Синева

Солнце обжигающее, безжалостное. Ее бледная, нежная до абсурда кожа под ним – плавится, морщится, отходит от плеч тонкой белой пленкой, пузырится. Под белым – ошпаренная летом краснота тела. Болит, жжется, зудит: Сакура медленно сдирает эту пленку, мнет в пальцах мутную прозрачность, стряхивает клочки на землю. Думает о том, что, кажется, если бы могла – содрала бы и всю кожу с себя заживо. Кажется, даже это было бы менее больно. Воздух раскаленный пробирается в легкие: дышать невозможно, так горячо. Мучительно жаркое лето, но Сакура продолжает стоять на самом солнцепеке, надеясь, что действительно выжжет всю дурь из своей головы. И ей абсолютно плевать, если сгорит сама. Взрослость приходит к ней оглушающим ударом. Не во время войны, когда ее руки столько же отнимали жизней, сколько и спасали. Не тогда, когда бешеный в своей ненависти Пейн разрушил деревню до основания: в обломках остались погребены родители, наивность, счастье без потерь – но только не детство. Его светлое, едва уловимое дыхание за спиной окрыляет даже после гендзюцу Саске, даже после Вечного Цукуеми. Уже пройдя все это, Сакура чувствует себя переломанной, но – все прежней собой, двенадцатилетней трепетной девочкой, которую внутри себя равно ненавидит и любит. Ненавидит – за слабость, за вечную необходимость держаться за чьей-то спиной. Любит… Потому что только благодаря ей и умеет любить без меры и без предела. Так, что крылья вырастают и силы жить дальше есть. Взрослой, отвратительно взрослой, Сакура себя чувствует тогда, когда пару часов назад Учиха ложится с ней в постель. Он груб, несдержан, в нем нет ни капли из того, о чем мечталось. На её растерянное “не надо” Учиха презрительно фыркает. А когда она начинает умолять прекратить – бьет наотмашь по щеке: и берёт её. Быстро, не заботясь ни капли о комфорте Сакуры. В голове звенит так сильно, что от неожиданности Сакура… Не делает ничего. Зажмуривается и терпит. Это правильно, пытается убедить себя, она ждала его всю жизнь. Любила – невозможно любила, до нервной горячки. Она ведь этого хотела. Да?.. Сакура сбегает из его дома почти сразу.

***

На смену растерянности приходит ужас. И – обжигающая – как дурацкое солнце – ненависть. Не к Учихе (она слишком долго любила, чтобы прекратить в одно мгновение их постыдно быстрого секса). К той самой маленькой Сакуре: за ее слепое обожание, за щенячью преданность. За то, что сразу после Сакура перестает считать себя той же, что и раньше. Взрослеет, цепенеет: клянет себя и свою глупую любовь к красивому сломленному мальчику – в самом деле, что за избитый и пошлый сюжет? – и пытается-пытается-пытается оттирать отметины его пальцев со своих бедер. Сакура исцарапывает кожу в кровь, лишь бы не видеть эту синеву, сводящую с ума и возвращающую беспомощность, бессилие и зыбкий ужас. Дыхание сбивается от страха и ненависти, тихое, отчаянное “не надо” губы сами повторяют бесконечное количество раз, заставляя еще глубже впиваться ногтями в бедра. Алая кровь змейкой стекает по лодыжкам, бледнеет, смешанная с водой, становится просто красноватой дымкой, исчезая в сливе душевой кабины. Сакура ирьенин, но отчего-то ей даже в голову не приходит просто убрать отметины чакрой. Смотрит загнанным зверем на собственное отражение и клянется, что никогда не позволит снова сделать себе больно.

