№214

Ночью в больнице жутко. Третью палату, за окном которой лунный свет заслоняла собой крона высокого дерева, освещала тонкая тусклая полоска света из коридора. Отражалась она только на смежной к двери стене, позволяя рассмотреть паутину трещинок штукатурки. Над раковиной тенями плясали листья-лапки дерева из окна. В открытую форточку задувал теплый летний воздух, которым надышаться было невозможно в хорошем смысле, особенно когда дышишь сам, без трубок и аппаратов искусственной вентиляции. Хаджиме медленно дотянулся и почесал область руки, бывшей в оковах гипса долгое время, вслушиваясь в чей-то кашель за пределами палаты. Кашель это был или предсмертное кряхтение? А может чей-то последний вздох? Парень вернулся взглядом к листьям-лапкам на стене. Так ли страшно было бы умереть тогда? Прежде он не притрагивался к таким мыслям, не посещал настолько потаенные глубины своего сознания. Мы всю жизнь живем в ожидании конца, потому что это может произойти лишь единожды. Самое интригующее событие. В ту вечность, что он висел в воздухе, перед тем как слететь с обрыва, он понял, что умирать не готов. Судьба так пошутила. Гарантий не было тому, что если бы авария не произошла в ту ночь, то на следующее утро, когда он, ни о чем не подозревая, вышел бы из дома на пробежку, ему на голову с крыши не свалился бы кирпич или кусок шифера, или не сбили бы на пешеходном переходе, или не напали бы в переулке, или в квартире не случилась бы утечка газа, отчего он бы сдох прямо в собственной постели. Жизнь вообще никаких гарантий не дает. Но случилось то, что случилось. А он не умер. Почему-то. Почему-то жизнь решила, что аварии и краха было не достаточно. Полежи, сынок, помучайся ещё. Только это страшнее смерти оказалось. Когда-то жизнь начиналась на букву «А». Сейчас настала очередь следующей буквы отвратительного алфавита. Боль. Больница. Безумие. Можно было бы вставить третьим словом Бесчувственность, но Хаджиме считал всё, что происходит с ним чистым безумием. Руки слушались его через раз, он даже не мог самостоятельно подтянуть одеяло повыше, чтобы накрыться полностью. Они будто стали обессиленными. Ватными. Словно это вообще были чьи-то чужие руки, пришитые к его измученному телу. Тело тоже вышло из строя. Блуждающие боли, застающие то в груди, то в спине, вынуждали зажмуриваться и отсчитывать секунды, минуты и часы до момента отступления. Вечно хотелось пить. Во рту задерживался мерзкий привкус лекарств, хоть и таблеток не давали, кололи либо уколами, либо капельницами. У него и крови-то своей уже не осталось, он, казалось, на семьдесят процентов из антибиотиков и растворов. А ноги… Две недели с того момента, как Хаджиме в сознании, но он все ещё не принимал того, что их теперь нет. Они существуют только как куски плоти приросшие к верхней части его тела. К нормальной и живой части тела. Они не пригодятся больше, он слышал это тогда от милого врача в присутствии своего спонсора и лидера, и уже проверил это позже. Он пытался пошевелиться, хотя бы пальцами дернуть, но не мог. Они не слушались, не ощущались. Коконой трогал их немощными руками, пытался ущипнуть, поцарапать там, докуда мог дотянуться, — ничего. Вообще ничего. Чувствовал только ладонями. Холодные гладкие рыхлые мышцы на бедрах. Каждый раз после сна, ещё не открыв глаза, он дотягивался под одеялом до ноги и царапал на проверку. Каждый раз ничего не менялось. Кошмар не заканчивался при пробуждении. За окном послышался шум ветра, а листья-лапки заплясали на стене. Добравшись до изголовья кровати здоровой рукой, Хаджиме подтянулся выше, — всего на несколько сантиметров, но с адским трудом, таща за собой вместе с простыней эти бесполезные куски тела. Нащупал рукой на тумбочке стаканчик с какой-то жижей, оставшейся после ужина. Снова страшно хотелось пить. Только жесткий воротник вокруг шеи мешал даже рот шире открыть, не то чтобы крутить головой, а сил в руках, чтобы избавиться от него, не хватало. Парень в дурацком костюме с ёжиками и таблеточками был прав, — глотать даже банальную воду или чай неистово больно. Поэтому жижу из стакана Хаджиме пил мелкими глоточками, зажмуриваясь при каждом новом, и в конце концов не напившись, но настрадавшись, попытался вернуть стаканчик на место. Не удержал его в руке. И палату, и мрачную тишину