Влияние

Черное полотно неба. Серый, повторяющейся ландшафт. Деревья сменяются размытыми под ливнем канавами, мокрыми дорогами, влажной землей. Висок пробивает холодом. Его глаза следят за мутными разводами на стекле, за каждой новой каплей, и, глядя на это, он почти обретает спокойствие. Феликс все продолжает врать. Наверное, за всю свою жизнь он не врал столько, сколько за последнее время. Это как порочный круг, как чертова зависимость — стоит попробовать, уже не можешь остановиться. Родители, Енбок, Джисон. Теперь его одногруппницы, которые думают, что Ли внезапно заболел, а не просто решил в очередной раз сбежать. Учеба в самом разгаре, пленэры, проверочные по истории искусства и куча заданий на самостоятельное выполнение. Но где-то в коридорах института ходит Енбок, а до корпусов его друзей рукой подать, что встречи неизбежны. Феликс решил залечь на дно. Вернее, жгучий стыд не позволял ему даже показываться на глаза своему брату, Джисону и друзьям старшего после того вечера. Феликс не знал, имел ли он вообще право появляться на пороге их общей квартиры. Возвращаясь домой тогда, он надеялся, что вещи Енбока все еще будут на месте, но в то же время, он не хотел находиться с братом в одном закрытом помещении после… всего, что он сделал. Старший был страшен в гневе. Его взгляд и даже резкие движения тела в такие моменты часто напоминали повадки их отца. Это пугало еще сильнее. Но Енбок не был из тех, кто бежал от проблем. Все его вещи были на прежних местах, когда, пройдя черт знает сколько километров под дождем, Феликс оказался дома. Енбок был тем, кто решал проблемы. Своими способами. Спальня блондина напоминала место кровавой битвы — пух из подушек, изуродованная одежда на полу, сломанные кисти на столе. Картина, желто-голубая мазня с прорисовывающимся в ней силуэтом с широкими плечами и светлыми волосами, напоминала теперь труху, исполосаную ножом марлю. Яркое олицетворение потаенных желаний. И чужой ярости. Наверное, им стоило поговорить. Но никто из них, очевидно, не был готов. Да и что бы Феликс сказал? «Не знаю, как так вышло, хен. Рука сама соскользнула, подумаешь несколько раз ответил, полайкал фотки, переспал с твоим парнем. Прости?» После этих слов, возможно, его тело валялось бы где-то на дне реки, или было исполосано не хуже его картины. Так что Феликс не видел другого варианта, кроме как уехать на пару дней к родителям, в единственное место, где он чувствовал себя безопасно и мог обдумать все, что он успел натворить. Мама с крепкими объятьями встретила его на пороге. На ужин стол заставлен его любимой едой. Отец недовольно отчитывал его за те случаи, когда Феликс не отвечал на их звонки или слишком поздно отвечал, пока блондин кивал болванчиком и натянуто улыбался маме, что все продолжала накладывать ему очередной салат. Его расспрашивали об учебе, о его успеваемости, преподавателях и новой квартире. И ни слова о его брате. Складывалось ощущение, будто Енбока никогда и не существовало. Неужели родители могут так легко отказаться от собственного ребенка? Эта мысль не давала Феликсу проглотить еду. Тошнота подкатывала с каждым вопросом об оценках. Сославшись на усталость, он ушел в свою комнату. Нет, в их комнату. Две кровати, шкаф и два стола. Все осталось по-прежнему. Феликс не позволял ничего трогать в этой комнате с тех пор, как Енбок уехал поступать. Все его книги об искусстве и художниках, купленные в тайне от родителей, Феликс хранил как зеницу ока. Его первые рисунки, что выцвели со временем, продолжали висеть над холодной кроватью и раздражать отца. Феликсу нравились те первые рисунки хена, когда он рисовал природу, горы и реки, животных и птиц. Неумело и самыми простыми цветными карандашами, но Феликс обожал садиться рядом и молча наблюдать, сложив голову на руки. В такие моменты он чувствовал ту самую незримую связь между ними, чувство редкого спокойствия и радости находиться друг с другом. До того момента, пока Феликс не тянулся тоже за карандашами, чтобы порисовать с братом за компанию, и Енбок не начинал злиться, что ему снова придется делиться. Ведь, если он этого не сделает, Феликс расплачется, и придет отец и разрушит до основания и без того хрупкую идиллию. Только сейчас, глядя на эти детские рисунки, парень, кажется, до конца осознал, почему Енбок ненавидел, когда Феликс заикался о том, что хочет рисовать так же красиво, как