Дорожка во тьме

      Бай Ели не дурна собой, не кривая, не косая, не хромая и не тощая, только слишком взрослая — двадцать две ее весны уже пролетели. У Бай Ели волосы не собраны в пучок целиком, потому что одна шпилька не удержит такое богатство, а больше шпилек у нее нет. У Бай Ели осанка императрицы, а одежды с чужого плеча, ветхие и блеклые, в аккуратных заплатах. Бай Ели привела к тетушке Го ее шуму, толкнула в спину:       — Го-дама, отдай эту мерзавку демону хоть на съедение, сил моих больше нет!       Го Шуинь смотрит на Су Синьму и думает: «Вот дура. Дура-дура, совсем дурное семя, дурная кровь, завистью и злобой разъетые внутренности. Девчонку-то я у тебя заберу, может, как раз демону и отдам, а вот ты-то, с твоим муженьком-остолопом, что делать станешь? Дела вести не умеешь, в лавке ни ты, ни твои девки не поворачиваетесь как должно, дела-то все хуже и хуже. А виновата тебе, значит, Ели? Вот же дура».       Вслух Го Шуинь говорит, вежливо улыбаясь и кланяясь:       — Бай-фужэнь, так дела не делаются. Пусть дева Бай у меня побудет, а когда господин Бай освободится, придет ко мне и чжинюй свою под мою опеку честь по чести передаст. И про приданое поговорим с ним.       Су Синьму кривит мясистое лицо в гримасе отвращения:       — Ничего за этой поганкой нет! Никакого приданого! Не захочет демон ее в жены брать — пусть служанкой забирает, да хоть наложницей, хоть мертвяков своих развлекать, все равно!       Го Шуинь смотрит в белое, ни кровинки, лицо девы Бай, выпроваживает ее тетку и поспешно наливает воды, капая в нее три капли бережно хранимого снадобья, еще руками самой Цзучишоу сделанного.       — Выпей-ка, детка. Ничего, ничего, все устроится.       Бай Ели не плачет и не жалуется. После того, как ее родители и младший братик в одночасье сгорели от неведомой хвори, принесенной кем-то с юга, как и еще десятки жителей Илина, дева Бай не проронила ни слезы. Сперва год одна справлялась с лавкой и вела дела от имени отца, переодеваясь в мужское, а потом в Илин заявились эти… стервятники, как есть, стервятники! Младший братец Бай Юаньдао, Бай Цзихань — пронюхал, гад, что старший помер! — да жена его, да дети их, всем кагалом в Илин явились. Вот уж два года трутся тут, да что толку, если ни умений, ни желаний дела вести как следует нет, а деньги грести — есть.       Теперь вот Бай Ели решили спихнуть куда подальше.       Го Шуинь за деву Бай обидно: пока жив был Бай Юаньдао, она уж похлопотала, чтоб дочку его сговорить с хорошим парнем, да только ошиблась, ошиблась, старая курица! Ли Жунань оказался таким же глупым и жадным до чужих денег, как Бай Цзихань. Живо от Ели отказался, мол, не может он в жены брать деву, которая себя опозорила, в мужское платье рядясь да с чужими мужчинами якшаясь. Зато дочку Бай Цзиханя невестой назвать ему ничего не помешало. Черепашье семя, душа свиньи! Но Го Шуинь уверена: и Бай Цзихань, и Ли Жунань потом ой как пожалеют, что решили Бай Ели отдать демону, но будет поздно.       А сама Го Шуинь едва не бьет себя по лбу ладонью: всех илинских дев перебрала, раздумывая, кого первой женой Ушансе-цзуню отдать, а о Ели забыла! А ведь дева Бай прям как по заказу демон-лорда: и умна, и не из боязливых, и к юному Вэню наверняка станет относиться со всем почтением, люди-то порой похуже нравом, чем демоны, а Вэнь-гунцзы юноша спокойный и вежливый.       — Пойдешь за демон-лорда замуж, милая? — прямо спрашивает Го Шуинь деву Бай.       — Пойду, — твердо отвечает Бай Ели. — Вэй-цяньбэя я помню, еще когда он со своими Вэнями на горе обосновался, часто в город приходил и никогда — со злом. Только, Го-дама, сперва назовитесь моей иму перед саньлао Илина. Не хочу, чтоб шуфу и шуму после свадьбы ко мне и к господину Вэю дело имели.       Ай, умна дева Бай, настоящее сокровище, и слепы, словно земляные черви, те, кто этого не видит. Го Шуинь любопытно, как скоро демон-лорд разглядит жемчужину во мраке? А что сама Шуинь с первым сватовством девы Бай облажалась — так и старик лошадь на границе потерял.