***

Сакура лечит Шестого в своем кабинете, умудрившегося сломать себе ребро, когда Саске заявляется в госпиталь, как ни в чем не бывало. Бесцеремонно входит, как к себе домой, кивает Какаши и остается, откинувшись на стену. Чего-то ждет, смотрит куда-то вдаль. И Сакура чувствует, как закипает кровь от злости и ужаса: чакра гаснет на мгновенье. Сакура сбивается впервые в жизни. Шестой замечает. Не может не заметить. – Зачем ты пришел? – голос у Сакуры чужой, льдисто-равнодушный. Воздух изморозью идет, холодом под самую кожу забирается. Какаши под руками ирьенина – замирает, прищуривается цепко, ловит каждое изменение в воздухе. – Зашел за своей девушкой, – Саске будто не замечает вымученной отстраненности, выделяет “своей”: также он бы говорил о своем поместье, своей катане, да о любой своей вещи, как о Сакуре. И она ничего не отвечает, сверкает зелеными глазами, в два прыжка кошачьих оказывается рядом с Учихой и выставляет его за дверь. Онемевшая, сказать ничего не может, шипит по-змеиному, еле ворочая языком: – Вон. Саске, кажется, действительно не ожидает подобного, но успевает схватить ее за плечо с такой силой, что под ципао – Сакура чувствует – снова проявляется синева. Синева. Отвратительная, как тоска и разочарование. Знакомая, как цвет одежды двенадцатилетнего Саске. Жестокая, как свет учиховского чидори. И в этот момент она кричит. Шестой выскакивает из кабинета моментально, отодвигает Сакуру себе за спину привычным жестом: она вздрагивает – как на войне, он всегда так делал на войне. Замирает от обжигающей ассоциации: впрочем, кажется, более чем уместной, ведь вырывающийся откуда-то из под ребер крик, переходящий в рыдания, – объявление ее личной войны. С самой собой, с вымученной любовью к Учихе, на которого она даже смотреть сейчас не может. Сакура катастрофически не готова к этому сражению, она баюкает свое погибшее детство внутри себя, обнимает свои плечи и – принимает капитуляцию. Возвращается в кабинет, не поворачиваясь спиной: к врагу – нельзя. И сама же захлебывается от осознания, не знает, враг ли ей Учиха, но уже точно не друг больше и не возлюбленный. Захлопывает дверь и опускается перед ней на колени: ладони скользят по дереву, вгоняя под тонкую кожу занозы. То ли молится, то ли голову склоняет, как побежденный без борьбы. Слышит, как через толщу воды: – Уходи, Саске. Сейчас же. И лучше больше не возвращайся к ней, – голос Шестого спокоен, но сталь в нем так звенит, порезаться можно, умереть мгновенно от ужаса. – Это приказ, Хокаге-сама? – цедит Учиха. Иронично цедит, знает, что Какаши не полезет в отношения между своими, пусть и бывшими, учениками. – Приказ, – бросает Шестой и возвращается в кабинет. Сакура буквально падает ему под ноги, когда тот открывает дверь. Подхватывает ее, поднимает с пола, обмякшую, дрожащую, руками путается в розово-персиковой россыпи волос. Держит бережно, как ребенка – на это хочется истерично смеяться – усаживает аккуратно в кресло, опускается перед ней на колени, смотрит в глаза прямо, спрашивает едва слышно: – Что он с тобой сделал, девочка?