хен. В их семье не существовало понятия «свои игрушки», «своя одежда», «своя шоколадка», даже своя комната. Родители приучили их все делить на два. Наверное, Енбок хотел, чтобы хотя бы интересы и мечта стать художником оставались только его. Со временем рисунки стали более отчетливыми и одноцветными, пока вовсе не пропали с поле зрения Феликса. Рисование было приравнено ругательному слову, что настрого запрещалось произносить в их доме, особенно при отце. А теперь Феликс поделил даже то, что точно принадлежало лишь Енбоку. Енбок ненавидит его. И никогда не простит. Ближе к ночи он продолжал лежать на кровати и смотреть пустым взглядом в потолок, не в силах остановить поток мыслей. Телефон спрятан поглубже в ящик тумбочки и выключен на всякий случай. Чтобы ни одно сообщение не дошло до него и больше не напоминало о случившемся. Хенджин писал ему. Они не говорили в тот вечер, даже не смотрели друг на друга, ведь Феликс сбежал раньше, чем Хенджин успел вытереть с лица остатки пива. Он не знал, что он должен был сделать, уйти казалось самым правильным решением. Он так запутался. Они запутались. Неизвестный 18:00 Ты заблокировал меня в инст Давно пора было это сделать 18:50 Феликс? Прости

Я 22:40 Если тебе правда жаль извиняйся не передо мной а перед моим братом

Бесконечная мясорубка из мыслей и чувств, когда же она была запущена? Он не заметил, как заигрался во взрослого. Почему никто не предупреждал его, что будет так тяжело? Мама зашла пожелать спокойной ночи в тот самый момент, когда мысли пошли по сотому кругу, а глаза щипало то ли от противного желтого света, то ли от жалости к себе. — Что такое, Ликси? Не спится? — Женщина присела на край кровати и мягко погладила сына по голове. Она никогда не делала этого для брата. Не гладила того по голове, не называла ласково. Сердце сдавило в тиски. — Мам, — блондин подсобрался на постели и в большие глаза напротив смотрел, не отрываясь. — Мне кое-что интересно. — Что, милый? — Кто из нас с Енбоком старше? Женщина тихо рассмеялась. — Не было и года, чтобы ты не спрашивал об этом. Неужели ты снова забыл? — Она лукаво взглянула на сына. — Енбок старше тебя на десять минут. — Точно. — Улыбнулся блондин натянуто. — Мам. — М? — Почему вы так относитесь к нему? — О чем ты? — Женщина скорее делает вид, что действительно не поняла вопроса. Феликс был готов к этому. — Мы же братья. Мы одинаковые, даже внешне. Почему тогда вы все детство относились к брату иначе? Лицо матери вмиг изменилось. Феликс заметил, как она убрала руку с его одеяла и отвела взгляд. Было и так понятно, что она не особо хочет это обсуждать. Феликс не отводил с нее взгляда. Он не даст избежать разговора. — Вы очень разные, милый. — Заговорила женщина спустя минуту молчания. — Твой брат был непослушным ребенком, поэтому нам приходилось быть построже с ним, чтобы он вырос хорошим человеком. Другое дело ты, наша с папой гордость. — Непослушным? — Уворачивается Феликс от материнской руки, когда та тянется к его волосам. — Он был обычным ребенком, мама. Женщина вздыхает. — Когда-нибудь ты нас поймешь. Когда у самого появятся дети. Она встала неспеша и молчаливой тенью направилась к выходу, напоследок поцеловав блондина в лоб. А Феликс прикусил язык, едва сдержав свой порыв едко выпалить матери, что он никогда их не поймет и на внуков они могут даже не надеяться. Дверь спальни с тихим скрипом закрылась. Он щелкнул выключателем ночника и в темноте комнаты вглядывался в чужие рисунки на противоположной стене. Слова матери теперь прочно засели в голове. Разве Енбок отличался сложным характером с детства? Феликс не припомнит этого. Разница скорее была лишь в том, что Феликс легко улавливал изменения в настроении родителей и на примере брата понимал, как вести себя было неприемлемо. Он умел выкручиваться и юлить в то время, как у Енбока было слишком большим чувство справедливости. Пока он пытался отстоять себя перед отцом, Феликс уже мотал на ус, от какого тона или взгляда раздражался мужчина. Он также быстро вливался среди ребят в классе просто потому, что на незримом уровне осознавал, как вести себя с разными людьми, что делать, чтобы хвалили учителя и были довольны родители. Чтобы быть хорошим. Для всех, без исключения. Он был отличником, хорошим сыном, верным другом — одним словом, кем угодно, но не самим собой. Пока Енбок даже не пытался подстраиваться