Дом у подножия холма

      Пятница. Утро. Жизнь внутри школы уже вовсю набирала обороты. Вообще удивительное это место – школа. Вы когда-нибудь задумывались, сколько маленьких миров объединяются под одной крышей, чтобы иметь право называться школой? И каждый этот мир особенный, каждый вносит свой вклад в общее дело.       Каждый будний день, как только часы отбивали шесть утра, на школьной кухне зажигались первые конфорки. Уже много лет главным поваром в этом мире огромных кастрюль, чайников, сотен тарелок, кружек, ложек и всего прочего являлась Валентина Дмитриевна Люсева. Высока крупная женщина с грозным голосом и с таким суровым взглядом, что ни один ее работник не решался ей перечить. Валентина Дмитриевна управляла всем на кухне, начиная от закупки продуктов и выписки дополнительных талонов у администрации до составления меню и, непосредственно, приготовления еды. Эта женщина поддерживала порядок во всем – каждая ее кастрюлька подписана красной краской, каждое рабочее место повара начищено до блеска, каждый краник исправно работает, в каждом холодильнике продукты лежат в строго определенном порядке исходя из ГОСТов и норм, каждый ее сотрудник является точно без опозданий. Как любила говорить сама Валентина «это не моя прихоть, это чтобы не нести потом двойной ответственности». А еще Валентина Дмитриевна питала какую-то особую любовь к детям, она знала, как зовут каждого ученика школы, всегда улыбалась им, шутила, выслушивала их рассказы и переживания по поводу оценок, иногда даже сама ходила договариваться с учителями, чтобы были помягче с детишками. Она была словно школьная мама. Бывало, увидит ребенка заплаканного в коридоре, отведет его в столовую, усадит за самый дальний столик, поставит перед ним чашку горячего сладкого чая с булочкой, утрет слезы и начнет тихонько вести с ним беседу, отвлекать от проблем и грустных мыслей. И дети тоже любили ее в ответ – каждый год выпускники одаривали ее таким количеством цветом, что уносить домой их приходилось в два, а то и в три захода. Вот только с взрослыми отношения у нее не клеились, возможно, поэтому за всю жизнь ей так и не удалось построить семью и обзавестись своими детьми. Сейчас же она как коршун нависала над кучкой молодых поваров-стажеров и своим грозным взглядом подгоняла их, ведь скоро время обеда младших классов, а гречка по-купечески еще не готова.       В другом конце коридора, на первом этаже, подальше от кухни, располагался медицинский кабинет, в котором верой и правдой уже много лет работал педиатр из соседней деревни. Александр Сергеевич Орехов был мужчиной преклонных лет, который каждое утро преодолевал огромное расстояние от дома до школы. Больница, которая раньше была у него в поселении - закрылась, а в местную брать из-за возраст не захотели, поэтому пришлось устроиться в школу, хотя давно пора сидеть на пенсии. Может он и посидел бы с удовольствием, но человек всю жизнь проработавший на благо других просто физически не мог быть не у дел. Школа для него стала своеобразным спасением, а дети главной ценностью. Своих он давно вырастил и отправил в столицу за лучшей жизнью. А тут каждый день к нему прибегали детки разных возрастов, кто упадет, кто порежется, кто с температурой. Каждый нуждался в нем, редко бывало, что ему удавалось хотя бы час посидеть в тишине. А если и удавалось, то тишины в его кабинете уж точно не было, потому что прямо за стеной находился огромный школьный спортзал.       Как раз сейчас в этом спортзале во всю кипела жизнь – два класса играли в баскетбол. Весь зал был заполнен громкими возгласами детей, скрипом кроссовок, ударами мяча, свитком учителя. Огромное количество разных звуков то и дело отражалось от стен и сливалось в какой-то невообразимый гул. Дмитрий Михайлович – довольно молодой учитель физкультуры, кажется, уже давно привык к такому сумбуру, что даже не обращал внимания на это. Его полностью поглощала игра детей, он то и дело выкрикивал какие-то подсказки и активно жестикулировал, помогая ориентироваться всем на площадке. Его уроки любили и мальчики и девочки. Даже самые неспортивные дети с удовольствием шли к нему на занятия, а многие потом еще записывались в секции, что он преподавал во внеурочное время. Хотя некоторые учителя предметники посмеивались над ним за спиной, мол, такой предмет сможет вести любой человек, нужно лишь кинуть детям мяч и дело в шляпе. В какой-то момент именно из-за такого отношения он престал появляться в учительской и заходил туда, то только чтобы быстро обменяться журналами.       