему-то на несколько секунд стало слишком тихо в офисе — не печатал на компьютере ничего Куникида, Рампо не шуршал обертками от конфет, Дазай ни о чем не говорил. Где-то вдалеке, в глубине города, послышался страшный грохот в этот момент, и внутри у всех все замерло буквально за секунду. Что? Это мафия устраивает резню в центре города прямо посреди бела дня? Как на них непохоже. И повода-то нет. Внутри Миядзавы, вместе с непереваренной едой, осталось это странное осознание собственной слабости и страха за людей. Он не хочет оставаться тут. Он ведь чего-то стоит, он может помочь, он пойдёт со всеми остальными! А решил он, что все остальные идут, по тому, как Куникида и Дазай резко переглянулись и начали собираться, проверять оружие. Рампо побежал в кабинет директора, Харуно тут же рванула в соседнюю комнату, где сейчас была Йосано, а Кëка, поджав губы, дёрнула Накаджиму за край ремня в сторону выхода. Почему он остался один? Танидзаки сейчас нет, они вдвоём уехали из города в Токио с родителями, потому что там проходила какая-то выставка в университете или вроде того. Они ведь сейчас не знают, что происходит, верно? И Кенджи тоже собирается, пока в его голове тучнятся сомнения. Солнца не видно — и в его светлой головушке появились ужасные мысли. Неужели это хаос ради хаоса? Для чего это всё? В чем цель мафии устраивать глупую резню посреди города? Это бессмысленно. Нет, тут нет, ничего нет. Кенджи, хмуро оглянувшись, обнаружил, что никого нет, а на ноутбуке Доппо открыта карта, где помечена ожидаемая область нападения. Никто об этом не знал? Или они ожидали этого, но решили сокрыть всё от младших сотрудников? А кто за этим стоит? Отряды? Просто бойцы? Или сами Чёрные Ящерицы? Но они ведь. Кенджи не должен злиться, нет, всё будет в порядке, они справятся, верно? И, с горем пополам проложив на чужом ноутбуке маршрут, он мысленно извиняется перед Доппо за такую невежливость. Бежать пятнадцать минут. Совсем в центре недалеко от одного из самых крупных торговых центров Йокогамы. Как его там? «Золотой чёрный» или что-то вроде того, кажется. Собрав в кулак все силы, он спустился вниз и побежал со всех ног по запутанным улицам так скоро, как мог. Мимо знакомых и не очень знакомых поворотов, магазинов и людей, которые бежали ему навстречу, стараясь укрыться от опасности. Но кто эту опасность остановит, если не он? Через десять минут бега видно странное облако пыли. От ударов, взрывов, какое обычно поднимается во время перестрелок или активной борьбы — но оно было поразительно большим сейчас и Кенджи чувствовал себя так, словно он встал красной тряпкой перед разъяренным быком, готовым вот-вот броситься на свою жертву, которой он и является. Только ещё больше решимости в груди, только вперёд — Кенджи поджимает губы и снова ускоряется. Его сейчас не клонит в сон, он уверен в себе как никогда раньше, и на лице его обычная улыбка, которой он встречал всех врагов раньше — он рад и добр, он сделает все, что нужно. Когда он оказывается внутри облака пыли и грязи, он наступает в глубокую лужу, где увязает почти под самое колено. Миядзава не видит врагов или своих — нет ни полицейских, ни его коллег. Куда все подевались? Рядом с ним разбитая дорога и валяется дорожный знак — весьма удобное приспособление для того, чтобы мочить врагов, в чем он сам убедился не так уж и давно. Конечно, потом Куникида ужасно ругается, говоря, что ему вновь пришлось писать объяснительные письма в администрацию города и извиняться за то, какими методами пользуется Кенджи, чтобы дорожный знак снова установили, но раз он уже вырван, значит, виноват в этом далеко не он, верно? И подняв его, немного погнуть и очень грязный у основания, с асфальта, подросток старается его отряхнуть до того, как в поле зрения появляется враг без огнестрельного оружия. От него гадко пахнет кровью, а в руках у него меч. Неужели в мафии учат сражаться на мечах? Или это какой-то эспер? Не нужно было слишком сильно трудится, чтобы пару раз дать ему по голове металлической