под кого-то и предавать свои принципы, Феликс был пластилином, из которого мама и папа лепили для себя идеального сыночка. Он едва ли смог отвоевать себе возможность съехать и поступить в институт Енбока на ту же специальность, наперекор намерению отца сделать из него юриста и прожить через сына свою так и не воплощенную мечту. Он идеальный продукт своих родителей, успешный проект. Он пытался стать живым человеком со своими желаниями и своими решениями, будучи наконец вдалеке от дома и предоставленный только себе. Но его мир вдруг начал расходиться по швам, и вот куда привели его эгоистичные желания. На утро на душе совсем не стало легче. Он переваривал воспоминания из детства всю ночь и так не смог понять, как ему отделаться от едкого чувства стыда, что уже начинало разъедать органы. На улице не прекращал лить дождь. Феликс не выходил из своей комнаты полдня, до тех пор, пока желудок не прилип к позвоночнику, но даже тогда парень не сдвинулся с места. Он продолжал рисовать, несмотря на тошноту из-за сильного голода. Рисование помогало хоть немного упорядочить мысли, давало возможность хоть на секунду почувствовать себя чем-то большим, чем разлагающимся и придавленным камнем сожаления телом. Феликс не мог отделаться от мысли, что, продолжай он просто делать все, чего от него хотели родители, не было бы сейчас этих проблем, этого странного скребущего чувства внутри, стоило ему вспомнить образ разбитого Хенджина в тишине огромной квартиры. Он идиот, что продолжает жалеть его и перекладывать всю вину перед Енбоком на себя. Звонок напугал блондина, что он чуть не опрокинул кружку с мутной от красок водой себе на штаны. На экране имя Джисона, и Феликс не знает, стоит ли поднимать трубку. — Алло? — Привет. — Голос Джисона хриплый, как после сна. Он прочищает горло, пока Феликс жует губу, не владея своим телом от нервозности. — Привет. — Ты дома сейчас? Я у твоего подъезда. Хотел поговорить. Блондин выдыхает рвано, чувствуя, как тяжесть на сердце не дает нормально вздохнуть. — Нет, я... Уехал ненадолго. К родителям. — Ясно. — Голос на той стороне расстроен. Феликсу физически плохо, что он даже сейчас он делает больно парню. Боясь, что Джисон просто сбросит, он подает голос, так и не обдумав, что хочет сказать. — Джисон? — Да? — Прости меня? В телефоне глухое дыхание. Феликс кусает кончик большого пальца, вглядываясь в резкие штрихи на бумаге. Джисон молчит некоторое время, пока младший совсем не знает, чего ожидать. — Пожалуйста, прости. — Я не злюсь на тебя, Ликс. — Звучит отдаленно голос в трубке. — Конечно, это было неожиданно. — Старается смеяться парень. — Но это же было несерьезно? У вас с… — Джисон запинается на полуслове и выдыхает снова. — Мы можем начать все сначала. Ты мне действительно нравишься, Феликс. Просто приезжай обратно, ладно? Я буду ждать. И мы сможем поговорить и тогда- Феликс моргает часто, глаза поднимая на потолок. Не плакать, он не может плакать сейчас. Слова Джисона режут без ножа. А искренность его чувств лишь сильнее душат младшего, сжимают горло в крепкой хватке. Он не достоен Джисона. У них могло бы все получиться, если бы Феликс уже не разочаровался в себе. Если бы он был уверен в правдивости своих чувств к Джисону, не произошло бы всего этого? — Я приеду через несколько дней. Мы обязательно поговорим, и я извинюсь перед тобой лично. Только… — Несколько соленых капель все же скатываются по его щекам. — Ты не должен прощать меня так быстро. Ты потрясающий, Джисон. А я вытер ноги о твои чувства. Не стоит начинать все сначала с таким человеком, как я. — Но ты хороший человек, Феликс. — Я уже не уверен в этом. — Шепотом и с тихим всхлипом соскальзывают слова с губ. — Все мы иногда ошибаемся. Это нормально. — Не думаю, что это было просто ошибкой. Джисон молча слушает прерывистое дыхание, пока на другой стороне телефона Феликс едва не задыхается от слез. — Я понял. Спустя минуту молчания подает голос Хан, когда Феликс уже думал, что тут просто отключился. — Нам все равно стоит встретиться. Позвони, как вернешься, Феликс. Я буду ждать твоего звонка. С тихим «пока» Джисон первым завершил звонок. Дрожащими пальцами Ли сжимает телефон, прикрывая глаза и прижимая его к груди. На столе его начатый набросок карандашом, с подтеками из-за слез. И с силуэтом человека, что не выходил из головы Феликса, как бы он ни старался его забыть.