Если честно, атмосфера в учительской не нравилась и Арсению, находиться в этом кабинет на перемене было неприятно по многим причинам, но чаще из-за коллектива – ведь на перемене эти взрослые женщины превращались в огромный клубок змей и плюющихся ядом направо и налево. Но сейчас только начался второй урок, на котором у него окно, поэтому он мог спокойно сидеть у окна с кружкой чая, проверять тетради и изредка поглядывать на часы. Время тянулось предательски медленно. Помимо него в кабинете находилось еще несколько учительниц: учительница истории, совсем недавно пришедшая с мороза, аккуратно приглаживала свою новую меховую шапку, которую уже успела водрузить на пустую трехлитровую банку, для сохранения формы; учительница географии, сидевшая в паре метров от Попова проверяла стопку тетрадей, что-то тихонько бурча себе под нос про поколение бездарей и глупцов; почти у самого входа, облокотившись о стену, стояла учительница первого класса с телефонной трубкой в руках и громко обсуждала очередную сплетню про соседку и ее непутевого мужа.       Арсений чуть поправил сползшие очки и снова перевел взгляд на часы. Казалось, время сегодня остановилось. Это раздражало. Именно сегодня, когда у него намечены планы с человеком, который ему симпатичен, эти проклятые минуты решили застыть. Он нервно перевернул клетчатую страницу и красной ручкой на полях написал цифру три. Вдруг рядом он ощутил присутствие еще кого-то. В нос ударил неприятный запах духов «Красная Москва» в перемешку с запахом пожилого человека от чего Арсений даже поежился и, пересилив себя, посмотрел на женщину стоящую над ним. Это была Галина Семеновна – учительница русского языка и литературы, лет за пятьдесят, неприятная особа, которая обожала доводить детей и всегда ставила оценки на порядок ниже заслуженных.       - Здравствуйте, Арсений Сергеевич, - она натянула широкую приветственную улыбку, от чего ее огромные тяжелые очки съехали вниз по переносице, - какая приятная удача увидеть вас в учительской.       - И вам доброе утро, Галина Семеновна, - он одарил ее дежурной улыбкой и решил не обращать внимания на ее комментарий.       - Мы с вами так редко видимся, голубчик, неужто избегаете меня после осеннего бала? – она села на соседний стул, от которого Арсений непроизвольно отклонился подальше. Беседовать с этой женщиной ему совершенно не хотелось и дело тут не в бале, где она, в буквальном смысле, заставила его быть ответственным. Просто такие неприятные люди всегда отталкивали его. Да, он мог с легкостью вести с ними непринужденную беседу, мог улыбаться им, даже мог быть с ними в чем-то согласен, но все равно, каждый раз, при встрече с таким человеком, ему хотелось, чтобы он испарился. Попов прекрасно помнил, как впервые испытал такую неприязнь к абсолютно неповинному человеку. Это было еще в школьные годы, на одной спортивной секции, куда его записал отец. По своему обыкновению маленький Арсений без труда стал одним из лучших и за короткое время добился огромных успехов, но кроме него, был еще один ребенок, который показывал результаты не хуже. Этот мальчик вызывал в его душе такую бурю эмоций - от обычной неприязни до самой настоящей ненависти, но в силу воспитания и страха перед отцом он всегда сдерживался и надевал маску доброжелательности. Только мама знала о настоящих чувствах сына. Она всегда терпеливо выслушивала все его триады, она никогда не ругала и не критиковала, даже наоборот, раз за разом повторяла:       «Это нормально, что тебе может не нравиться какой-то человек. Невозможно любить всех, сынок. Но важно всегда понимать, почему ты испытываешь такие чувства. Иногда причина бывает в зависти, что плохо, или в желании быть лучше, что тоже нехорошо, а иногда это твой внутренний голос подсказывает, что с этим человеком лучше не иметь ничего общего. Нужно всегда осознавать причину своих чувств и эмоций, тогда ты сможешь избежать большого количества ошибок в жизни».       - Нет, что вы, какие обиды? - Он сделал максимально непринужденный вид и вновь вернулся к проверке тетрадей, - Просто, как видите, много работы. Вы что-то хотели или просто присели поболтать?       - Какой вы догадливый молодой человек. - Ее хитрые узкие глазки забегали под толстыми стеклами очков. - Хотела вам предложить провести сегодня вместо урока русского языка урок геометрии у вечерней школы. Как вы на это смотрите, м?       - Галина Семеновна, дорогая, вы же учитель русской словесности, нехорошо путать слова «предложить» и «попросить» в данной ситуации, - Арсений специально решил придраться к ее словам, чтобы вызвать у нее неприязнь. – К сожалению, я не планирую сегодня задерживаться – у меня планы.       - Ха, - было непонятно чему она возмутилась сильнее - замечанию по поводу ее профессиональной деятельности или отказу, - это ж какие у вас планы, позвольте поинтересоваться?       - Личные.       - Личные значит? – ее лицо начало багроветь от злости, - Не слишком ли много у вас личного, Арсений Сергеевич, а? В наше время никогда такого не было, чтобы молодой педагог мог отказать старшей коллеге.       - Да, в ваше время и правда много чего не было, - он перевернул очередную страницу тетради и аккуратным почерком на полях вывел цифру пять.       Галина Семеновна громко цокнула и резко встав, направилась к противоположной стене, где стоял огромный стеллаж с журналами классов. Арсений же с невозмутимым видом продолжил сидеть и проверять тетради, будто ничего и не случилось. Возможно, в любой другой день он бы не был таким колючим ежом и без проблем согласился выручить ее, но не сегодня. Сегодняшний день он ждал слишком долго. Всю эту неделю он только и делал, что отсчитывал дни до пятницы, а когда настал долгожданный день недели, отсчитывать пришлось уже минуты.

***

      Прозвенел звонок. Седьмой урок подошел к концу. За окном уже темнело. Арсений широкими размашистыми движениями быстро избавлялся от своих и детских каракуль с доски. Дети неряшливо сбрасывали все учебные принадлежности в портфели, поднимали стулья, чтобы дежурные могли вымыть пол, и покидали кабинет, попрощавшись с учителем до понедельника. Через десять минут стихло, класс опустел, теперь единственной живой душой был мужчина, который второпях натягивал на себя теплое зимнее пальто и коричневую меховую шапку. Утеплившись, он еще раз посмотрел в небольшое зеркало, которое весело недалеко от двери, поправил отросшую челку, съехавшие очки, и, взяв принесенную сегодня спортивную сумку, поспешил покинуть учебное заведение.       Выйдя на улицу, мужчина сделал пару шагов и замер – шел снег. Крупные частые хлопья кружились в воздухе, переливались в свете фонарей, словно танцовщицы в ушитых стразами платьях, и тихо опускались на землю к своим сестрам, образуя свежий снежный покров. Сквозь этот холодный вальс было тяжело разглядеть, где заканчивается территория школьного двора и начинается другая жизнь. Перед глазами то и дело в быстром вальсе пролетали снежинки, скрывая, словно плотный туман, дорогу. Но ему она была ни к чему. Его вела не тропа, а тяга к человеку, который наверняка уже ожидал под тем же фонарем, все так же облокотившись на машину и выкуривая сигарету одну за другой.       Быстро преодолев школьный двор он, как и ожидал, увидел знакомую фигуру. Перед ним предстал Антон все такой же курящий, но в этот раз, сидящий в огромных санях запряженных двумя конями. Лошади стояли смирно, опустив голову к земле, на их спинах уже образовались маленькие белые сугробики, которые так и хотелось стряхнуть как с капота заснеженных машин. Сани же были загружены несколькими белыми мешками, связками дров, спрятанными от снега под брезент, и большим количеством сена. Арсений с удивлением смотрел на Антона, ожидая хоть каких-нибудь объяснений.       - Привет, - лучезарно улыбнулся Шастун, одним ловким щелчком пальцев выкинув окурок в сугроб, - удивлен?       - Есть немного, - Арсений все еще стоял, не решаясь подойти.       Антон понимающе кивнул.       - Я планировал поехать на машине, но моя старушка отказалась заводиться, поэтому пришлось запрягать этих двоих. – Он немного натянул поводья, от чего лошади недовольно покачали головой. – Но спешу тебя заверить, что на них мы доедем так же быстро и это абсолютно безопасно, правда, поэтому не бойся, садись, - он немного сдвинулся в левую сторону, освобождая нагретое местечко для Попова.       Вот только Попов никогда в жизни не ездил в санях. Он вырос в городе, где любой транспорт имеет больше двух лошадиных сил и обычно управляется с помощью руля. В его голове проносились вопросы: точно ли мы доберемся в такой снег, не замерзнем ли мы, как долго нам ехать, безопасно ли это, может ли что-то случиться в дороге и тому подобные. Мысль отказаться от поездки с каждым мгновением казалась ему все более и более разумной. Его ведь никто не заставлял ехать, да и он не клялся на крови, что поедет, поэтому ничего не мешало просто взять и уйти. Хотя нет, кое-что мешало – эти прекрасные глаза, которые в желтом свете фонаря приобрели янтарный оттенок. Эти глаза источали спокойствие, уверенность и надежду. Надежду на то, что он все же сядет в сани, на то, что им все же удастся провести время вместе, надежду на какое-то очень размытое будущее. И Арсений сел. Немного неловко поерзав на месте, он постарался устроиться удобнее или хотя бы так, чтобы быть уверенным в своей безопасности. Шастун накинул ему на плечи тяжелый тулуп из овчины.       - Ехать нам около часа, так что сильно не замерзнем, но если вдруг станет холодно, скажи мне, хорошо? – Счастливая улыбка все никак не сходи с лица Антона. Получив утвердительный кивок, он крепче сжал в руках поводья и громко скомандовал, – Пошли!