***

По дороге в Резиденцию Сакура ее и находит. Ее, высыхающую до тонкости, смерть сворачивает в кольцо: изумрудная саламандра блестит на свету чешуйками. Синие, зеленые, черные – они складываются в узор на спине, убегающий паутинкой к пальцам-ниточкам. Длинный хвост торчит вверх, сливаясь с острыми травинками осоки. Мертвая ящерица кажется Сакуре хрупкой и неуместной: в ней есть какая-то бессмысленная красота, застывшая во времени. Невозможно смотреть, но и не смотреть – нельзя. Сакуру завораживают изгибы предсмертной судороги, их застывшая холодная неизбежность. Дотронуться Сакура не решается. Но – чувствует себя такой же искореженной смертью ящерицей. Чувствует. Себя. Гребаной ящерицей. Сакура сидит на коленях перед саламандрой еще какое-то время и кусает губы. Морщится от фантомной боли в плече: синеву с него она сводит еще тогда, в кабинете, при Какаши-сенсее. Но видимость можно стереть, тогда как память упорно выпускает омерзительный синий цвет под веки, стоит только закрыть глаза. После инцидента в больнице Шестой просит её зайти. Сакура медлит до последнего, оттягивает разговор, не хочет даже мысленно возвращаться к произошедшему, поэтому мнется на пороге, не решаясь постучать. – Сакура, заходи, пожалуйста, – голос Какаши звучит мягко, в нем нет и намека на ту звенящую сталь, с которой он отдавал приказ Саске убираться. Но этой просьбе не подчиниться нельзя, и ноги сами несут ее на исповедь к Хокаге. Он не расспрашивает ни о чем. Заваривает ей чай с жасмином, ставит перед ней пиалу. Молчит долго и смотрит пристально: глаза серые, что предгрозовое небо. Сакура всматривается в них и вздрагивает – ей кажется, что вот-вот захлебнется болью. Не своей – его. И это оказывается неожиданностью, это пригвождает к месту, выбивает размеренное дыхание из ребер. – Почему, сенсей? – губы пересыхают, Сакура судорожно делает глоток чая, обжигается, морщится, – Зачем вы меня позвали? Зачем… – Ты ведь понимаешь, что это было насилием? – перебивает ее, обходит стол, опускается перед ее креслом, чтобы смотреть глаза в глаза. – Но я сама хотела, – слабо возражает, – Я же любила его… – Ты просила его остановиться? Он бил тебя? Сакура молчит: ей не нужно отвечать, чтобы Какаши все понял. У Хокаге темнеют глаза от невыразимого чувства из отвращения, злости и какой-то до ужаса пугающей ненависти. От страха Сакура сжимается в кресле, не понимает, что из этих эмоций – Саске, а что – ей. Судорожно и в то же время отстраненно замечает, что сенсей не прикасается к ней и пальцем: а раньше волосы лохматил при встреча, стоял рядом – так плечом к плечу, ладошки ее сжимал, когда поддерживал… – Я вам противна? Почему вы не… Как обычно? – выпаливает резко, сама от себя не ожидая, шалея от своей разобранности и бушующей боли, – Это потому что Саске меня?.. Чтобы договорить – сил все же не хватает. Перед глазами – мутный синий туман, в голове шумит, будто она под водопадом вдруг оказалась. Плечи мелко дрожат, искусанные губы кровить начинают – даже не замечает, поглощенная наступающей темнотой. А Какаши вдруг большим пальцем стирает рубиновые капли. И в жесте этом столько невинности и интимности одновременно, что синева немного рассеивается. – Сакура, девочка… – кладет ладони, теплые, большие, бережные, – Я больше всего на свете хочу помочь тебе: я бы обнял тебя, но боюсь навредить. От откровенности, от того, как Шестой говорит это – просто, искренне, но с такой глубиной, Сакуру пробирает. Она поднимает глаза на сенсея, всхлипывает, накрывает своими руками его ладони. Прикасается к нему – и замирает, заземляется. – Как ты себя чувствуешь сейчас? – хрипло спрашивает Какаши. – Как саламандра… Мертвая оцепеневшая саламандра, – сравнение кажется нелепым, глупым, а слезы катятся, катятся бесконечно, синевой снова накрывает, как штормовой волной. И Сакура падает в объятия сенсея, прижимается крепко и начинает рыдать. Шестой обнимает так, будто не он ее защищает все эти годы и утешает даже сейчас, а ищет утешения и… Прощения? Сакура смутно осознает эти странные грани его чувств, но, поглощенная своим отчаянием, не придает значения ни им, ни боли от объятий в обожженных солнцем плечах. Так их и застает Пятая.