трубой, но Кенджи, на удивление, показалось, что она тяжелее, чем обычно. Может быть, это какой-то особый знак? Тогда на нём должна быть особая пометка вроде «пожалуйста, Кенджи, не вырывай этот знак, со всем уважением, администрация Йокогамы». Разве не так? И, повернувшись, он резко и внезапно как для себя, так и для второго человека, ударяет кого-то по темечку. Кого-то не очень высокого и пытавшегося подкрасться к нему с ножом, чтобы прикончить — поняв, он тут же отскакивает назад, взяв палку, будто тот же самый меч. Кого он видит? Акутагава. Тот Акутагава, который работает в Чёрных Ящерицах, с длинными волосами, которые распустились после того, как маленькая заколка, державшая их вместе, буквально раскрошилась от случайного удара по самой причёске. Для Кенджи это показалось немного «открытием» или вроде того, потому что для него такие волосы считались исключительно «девчачьими» и в деревне почти всех мальчиков по началу весны брили наголо, в том числе и его. Или что, неужели этот Акутагава не. Не парень? Времени подумать не остаётся — забыв про волосы, его противник перехватывает нож и уже несется на него, что есть духу. Захватывает дыхание, в груди спирает всё, словно там большой воздушный шарик, и начинается настоящая битва — жестокая, ведущая их ещё глубже, где дышать становится совсем тяжело, где слышатся выстрелы и голоса, крики, отвратительные звуки разлетающиеся плоти. Громче всего слышится, как один металл ударяется об другой — раз за разом, без остановок, они дерутся, словно в обезумевшем танце, и не могут сделать друг с другом совсем ничего. Нож или запястье, что было намного реже, но Кенджи слышал, как неприятно оно стукается, ударяется об дорожный знак и не доходит до того, в кого их направляли, а ударить не хватает времени — и тут же прилетает следующий удар ножом, а в руках металлическая палка крутится и так, и сяк, лишь бы отбить удар. Где-то рядом точно есть Йосано, но она скорее всего тоже ужасно занята, так что будет очень неприятно получить травму и не иметь возможности её вылечить. Тем более, если это будет плечо и нервы, куда целился — или целилась — Акутагава, то Кенджи точно не сдобровать до момента, пока не подойдёт помощь. Он слышит, как где-то рядом стреляют из пистолета, далеко — из винтовки и он отличает их, потому что его учил Директор. Слышит, как на другом конце улицы кому-то разворотило что-то и он громко кричит, пока что-то неприятно хрустит и хлюпает, и это прорывается даже через звон, который у него под ушами и в ушах. Он слышит, как звенит в воздухе чьё-то другое сражение, как кто-то рычит и кричит, а потом его настигает непонятный шок, когда всего в нескольких метрах от себя он слышит тихие, совсем спокойные шаги, которые не показывают ничего от того, что только что окружало их. В этих шагах, в шорохе одежды, во всём том человеке, который сейчас подошёл, нет ни капли от облака пыли, нет страха. От него пахнет сигаретами и смертью. — ты что, всё ещё не закончила с этим мальчишкой? — кажется, этот человек почти что машинально закатил глаза и вытянул руки, потому что его одежда прозвучала странно. Кенджи, надавив чуть сильнее, отбросил противника и обернулся в последний миг, перед тем как его груди нежно коснулась голая рука, и на какое-то глупое мгновение он замер, а вокруг чужой кисти начало что-то светиться. Всего за мгновение он осознал, что сделал глупость. Рьюро Хироцу. Руководитель Чёрных Ящериц. Только что его коснулся именно он. Гин не понадобилось много времени, чтобы отблагодарить старшего и побежать куда-то, скрывшись за одной из машин, которые в сегодняшней битве пострадают просто ужасно и осознавали это все. Имущество как мафии, так и города, будет значительно повреждено, но так нужно. Нужно мафии для каких-то невероятных планов — если честно, адже кажется, будто их босс куда-то отлучился и делами теперь занимается кто-то менее компетентный, либо это всё нужно для отвлечения внимания агентства и полиции. Всегда ведь так — для чего-то более крупного, стоит