настои из трав успокаивают

Каждый раз, когда Сайно приводил кого-то к Тигнари на лечение, он говорил, что последний — один из самых лучших, если не лучший лекарь из всех, кто вообще есть в Сумеру. Нельзя сказать, что Тигнари не нравились эти слова, нельзя сказать, что это было неправдой. Каждый раз улыбался из всех троих только Сайно. Коллеи молчала и желала поскорее заняться своими делами, так что убегала при первой возможности, а её наставник просто жутко не любил, когда к нему притаскивали кого-то без спросу. Особенно если этот кто-то — очередной гений, который решил нажраться грибов или усесться для медитации в самой гуще зоны Увядания, тогда он только дёргал ушами и хмурился, показывая пальцем на кушетку, на которой стоит разместить их нового пациента. Краткий осмотр, который обычно был ни к чему — и он уже диктует Коллеи, что нужно раздобыть для лекарства, потому что вообще-то у него были свои планы по поводу патрулированию и охране леса, например. Ну так, чтобы найти всех гениев и отправить их обратно в город и чтобы мысли в них даже больше не возникало лезть туда, подальше, за какими-нибудь фруктами повкуснее. Как же сильно его всё это раздражало, как же сильно хотелось в такие моменты выпустить когти из своих мягких пальцев-подушечек и порвать Сайно на кусочки. И каждый раз он только тихо рычал где-то глубоко внутри, и высказывал всё только тогда, когда был уверен, что рядом с ними нет больше никого. За домом или около окраины леса, когда он раз за разом выводил на земле когтями одни и те же рисунки, а Сайно каждый раз одинаково пожимал плечами и спрашивал «ну, а куда мне его ещё было нести, не подскажешь?», чем выбешивал своего партнёра просто невероятного — так, что Тигнари от злости прижимал уши к голове, хвост вставал трубой и он только рычал где-то изнутри, как умеют только собаки и. Ну, он. Скалил зубы, немного горбился, словно вот-вот нападёт и разорвет к чертовой матери на маленькие кусочки, но Сайно каждый раз шутил о том, что сейчас сбегает за ошейником и вернётся — и это заставляло прийти в себя, сжать руки в кулаки, выпрямиться, и пойти работать. Всё хорошо. Он просто человек такой, правда ведь? А ещё много, ужасно много раз Тигнари говорил Сайно о том, что если тот продолжил разгуливать вот так по пустыне, то в один чудесный, прекрасный ветреный день его просто продует одной чудеснейшей ночью. Так много раз, что иногда он сам задумывался над абсурдностью этого и спрашивал, кто из них двоих живёт в пустыне, а кто — в тропическом лесу около реки, но ответ каждый раз был одинаковым. Сайно пожимал плечами и отводил взгляд в сторону, мол «я вообще не при делах, думай сам». Будто это говорят не с ним, спрашивают не у него, и вообще он тут проездом, знаете, первый раз в Сумеру! Время шло. Пожалуй, Тигнари даже не был против, когда к нему в качестве пациента притащили не очередного беднягу под галюциногенами или ребёнка, который захотел помочь в сборке трав, а путешественницу без сознания. Он, наверное, сейчас и не вспомнит, что именно там было, но зато отлично помнит рецепт лекарства и как поручал Коллеи его, в привычной не для него шутливой манере сказав «её жизнь теперь только в твоих руках. Нужно было только видеть, как вытянулось лицо бедного подростка и как она с непониманием и страхом посмотрела сначала на свои руки с полностью ушедшим элеазаром недавней ночью, а затем на усмехающегося наставника. Тигнари редко шутит, но когда делает это — его шутки пугают всех. Прошло ещё какое-то время. Путешественницы и её маленькой, немного противной и жутко говорливой спутницы не было видно довольно долго, как и Сайно. И это было ясно с одной стороны — в концо концов, вроде как генерал махаматра, вновь восстановился на должности, у него обязана быть целая кучища дел, и так оно и должно быть, но где-то глубоко внутри у Тигнари таилось то самое «что-то здесь не чисто». И не чистым кое-что действительно было и было довольно долгое время. Чем-то была