***

Цунаде осматривает её медленно, залечивая каждую мелкую ранку. Нежной зеленой чакрой залечивает разрывы во влагалище, оглаживает плечи, убирая белую пленочку кожи. Когда добирается до бедер – осматривает их, ободранные в кровь. – Сакура… Это… Тоже он? – Цунаде говорит так непривычно тихо, что приходится вслушиваться в ее голос. – Нет, это я… Чтобы не видно было, стереть хотела. Не догадалась использовать дзюцу, глупая, да? Простите, шишо… – Сакуре невыносимо стыдно. Она сама может вылечить все повреждения, не зря училась столько лет, но чувствует себя – бесполезнее гражданской. – Сакура, дочка, – ласково-ласково касается розовой макушки, целует в лоб, обнимает. Нежность такая щемящая, извиняющаяся, настоящая… И это “дочка” окончательно выбивает воздух из легких, Сакура задыхается, скулит, как побитая собака. Лучше бы Пятая ей хребет сломала, как во время тренировки. Выбила бы всю эту боль, как пыль из старого ковра, разрушила бы ею пару стен и тренировочных полигонов. Сакура ведь заслужила: ну в самом деле, как можно быть настолько беспросветно тупой? Что, не разглядела в таинственном трагическом учиховском образе насильника? Да как же, знала ведь, всегда знала. Сколько раз он ее убить пытался, сколько раз почти получалось – а ей все мало. Нарвалась, добегалась: хотела Учиху? Получите, распишитесь, давитесь, но берите. Всем по заслугам подарки. И то, что он с ней сделал, – правильно, логично и заслуженно. Так боялась свои очки розовые снять, что Саске самому пришлось. Да так, чтобы раз и навсегда, стеклами вовнутрь. За что боролась. – Девочка моя, ты ни в чем не виновата, слышишь? – шепчет Цунаде, и слезы у нее тоже катятся беспрестанно. Сакура, кажется, впервые видит плачущую наставницу, и внутри что-то опять с треском ломается. Утыкается ей в шею, обвивает руками, как маму в детстве, от чего становится еще больнее – хотя, казалось, куда бы? – и чувствует теплые руки шишо на спине. Сакура отстраняется от Цунаде, смотрит нервно, прижимается щекой к плечу наставницы и тихо-тихо произносит: – Саске нужен Конохе. Как мне жить теперь с этим, когда он… Здесь? – Ты моя ученица, девочка. Ученица двух Хокаге, оба из которых не раздумывая отдадут за тебя жизнь, – Цунаде обнимает Сакуру так, как обнимала бы своего ребенка, – Мы придумаем, как поступить.

***

Когда Саске посылают на миссию, всем понятно – он не вернется. Он как герой будет защищать внешние границы Страны Огня, это сложно и почетно: и в это легко и радостно верить всем, кроме Наруто. Он врывается в кабинет Хокаге, охваченный чакрой кьюби и гневом: воздух выжигается от интенсивности его злости. Наруто видит сидящего в кресле Какаши, с тревогой смотрящего на вцепившуюся в подоконник Сакуру. Девушка стоит спиной ко входу и даже не оглядывается, когда сокомандник сносит дверь. – Вы! Вы даже проводить его не пришли. Какого черта, сенсей? – Наруто не хватает дыхания на обвинения, – Но ты, Сакура!? Ты! Он хотел тебе предложение сделать! – Заткнись, Наруто, – шипит Какаши так, что Наруто давится всеми дальнейшими словами. Замирает, всматривается в ровную, деревянную спину Сакуры, в ее напряженные плечи. И – чувствует, всегда восприимчивый к чужой боли сильнее, чем к своей собственной. Аккуратно подходит, хочет развернуть Сакуру к себе, но она так вздрагивает, так резко отпрыгивает от окна, что сердце к горлу подскакивает. – Что он сделал? – блекло спрашивает Наруто и пытается не смотреть в глаза подруге. Все уже понимает, ждет ответа – нет, приговора. Дружбе с Саске, их седьмой команде, себе самому: тоже не заметил вовремя, тоже верил несмотря и вопреки. Раскаяние серебрится слезами. – Он меня изнасиловал, – сухо отвечает Сакура, отходит за спину кресла Хокаге, вцепляется в обивку. Видит, как что-то меняется в лице Наруто, как тот медленно переводит глаза на сенсея. Сквозь зубы, со свистом, выдыхает: – Он не вернется, Шестой-сама. Я позабочусь, – и уходит. Солью пропитан воздух: так пахнут потери. Сакура знает, что и Наруто она тоже потеряла, и это ядовитее синевы под веками. Роняет руки со спинки кресла на плечи Шестого, смыкает их в замок, лбом утыкается в пепельные волосы. – Сакура… Ты к себе даже Наруто не подпускаешь, а со мной – рядом, прикасаешься, – голос хриплый, надтреснутый, – Я не хочу делать тебе больно. – Больно, сенсей? – Сакура усмехается невесело, – Я, умеющая одним ударом разрушить город, от кошмаров спать не могу. С шиноби и похуже вещи делают, просто я не справилась. Бесполезная наивная идиотка, только за спиной бывшего сенсея чувствующая себя в безопасности. Сакура ненавидит себя за слабость и за то, как много людей встают на ее защиту. Ей стыдно, что в общем-то, ничего страшного с ней не случилось: да, с шиноби и похуже вещи делают, их готовили к пыткам, а она превратилась в задерганную истеричку из-за одного грубого секса. С некогда любимым человеком, за которым пробегала полжизни. – Сакура, – Шестой пальцами, едва касаясь, проводит по ее сцепленным ладоням у себя на груди, – Шиноби готовят к пыткам. Но не к насилию от любимых людей. Это не та боль, к которой ты готовишься. И не то, в чем можно быть виноватым. Ты этого не заслуживаешь. Никто не заслуживает. Я сделаю все, чтобы ты была в безопасности. – Вы мысли мои читаете? – шепчет в его волосы, – Просто позвольте мне быть тенью за вашей спиной, и я буду в порядке. Какаши ничего не отвечает. Только берет ее ладони в свои, а потом – снова едва-едва – касается ее пальцев губами сквозь маску. Сакуре кажется, что ее снова накрывает волной.