спящего отделения оглушил звон разбившегося стекла. Через несколько секунд из коридора послышались шаги, будто какой-то не спящий дежурный поджидал за углом звуков и происшествий из отделения, чтобы выйти на проверку. Стакан ударился дном о тумбочку, и только потом слетел вниз. И Хаджиме, пока шаги к его палате приближались, смотрел на крупный осколок. Дежурный очень не кстати долго искал, где именно произошел полуночный бой посуды. Парень дотянулся до осколка, половинки дна стакана, и сжал его в кулаке, спрятав руку под одеялом. Дверь палаты открыли полностью, впуская тусклый свет в пространство крошечной комнаты. И в проходе появился мужской силуэт, в который Хаджиме опасливо вперился глазами. — Чего воюешь? — шепотом спросил тот медбрат в дурацком костюме. Он в полумраке заметил месиво из стекла и чая на полу около тумбочки, вздохнул, и шепотом ругался на неуклюжего пациента. — Не спится что ли? Разбудишь мне пол отделения, все сразу начнут посуду колотить, не успокоишь потом. Светловолосый парень со шрамом на лице на корточках сидел у кровати, в руки собирая осколки. — Прости, — виновато выдавил Хаджиме, почти неслышно. — Прости… — передразнил Сейшу. — Прощаю. Знаю же, что не специально. Было стыдно перед ним. В больнице не поймёшь кому хуже: пациентам или персоналу. Пока медбрат ползал вокруг кровати и тумбочки, в поисках всех осколков, чтобы ничего не осталось, Хаджиме зажмуривал глаза, стараясь от него отвернуться. Поскорее бы он закончил и свалил. Ему комфортнее одиноко лежать в темноте, чтобы никто не видел его беспомощности и болезни, не жалел, не утешал, не помогал и не подбадривал. — Не понял, — шепнул медбрат где-то внизу, отошел, судя по шагам, и щелчком включил свет в палате. Немного разлепив глаза, Хаджиме следил, как он выбрасывал осколки в урну под раковиной, затем сухими салфетками вытирал чай с пола, двигал тумбочку, заглядывал под кровать, потом прошелся по палате, заглядывая под кровать у окна, во все уголочки. — Куда он улетел-то? — у тишины спросил Сейшу, заглядывая под кровать пациента снова. Он вернулся к тумбочке, ещё раз протер пол салфетками, выбросил их в урну и подвинул тумбочку на место. Затем ушел из палаты, отчего Хаджиме облегченно вздохнул, но напрягся опять, когда он вернулся с новым стаканом, наполненным водой. — Пить хочешь? — Коконой в ответ постарался мотнуть головой. — Ладно. Посуду больше не бей. Спокойной ночи. Верхний свет потух, полоска света на стене вновь сузилась до прежних размеров, а листья-лапки возобновили свои странные танцы на потрескавшейся штукатурке. Вслушиваясь в отдаляющиеся шаги, Хаджиме сжимал в кулаке левой руки осколок, чувствуя как острые краешки впиваются в кожу ладони. Он попытался подтянуться повыше, затылком уперевшись в подушку, а локтями в жесткий матрас под собой. Кое-как улегся удобнее и поднял вверх правую руку, чтобы удалось рассмотреть ладонь. Рука еще болела в области локтя и предплечья, но двигалась. Пальцы медленно сжимались в кулак и обратно расслаблялись без труда. Парень медленно переложил осколок в другую руку и снова сжал его, чтобы проверить, будут ли и здесь такие ощущения. Бусинки крови, выступившие на левой ладони, в темноте казались черными, и Коконой затаил дыхание. Края осколка, испачканные чаем и кровью, под давлением медленно входили в кожу. Чувствовалось. Расслабив ладонь, Хаджиме вглядывался в темноте на появляющиеся черные бусинки. Пробрался рукой с осколком под одеяло, принялся подтягивать подол ночной рубашки к животу, пока не наткнулся израненными кончиками пальцев на холодную неживую кожу бедра. Надеялся, что там стекло почувствуется тоже. Задержав дыхание, попытался перехватить осколок пальцами, но выронил его. Хаджиме раздраженно фыркнул, саднящей окровавленной ладонью шаря под одеялом в поисках осколка, а из коридора послышались быстрые приближающиеся шаги. Дверь в палату снова распахнулась и светом из коридора окутался тот же самый силуэт. Медбрат со шрамом возвысился над кроватью. Черным потухшим глазам в полумраке удавалось рассмотреть его нахмуренное недовольное лицо. — Отдай, — вздохнул Сейшу, протянув ладонь. — Будет неприятно, если я начну забирать его силой. Не отводя от него взгляда исподлобья, Хаджиме левую израненную руку, сжатую в кулак, держал у груди, а правой — под