устроить что-то, что привлечёт внимание. Чтобы скрыть большую ложь, нужно попасться на маленькой. Хироцу хмыкает. Его дело здесь и сейчас сделано, и совсем скоро, когда большая часть агентства окажется неспособной бороться, они вновь скроются, словно тени. Запрячутся в самые глубины, потирая своими лапками, как ящеры, и будут ждать новых указаний тех, кто сверху — Исполнителей, Акутагавы-старшего. Редко когда указы им отдаёт сам Босс. Рьюро разворачивается и пожимает плечами, доставая из плаща пачку сигарет и зажигалку. Такое удачное осуществление плана стоит отметить, потому что несмотря на то, что Дазая не было видно, как и Накаджимы, и Фукудзавы — они наверняка отправились туда, где совсем скоро будут проходить основные события этого «спектакля» — было большой удачей ненадолго, но вывести из строя часть агентства и большую часть полицейских, патрулирующих город. Он постарался на славу, Чёрные Ящерицы в целом — тоже. Это заслуживает того, чтобы он ушёл отсюда подальше и закурил, потому что слышать звуки, которые сейчас слышит он — не так уж и приятно. Когда Кенджи коснулись, он буквально поднялся в воздух и отлетел к ближайшему объекту, куда мог врезаться — в стену соседнего здания. Его со всей силы долбануло по чертовому жилому дому, да так, что из лёгких весь воздух вышел — глаза округлились, а вдохнуть было совсем нельзя. Наоборот, что-то изо всех сил пыталось выйти из него, и внутри всё давило, давило, давило, выкручивало, раскрывало, разрывало, снова выкручивало его всего изнутри, буквально выворачивая наизнанку. Кажется, он слышал, как его органы переставляются внутри его живота, кости стали слишком подвижными. Кенджи двигался весь внутри, пока снаружи он только отлипал от стены и падал вперёд, на грязные колени и ладони, которые неприятно оцарапало. Он не может дышать, у него страшно болит голова его всего охватывает паника, в глазах страшно темнеет и его рвёт на землю. Вот. Вот почему он не смог победить. Он был сыт. Всё так просто — он наелся ягод и молока, которые сейчас выходят из его глотки вместе с желчью, до того отвратительные, наполовину переваренные, что когда он видит эту неприятную лужу под своим лицом, когда он невольно втыкается в неё взглядом слезящихся от боли, страха задохнуться и отвращения глаз, его рвёт ещё раз. Ещё, ещё, ещё, пока из него не выйдет всё, что он с таким большим удовольствием кушал, когда только ему прислала это мама с чудесным письмом. Внезапно, руки перестают его держать — они тоже двигаются внутри, кости там крутятся, их выворачивает наружу, они трещат по швам всего за мгновение до, кажется, того, как они все к чертям сломаются, выскочат наружу и сложат Кенджи пополам так, что затылком он сможет коснуться задней части своих бёдер. Он только что буквально окунулся лицом в смесь своей блевотины и жёлчи, которая выходила из него, когда желудок стал пустым. Свернувшееся молоко, остатки пережеванной клубники и немного огурцов, желудочная кислота, грязь, пыль, и слезы — его лицо сейчас было буквально усыпано этими составляющими окружающей его среды. Он плакал, беспомощно сжимал руки в кулаки, пока его выворачивало наизнанку уже из-за чужой способности — он слышал и чувствовал. Больно. Больно, как же больно, как же страшно и больно, как будто вывернули наизнанку, как мне больно, больно, больно, больно, больно!!! Чувствовал, как внутри что-то меняется и сначала он слышит хруст где-то внизу, а ноги начинают взрываться жалкой болью, а затем он буквально весь взрывается этим. В ушах стоит хруст, и тот звук, который он слышал раньше — хлюпающий, противный звук отделения плоти от кости, когда он чувствует, как его сломанные рёбра протыкают лёгкие и кожу груди, когда его руки изгибаются неестественно, показывая ему кости, когда его ноги хлюпают. На мозг давит. Ему страшно, ему безумно больно, но упасть в обморок он не может — только рыдать во весь голос, разрывая глотку, выгибаясь на земле, пока его воротит, пока всё внутри разрывается. Кажется, что-то подействовало