***

      В комнате стояла тишина, лишь тихий треск дров в камине время от времени нарушал ее, создавая неповторимую атмосферу. Антон сидел на полу, отставив руки за спину и оперевшись на них, ноги его были вытянуты в сторону камина. Огонь приятно грел ступни, от чего волны тепла одна за другой накрывали его сознание. Рядом с ним стоял граненый стакан с оранжевой жидкостью на дне, бутылка пятилетнего коньяка и две тарелки – одна была с нарезкой из сыра и трех видов вяленого мяса, а вторая с овощами и фруктами. Голова его была слегка запрокинута назад, глаза полуприкрыты, тело расслаблено, на душе спокойствие и умиротворение. Он наслаждался этим состоянием. Но кое-что могло сделать этот момент еще лучше – Арсений. Шастун посмотрел на темную фигуру человека, освещенную светом настольной лампы – единственным электрическим источником света, что сейчас работал в доме.       Учитель сидел за небольшим деревянным обеденным столом, поджав ноги и разложив по обыкновению тетради на две стопки. Кроме детских тетрадей исписанных различными уравнениями перед ним стоял такой же граненый стакан с уже допитым коньяком. Алкоголь придавал его голове легкость, и проверка тетрадей уже перестала быть такой утомительной. Но в тоже время крепкий напиток делал его более лояльным к ошибкам учеников и пару оценок он все же поставил «за глаза». Осталось проверить последнюю тетрадь, но мысли уже были не здесь, а там у камина. Приложив максимум усилий и силы воли, он взял ее и, открыв на нужной странице, быстро пробежался глазами: два задания сделаны неправильно, одно задание вообще не решено, а в другом вообще ученик не понял, что он него хотят. Что ж, кажется, это надолго.       - Арс, - тихий низкий голос позвал его.       - М?       - Иди ко мне, - Антон произнес это почти шепотом, будто кто-то посторонний мог услышать.       Арсений отвлекся от работы и посмотрел на парня, который уже лежал на полу, раскинув руки в стороны. Его глаза были закрыты, словно он спал, губы чуть приоткрыты, грудная клетка медленно поднималась и опускалась от размеренного дыхания. Арсений тяжело вздохнул и, поставив три, закрыл тетрадь. Преодолев небольшое расстояние в три метра, он медленно опустился на колени младшего, от чего на лице Антона появилась едва заметная улыбка, но глаза так и не открылись. Теперь брюнет мог без проблем разглядывать лицо молодого человека: растрепанные русые волосы, торчащие уши, что уже покраснели, подрагивающие длинные ресницы, небритость, впалые ключицы, широкие острые плечи, худые руки, длинные пальцы усеянные мозолями, держащие уже пустую стеклянную посуду для питья. Арсений запустил руки под толстый свитер Антона, скользнул вверх по впалому животу и большими пальцами начал медленно поглаживать ребра. Жар его тела обжигал ладони.       - Приятно, - едва слышно прошептал фермер, - Арс, - он вновь окликнул его, - ты уже закончил?       - Да, - старший утвердительно кивнул, хоть и знал, что на него не смотрят.       - Это хорошо, - Антон улыбнулся, словно кот объевшийся сметаны, - теперь ты мой.       - Твой, - еще один утвердительный кивок.       - А что ты там делал? – парень был уже порядком пьян, язык начинал заплетаться, а мозг выдавать странные вопросы.       - Проверял тетради вечерников.       - М, вечерников. И как они?       - В целом нормально, я ожидал, что процесс обучения будет в разы хуже. А если взять во внимание, что за партой сидят взрослые люди, которые только что пришли с работы уставшие, то все очень даже хорошо. Наверное, я с самого начала предвзято относился к ним. Хотя заметно, что у многих хромает тригонометрия и какие-то базовые знания алгебры, но все это можно повторно пройти в следующей четверти.       - Тригонометрия, алгебра, боже, какой же ты умный, - Антон закрыл лицо руками. Нет, он не смущался, просто оно горело.       - Тебе кажется, я знаю лишь школьную программу.       - Я и этого не знаю, - в голосе слышалась грусть. - Знал бы ты, как мне бывает стыдно перед дочерью, когда она объясняет мне что-то элементарное или когда рассказывает, как другие родители помогают своим детям с уроками. Я перестал с ней делать уроки, как только она перешла в пятый класс. Все время находил отмазки, мол, на ферме много работы и у меня нет времени, но, правда в том, что я перестал что-либо понимать в них. Мои умственные способности заканчиваются на уровне четвертого класса, ну разве не смешно?       Антон убрал руки от лица и наконец-то посмотрел на мужчину. Вот, снова он поделился своим сокровенным с этим человеком, которого знает меньше полугода. Снова он выставил себя в дурном свете перед ним. Он сам только что признался, что не подходит ему даже по уровню образования. Во рту все пересохло. Хотелось пить. Шастун не глядя нащупал стакан рядом с собой, и с грустью осознав, что тот пуст, тихонько вздохнул.       - Почему бы тебе не пойти в вечернюю школу? Если тебя это так гложет, то давай попробуем решить эту проблему. Вместе.       Арсений дотянулся до бутылки, откупорил пробку и налил в стакан фермеру коньяк, но тот не спешил пил. Вместо этого на лице Антона появилась хитрая улыбка, а глаза заблестели.       - Тогда придется тебя называть Арсений Сергеевич чаще.       Брюнет еще долю секунды смотрел на это лисье выражение лица, отпечатывал его в своей памяти на долгие года, а затем потянулся к стакану, который все еще покоился в руке Антона. Их пальцы переплелись, когда Арсений поднес его ближе к лицу и сделал небольшой глоток. Горло обжег крепкий алкоголь, который быстрой струйкой спустился вниз по пищеводу и приятным теплом растекся где-то внутри живота. За первым глотком сразу последовал второй, но в этот раз он предназначался не ему. Вместо этого Попов наклонился и всем телом прильнул к молодому человеку, подминая его под себя все больше, и накрыл его губы своими. Однако это был не поцелуй. Одной рукой он мягко провел по подбородку младшего и слегка надавив, заставил его приоткрыть рот. В ту же секунду, как только губы Антона разомкнулись, он почувствовал, как его рот заполняется приятной теплой жидкостью, которую он хотел выпить мгновение назад.       - Скажи еще раз, - прошептал учитель, едва соприкасаясь губами. Одна его рука все еще покоилась на подбородке Антона, а вторая уже по-хозяйски исследовала тело, под теплым свитером немного задрав его.       - Арсений Сергеевич, - Антон был в полном подчинении, ему хотелось делать все, что скажет этот прекрасный мужчина. Ему казалось, что тело плавится под нежными прикосновениями, оно само начинало выгибаться навстречу ласкам. Рука с подбородка опустилась ниже, и пальцы сжали шею.       - Еще раз, - Попов горячим дыханием обжег чувствительную кожу за ухом, от чего каждый сантиметр тела Шастуна покрылся мурашками.       - Арсений Сергеевич…       Кислорода в легких стало мало, Антон попробовал сделать вдох, но не вышло. Арсений с упоением наблюдал за тем, как еще блестящие от остатков алкоголя губы Шастуна пытаются жадно хватать воздух. Это возбуждало. Возбуждало так сильно, что хотелось наблюдать за этим целую вечность, но здравый смысл взял верх. Брюнет ослабил хватку, позволив младшему насладиться живительным воздухом, но только на несколько секунд. Как только Антон отдышался, он снова перекрыл доступ кислорода, но в этот заманив парня в глубокий поцелуй.