***

Жизнь продолжается, безразличная к происходящему. Лето сменяется осенью, под ногами шуршат листья. Каждый шаг поднимает пыль, пахнет приторно-сладким увяданием: только солнце все такое же пронзительное, как и летом. Сакура сгорает постоянно, стоит ей задержаться в полуденном свете. И в один из приходов в Резиденцию – всем коллегам она объясняет, что отчеты настолько важные, что займется их доставкой она только лично – на столе у Какаши ее ждет флакон с кремом от солнечных ожогов. – Не могу смотреть, как ты линяешь, как ящерица, – подшучивает над ней Шестой. Сакура смеется в ответ так открыто, что недавние события кажутся нереальными. Бросает папку с отчетами куда-то подальше (Какаши все равно их не читает, доверяя ей безгранично), откручивает крышку и размазывает по лицу и плечам белую холодящую мазь. Улыбается блаженно, зажмуривается: – Спасибо, Хокаге-сама, – использует титул намеренно, зная, что Шестой этого не любит. Ойкает, когда он неслышно подходит и проводит большим пальцем ей по носу, распахивает глаза. – У тебя крем на носу, девочка моя, – улыбается Какаши, а у Сакуры сердце заходится от того, как он произносит “моя”. Совсем не как Саске, нет. Шестой говорит "моя" так, что хочется продолжить: душа, жизнь, любовь... – Какаши-сенсей, – становится серьезной, неуверенной, – Можно поговорить с вами? – Всегда, – Шестой вмиг собирается, кладет ей руки на плечи, не обращая внимания, как крем пачкает митенки. – Я вам очень благодарна, очень, – выдыхает Сакура, – И я уже правда в порядке, правда. Могу справиться, Цунаде-шишо мне помогает. Но вы… Вы так заботитесь обо мне, а мне так не хочется вам надоедать и отвлекать, но я ничего не могу сделать и выискиваю любую возможность зайти к вам. Но я пойму, если это неуместно. Если вам от этого некомфортно, но вы не можете сказать этого, чтобы не задеть. Я правда пойму, я… Тараторит, говорит быстро, чувствует абсолютный ужас: прогонит, скажет, что рад был помочь… Она не врет, что справится, но не договаривает: приходит в Резиденцию уже не за чувством безопасности, а тянется к нежности, ласке, как подсолнух к солнцу. Куда Какаши – туда и она, хвостиком. Не потому что нуждается в этом, как утопающий, – а потому что хочет нуждаться. – Сакура, тебе пора перестать искать поводы зайти ко мне, – улыбается Какаши, и, видя, как дрогнули губы девушки, продолжает, – И заходить без них. Я забочусь о тебе не только потому, что чувствую себя обязанным это делать, а потому что хочу быть рядом. Его слова снова такие откровенные, такие красивые: взрываются всполохами радости, золотыми, солнечными. Сакуре кажется, что свет в кабинете становится физически ощутимым, обнимает шелком, согревает, пьянит. И Сакура, ошалевшая от этого счастливого золота, смелеет и на выдохе выдает удивленно-взволнованное: – Ты же любишь меня!.. – Люблю, – легко соглашается Какаши. Так говорит об этом, как будто – само собой разумеется, как будто всегда так и было. – Давно? – не может отвести взгляда от его лица, от этих грозовых глаз и шрама. Очарованная, проводит ладонью по скуле, ахает, когда он целует ее ладонь. – Давно, – снова соглашается, улыбается сквозь маску, – Но тебя это ни к чему не обязывает. – А хотелось, чтобы обязывало, – шепчет Сакура и цепляет ткань на его лице. Целует так отчаянно-нежно, что у самой коленки подкашиваются. Неумело, легко – едва касаясь губами, снова от страха замирает. Но страх рассеивается, как туман перед рассветом, когда Какаши целует ее в ответ.