совесть заболевшего Сайно, скрывавшегося до последнего момента. После праздника на Большом Базаре, всего через пару дней его жутко продуло — ломило спину и шею, горло, казалось, буквально разодрали кошки и собаки изнутри, а из носа текло, словно из водопада. Его пресс на второй день буквально болел от кашля и он был вынужден заняться бумажной работой, хотя на деле он почти круглые сутки температурил и от температуры спал. Только спустя несколько недель болезни, обострения и жуть, во время очередного ужасного положения с болящими ушами, температурой и всеми другими прелестями, Сайно почти что приполз в лес, слово всё дежурство Тигнари. Как только последний его увидел — его сразу же пробрала дрожь. У Сайно была жуткая лихорадка, он был весь жутко бледный, весь трясся, а стоило приложить ладошку к чужому лбу — Тигнари почти что ошпарило! Страх, да и только! И сколько он в таком состоянии, и как запустил, и сколько шлялся с соплями по пустыне — всё это непонятно, а человек, который может эту информацию для Тигнари открыть сейчас болтается плетью у него на плече и только о чём-то бубнит, хотя ему раз сто уже сказали завалиться и идти дальше. Юноша раздражённо прижал уши к голове, когда, спустя почти час пути, они наконец-то оказались около его дома, и Сайно оказался на постели. Его раздели, осмотрели, как могли опросили и оставили валяться, пока Тигнари, рыча себе под нос что-то о безответсвенности с ужасной злостью, пошёл делать всё, что мог сделать. Болящие уши, лихорадка, хрипят лёгкие, горло вообще такое, как будто его изнутри хорошенько так Пиро элементом обдали. Тяжело, лечиться будет ещё тяжелее, но кто он такой, чтобы всё взять и бросить, когда к нему пришёл пациент? Особенно этот. Прошло целых пять дней, прежде чем можно было увидеть хоть какие-то изменения: благодаря интенсивному лечению значительно спала температура чужого тела, прошла боль в ушах, а заложенный отекший нос понемногу стал проходить. Да, Сайно всё ещё валялся в постели мёртвым телом целый день и почти всё время спал, открывая глаза только пару раз день для того чтобы сходить в туалет, тяжело горбясь и помогая себе ходить любым подручным предметом, начиная от стен и заканчивая столом, на котором он разбрасывал своими руками абсолютно всё, и чтобы поесть супа или попить воды. Иногда Тигнари его поднимал, чтобы напоить, и на ближайшее время ему пришлось либо оставаться дома или около него всё время, чтобы заниматься лечением, либо ходить только на небольшие расстояния от деревни. Это ужасно мешало уничтожению оставшихся зон увядания и исследованию леса, но ведь сейчас Коллеи стало лучше и она может делать немного больше? Даже если ему бы ужасно не хотелось класть на её плечи такую ответственность. Лекарств было много, они абсолютно все были гадкими и ужасно противными. Настолько, что только от запаха порой хвост юноши поджимался или вставал трубой. А про вкус и говорить не надо, каждый раз чужое сморщенное лицо было прекрасным примером того, что и пробовать не надо. Тигнари, конечно, приносил воды или очень разбавленных компотов, чтобы запивать, но чужое выражение лица от этого совсем не изменялось. Сайно морщился, отворачивался и снова ложился на бокс почти сразу же забывая обо всём и снова засыпая. Его постель была большой, мягкой, он даже был укрыт пуховым одеялом, потому что в лесах по ночам жутко холодно, а от холода простыть ещё сильнее — жуткое и неприятное дело. Сегодня утром всё было совсем не так, как до этого. Только стоило солнцу встать — как Сайно уже тоже сидел на своей постели и сонно моргал, протирал глаза, ужасно морщился, и ждал. Он накинул одеяло на плечи, толстое и тяжёлое. Оно придавливало его всё ниже и ниже. Он впервые за долгое время, тянущееся отметкой в несколько недель, почувствовал, что очень хочет есть. В животе было пусто, а горло всё ещё жутко болело, это чувствовалось каждый раз как он просто сглатывал слюну. И пить хочется. Благо, чашка воды стояла на столе