на нём не так. Ему кажется, будто его кишки сейчас вывалятся наружу, как будто его глаза вытекут, как будто он, весь сломанный, сейчас дышит и живёт последние моменты. На фоне свистят пули, слышны удары мечей и ножей, но никто больше не надрывается в истошном крике, кроме Кенджи. Как больно. Ему больно, больно, больно, его разрывает от боли, потому что даже сейчас всё внутри двигается, больно, потому что так больно — и в голове нет никаких больше мыслей. Почему я просто не могу отрубиться? Мне ведь так больно, я больно, больно, я. Я. Мне, мне, мне больно, мне больно- Он сипло рыдает, лёжа на правом боку, пока одна из его бедренных костей не ломается и не оказывается вне бёдра, согнув всю ногу к чертовой матери — и тогда, провизжав что-то в последний раз, он почти задыхается от собственных слез и аккуратно опускает голову вниз и видит это. Видит что-то, что было раньше телом, а сейчас только похоже на него. Видит, как из него течёт кровь и чувствует, что он не может сделать ничего — он только дрожит, рыдает и зовёт на помощь. Ему страшно и больно, у него снова спирает дыхание в груди и его опять рвёт желчью. Он один. Его никто не слышит. Ему кажется, будто он провёл здесь вечность и проведёт ещё столько же. Нет сил поднять глаза, нет возможности пошевелить рукой или ногой. Кенджи буквально умирает на глазах, пока сам только зовет изо всех сил Йосано, чтобы та успела подойти. Кенджи маленький. Ему всего ничего — какая это цифра, четырнадцать лет? Это глупости. Он хочет жить и радоваться, работать в агентстве, хочет снова увидеться с родными, написать маме письмо, ходить гулять с кем-то из агентства и смотреть за кошками в парке, потому что они снова все сбежались на запах кошачьих лакомств в карманах у директора. Хочет прыгать по лужам и потом мыться в горячей воде, смотреть на радугу, делиться сладостями со всеми вокруг, вкусно кушать и жить. Кенджи рано умирать, но сейчас это по собственной же глупости и ошибке настигло его так легко, так быстро и неожиданно, что у него перед глазами сейчас даже нет моментов, которые обычно мелькают у людей в предсмертной агонии. Кажется, он вполне подходит под это число сейчас, когда валяется в горячей луже своей собственной крови, которая только вытекает и вытекает наружу — а он даже заткнуть ничем рану не может, потому что, черт побери, не может пошевелить ни одной конечностью — даже головой. Ему страшно. Страшно, больно, цжасно больно, ужасно больно, кажется, будто мои кишки проткнули, как будто я на копьях, как больно, как больно. Страшно и больно настолько сильно, что он уже почти отрубается, из последних сил слабым и сиплым голосом зовя женщину, которая. — Ох боги, ох боги, вот ты где, о. О, Кенджи, нет! — босые ноги в одних капроновых колготках (и те порваны, кстати) неприятно хлюпают, когда после тяжёлого пути по обломкам и телам тех, кому уже не помочь, половину которого Акико пробежала вслепую и на каблуках, она наступает в горячую лужу. Ей приходится сделать то, что она делает. Когда женщина приоткрывает чужой глаз, почти закатившийся в обмороке, её пробирает дрожью. Кенджи бледный, пока она в один момент бормочет название своей способности, кладя руку на какую-то из частей его тела — кажется, ногу, или грудь. И воздух пронзает ещё один адский крик, который умоляет оставить всё это мучение, потому что Кенджи сейчас выворачивает обратно — и все кости встают на место, заставляя визжать, утыкаясь в чужое плечо, пока Акико тихо бормочет о чём-то, шепчет на ухо, что всё будет хорошо, что он молодец и что ужас скоро закончится. На фоне больше не свистят пули. Не слышно ударов металла об металл, и только тихие шаги уходящих Ящериц различимы для Йосано, тихонько несущей маленького настрадавшегося ребятенка на себе туда, где он сможет хорошо отдохнуть. Миядзава роняет слезы на её плече, понемногу отрубаясь от реальности, и нужно будет лишь дать ему возможность восстановить количество крови в организме и уведомить директора обо всём. Страшно и больше не больно.