***

– Представляешь, Наруто позвал меня встретиться на выходных, – улыбается блаженно Сакура, нежится в розовом мареве заката, лежа под боком у своего Хокаге, – Кажется, все налаживается. Я по нему очень скучала… – Знаю, Сакура-химе, знаю… И очень рад, – Какаши целует ее в макушку, любуется тонкими руками, обнимающими, ласковыми. Смотрит на красивые ключицы в веснушках, улыбается нежному румянцу на ее щеках после “химе”. Убирает с ее лица пряди длинных волос самого удивительного в мире цвета, снова целует – уже в лоб, касается губами фиолетового ромбика бьякуго. – Так хорошо с тобой! – трется носом о его шею, а потом запускает ладошки ему под водолазку. Дыхание вмиг сбивается, он находит губами ее губы, целует… Так целует, чтобы поняла – любит, так любит, что никогда не навредит. И Сакура понимает, медленно стягивает с него водолазку и раздевается сама. Они не размыкают ладоней, сплетаются телами. Какаши проводит пальцами по каждому ее позвонку – Сакура выгибается навстречу каждому прикосновению. Тихо стонет от его поцелуев, от контакта кожа к коже. Ласка такая сумасшедшая, что она не успевает даже осознать – накрывает не удушающей синевой, а трепетом. И вот уже он целует ее в солнечное сплетение: как дышать, как тут дышать! Ладонями разводит ее бедра, выписывает на них пальцами какие-то слова – Сакура почти мурлычет, считав там “люблю”. С ума сходит, когда он закидывает ее лодыжки себе на плечи, целует (снова!) выпирающую косточку у стопы, поднимается к коленкам – губами касаясь каждой родинки, каждой царапины, каждой веснушки. Возбуждение обжигает ее: она смотрит на него, с ее ногами на плечах, целующего ее колени, задыхается от нахлынувших чувств, которые даже выразить не может. Руками притягивает его ближе к себе. Захлебывается от желания, бедрами приподнимается навстречу – и принимает его в себя. Движения медленные, аккуратные – Сакура даже не сравнивает, потому что то, что было с Саске, и то, что есть сейчас – совсем, совсем не одно и то же. Какаши нежен, чуток: считывает каждую ее реакцию, понимает, где и как коснуться, чтобы она стонала от восторга и возбуждения. От того, как все происходящее – красиво и правильно. Когда он рвано выдыхает ей в ухо и ускоряется – Сакура окончательно падает в золотое марево. Закрывает глаза, вскрикивает от невероятного и огромного чувства. И – начинает плакать. Какаши кончает, уткнувшись ей в плечо, поэтому не сразу замечает слезы. Но когда замечает – кажется, Сакура впервые видит страх в его лице, перемешанный с раскаянием. – Сакура-химе, прости, я… Не должен был… – кажется, ему даже говорить больно. А она лежит и рыдает после ошарашивающего оргазма, рыдает после секса – любви! – с ним, и даже не может сказать ни слова. – Что мне сделать? Пожалуйста, скажи, что мне сделать, – шепчет он, стараясь не касаться ее, не навредить. – Сделай так снова, – Сакура смеется сквозь слезы, – Это было так хорошо, так небольно, что я поверить не могу, что не сплю… Не отпускай меня, пожалуйста, никогда. Сама садится рядом, обнимает так крепко, как может. Берет его руки и целует: жест бесконечного признания, уважения, благодарности… И – преданности. Как к лидеру, как к защитнику, как к мужчине. К любимому мужчине. – Девочка моя, – шепчет он ей в волосы и обнимает, – Никогда не отпущу. И Сакура верит. Купается в счастье и золоте. Улыбается, видя на подоконнике пригревшуюся на солнце саламандру: ярко-зеленую, с желтыми умными глазами. Саламандра лениво поднимает голову, мгновение будто смотрит в ответ, а потом исчезает из виду, хлестнув напоследок длинным гибким хвостом. Красивая до умопомрачения ящерка. Живая.