одеялом — наконец-то наткнулся на гладкий внешний бок донышка стакана. Сейшу устало и сонно смотрел на брюнета. Выглядел он напуганным, и таким диким отрешенным взглядом смотрел вообще на всех врачей и медсестер в отделении. Словно кто-то здесь причинил бы ему больший вред, чем он уже успел получить в аварии. Сейшу в тишине ожидал его ответа, — или если не ответа, то действия, — потому что был уверен, что пропавший осколок спрятал именно пациент. Ждал молча, пока под сжатым и лежащим на груди кулаком, по ночной рубашке не начало расползаться бурое пятнышко. — Блять, — устало выдохнул Сейшу и дотянулся до выключателя, зажигая тусклый плафон над кроватью, затем спросил уже серьезнее: — Где стекло? Подумав ещё раз, немного, продолжая гипнотизировать немым взглядом медбрата перед собой, Хаджиме медленно вытащил из-под одеяла руку и протянул ему испачканный в крови осколок. — Вот так, — похвалил Сейшу. Он выбросил осколок к остальным фрагментам стакана в урну и, немного подумав, завязал пакет и направился вместе с ним к выходу из палаты. — Я бы оттуда не достал, — просипел Хаджиме. — Да хер тебя знает, — шикнул Сейшу в ответ и вышел в коридор. Вернулся Сейшу быстро и в перчатках, принёс металлический блестящий лоток с йодом и бинтами, бутыль антисептика и чистую ночную рубашку. Он молчал. Не выяснял причины того, что Хаджиме уже натворил, и не спрашивал собирался ли он сделать что-то ещё. Сейшу стирал ваткой с антисептиком багровые полузасохшие пятна и бусинки на ранах, превратившиеся в кровавое желе. Ладони щипало и жгло, и крепкую руку, поддерживающую за запястье, Хаджиме чувствовал, но пристального взгляда от Инуи не отрывал. Рассматривал сначала ёжиков и игрушечные шприцы на его костюме, а ещё зайчиков и таблеточки, потом перешел выше, на заправленную за ухо прядь светлых волос и сосредоточенное лицо. — Прости, — прошептал Хаджиме, думая, что парень на него злится. Он за эту ночь уже дважды нарушил его отдых и, быть может, отвлек от других более серьёзных пациентов. А Сейшу, хоть на него и не обращал внимания, но взгляд на себе чувствовал. Многие пациенты так делали. Пристально смотрели, пока он выполнял процедуры. — У себя прощения проси, — проворчал он, вытрясая из бутылька остатки йода на салфетку. — И больше так не делай. Вы делаете, не подумав, а мы потом от врачей огребаем. — Я не хотел, — с трудом выговорил Коконой. — Ты только по ночам разговорчивый? А чего на обходе сегодня молчал как рыба? Дернув уголком губ, Коконой постарался пожать плечами. С врачами беседовать желания не было никакого и смысла в этом он не находил. Они щупали, переворачивали, рассматривали везде и уходили, записав какие-то свои выводы. Его слова им, наверное, и не особо нужны. — Не знаешь, — повторил Сейшу, наматывая бинт вокруг его ладони. — Они теперь думают, что ты овощ. — В другой больнице тоже так думали. — А меня назвали дебилом, потому что я отчитался им, что ты разговаривал со мной утром, — продолжил Сейшу. — Решили, что я вообще к тебе не заходил и не знаю, что ты молчун. Закончив на этом с бинтованием, Сейшу поставил лоток на тумбочку и немного задумался, решая каким образом поменять пациенту рубашку, чтобы не травмировать его и чтобы самому было проще. — А я тебя где-то видел, кажется, — неожиданно прошептал Хаджиме, прищурившись. — Я тут уже почти сутки, конечно, видел, — между делом ответил Сейшу. — Так, давай попробуем сесть. Приподняв изголовье кровати, Сейшу умело помог устроиться поудобнее, а потом осторожно снял с шеи твёрдый и надоевший бандаж. — Головой сильно не крути, — предупредил он. А Хаджиме рад хотя бы немного без него побыть, не поворачиваться никуда, не вертеться, просто расслабленно откинуться на подушку, ладонями в бинтах прикоснуться к влажной коже на шее. Не верилось, что Хаджиме мог каким-то образом запомнить его из всей толпы на фотосессии, поэтому Сейшу и отмахнулся от слов о воспоминаниях. Пусть думает, что видел его на улице или где-нибудь ещё. Говорить с ним о его прошлом, — о том, что он мог делать раньше, и чего не может делать теперь, — Сейшу посчитал непрофессиональным со своей стороны. Он даже Кену не стал сообщать, что двести четырнадцатый нашелся, потому что тот сразу бы изволил навестить его в больнице и выразить тонну ненужной поддержки. Бедняге самому