около кровати и, не разобравшись, чье это и для чего, он опустошил её всю — почти пол-литра! Губы сухие, движения немного нескоординированы, но это всё в пределах нормы. Болеет. Когда Тигнари решил навестить юношу с утра пораньше, чтобы после пойти на дежурство до обеда и взглянуть на очередную зону, о которой ему должили вчера вечером, он был очень удивлён — Сайно просто молча стоял посреди комнаты смотрел в никуда. Ничего не делал, молчал, тихо сопел, и, казалось, буквально спал стоя. Стоило хвосту в радости хозяина начать верететься от стороны к стороне, задевая стенки прохода и создавая шум — Сайно обернулся и поймал на себе очень недовольный взгляд, так что сразу же поднял руки и направился к своей постели, показывая всём своим видом, что он безоружен, безобиден и вообще больной старый человек, можно ведь его и пожалеть. Усевшись на постель, он смотрит на недовольство на лице Тигнари и виляющий от радости хвост, потому что, черт возьми, ему наконец-то стало лучше. — Ты безответственный, абсолютно глупый генерал, который не может запомнить, что в пустынях ночью холодно. И ты простудился. И пришёл ко мне только через. — Тигнари поднимает брови, пока сам нетерпеливо топает ножкой по деревянному полу, а Сайно на его слова закатывает глаза и морщится. — Через две недели. — Через две недели, Сайно, это насколько надо о себе не заботиться, чтобы прийти за помощью через две недели?! У тебя могла начаться пневмония, ты весь был такой, как будто тебя пиро обдало целиком, да я тебя мог бы вылечить если бы ты сразу пришёл в два счета, а теперь ты будешь валяться здесь ещё две недели, а я вернусь к своей рутине и буду ходить на патрули. — И вновь в его голосе звучат рычащие нотки, показывающие себя в конце возмущенной речи, на что Сайно встаёт и подходит, молча. Обнимая. Стоит ему только обвить чужое тело руками, прижаться покрепче и поцеловать в лоб, устроившись между чужих ушек — потому что Тигнари, на самом деле, очень сильно горбится сейчас — и лесной страж затихает, а через пару секунд и вовсе обнимает в ответ, прижимаясь. Он пьёт лёгкое лекарство для профилактики, потому что до этого круглые сутки проводил вместе с Сайно в одной комнате, когда температура последнего поднималась до сорока и обратно, подвергая жизнь страшной опасности, так что сейчас он не боится заразиться, пока они обнимаются, но это совсем не значит что они будут целоваться. И они так стоят. Молчат, дышат в унисон и только шушит мех на ушах, которые дергаются от любого звука с улицы. Кажется, слышно, как стучат об доски, выложенные для лучшего прохода около реки, ботиночки Коллеи. Её пришлось отправить вновь за травами, потому что ужасно не хватало кое-чего, но она была только рада. С тех пор, как пропала большая часть зон Увядания, ходить по лесу стало большим удовольствием — даже если там всё ещё было много опасностей, девушка могла с ними справиться, а значит и собирать травы она теперь тоже могла одна. Это было радостью для всех. Значит, Ирминсуль наконец был вылечен. Значит, малая властительница Кусанали была действительно очень хорошим архонтом, который, несмотря на всё, что ей пришлось пережить за свою долгую жизнь — запретное знание, предательство, отречение и запирание её самой учёными, смог после вырваться и остаться разумным, не обозлиться на глупых людей. Даже учёных она не наказала особо — только сослала их в лес. Сайно, кажется, пару раз говорил, что он бы с большим удовольствием пооткручивал им головы за то, что они сделали, но нет и не было более мудрого и спокойного архонта, чем малая властительница Кусанали. Или был? Что скажешь, путешественница? — Наставник, я принесла тр… авы. — Постучавшись в дом привычным образом, Коллеи заглядывает, не дождавшись ответа — сегодня она как будто заведенная, такая веселая и активная! Она становится невольным свидетелем той сценки, и ойкает, оставляя мешочек с травами на столе около двери, тут же выходя. Она не должна была этого видеть, верно?