бы сначала привыкнуть к данному положению, что могло занять месяцы, как показывала практика в прошлом опыте Сейшу. Инуи ещё раз посмотрел на расслабленное посеревшее лицо брюнета, аккуратно вытаскивая его руки из широких рукавов рубашки. Коконой не сопротивлялся, не пытался никак помочь, отчего стало бы лишь хуже, как делали иногда другие. Он казался неживой куклой, с очень выраженными глазами, на которые создатель не пожалел черной краски. Чистая рубашка пахла мылом, а не кровью, лекарствами и потом. Сейшу, разгладив её на теле, чтобы не было складок, попутно подтянул простынь, встряхнул одеяло и поудобнее уложил пациента на кровати. Он собирался уже уходить, собрав все, что принёс, но в последний момент, дотягиваясь до выключателя, понял, что забыл о бандаже. — А можно ещё немного без него? — с надеждой спросил Хаджиме, потому что за десять минут по ошейнику не соскучился совсем. — Можно и нельзя, — устало выдохнул Сейшу, но объяснил: — Можно, если я буду здесь, и нет, соответственно, если уйду. Не хватало, чтобы ты ещё шею свернул себе. — Я не сверну, — вполголоса пообещал Хаджиме. Сейшу вздохнул ещё раз, проклиная тот день, когда согласился работать в травматологии. Возможно, в педиатрии было бы тоже самое, но в этом отделении он впервые, сняв перчатки и бросив их в лоток с бинтами, сел на стул у раковины и остался ночью с пациентом, чтобы тот немного отдохнул от бандажа. Потому что где-то в глубине души Коконоя было действительно жаль. Сейшу знал, чем он занимался и кем он был на публике и в спорте; не знаком с ним в жизни, не знал его нравов и характера, но точно был уверен, что Хаджиме не заслужил всего того, что переживал теперь. Свет от лампочки в плафоне над кроватью прогнал со стены танцующие тени листьев, но ветер за окном по-прежнему шумел. Немного клонило в сон, и Хаджиме, чуть повернув голову, взглянул на Сейшу, тоже временами надолго прикрывавшего глаза. — Спасибо тебе, — все ещё чувствуя себя виноватым перед ним, тихо проговорил Коконой. Из-за этого непрекращающегося чувства вины и ощущения беспомощности хотелось умереть вдвое сильнее. Перестать дышать уже сейчас, не добираясь до мыслей о том, что с этими чувствами он теперь будет неразлучен всю жизнь, какой бы длинной или короткой она не оказалась. Ему всегда будет требоваться чья-то помощь, уход, физическая поддержка. — Ты с врачами завтра беседуй немного, — посоветовал Инуи. — Поправиться ведь хочешь? — Я не поправлюсь. — Поправишься. Раздражение нахлынуло неожиданной волной. Он так просто говорил о выздоровлении, не понимая ничего, не зная каково это: лежать жалким грузом, не в состоянии шевелиться. — Не надо меня жалеть и внушать мне надежду, — прошипел Хаджиме. — Я слышал, что говорили врачи ещё в прошлой больнице. Я больше не смогу… И замолчал, потому что даже вслух теперь произнести это слово не мог. Думать о нём было тошно. — Я навсегда вот так, — выдавил он в конце. Сейшу приоткрыл глаза, равнодушно оглядывая разнервничавшегося парня. — Поэтому смысла разговаривать с твоими врачами я не вижу. — А из прошлой больницы тебя почему перевели? — спокойно спросил Инуи, не реагируя на чужое раздражение. — Списали, — зло фыркнул Хаджиме. — И на хер я не нужен больше никому, когда узнали, что я стал таким. — Каким? — Каким, блять, — повторил за ним Коконой, понимая, что зря начал с ним разговаривать, надо было молчать. — Овощем, как сказали твои врачи. Повисла тишина, пропускающая вместо слов шум ветра снаружи, а в глубине отделения кто-то снова издал предсмертное кряхтение. Сейшу бесшумно поднялся со стула и, не встретив сопротивления, опять закрепил на шее чертов ошейник. Собрал лоток и грязную рубашку, щелкнул выключателем, позволив лапкам теней вновь объявиться на стене и продолжить свой мрачный танец. — Ты не стал другим. Другими стали твои возможности, — сухо проговорил он и, не дожидаясь ответа, вышел из палаты, плотно закрыв дверь, чтобы в коридор не пробирались звуки тяжелого дыхания и всхлипов.

***

Шум августовского ветра доносился из приоткрытого окна и слегка пошатывал тюль и плотные занавески, отделяющие просторную обставленную комнату от внешнего мира. Утро уже наступило. Такаши Мицуя понял это не только по звукам просыпающегося города. Ещё не до конца открыв глаза, он пошарил рукой по соседней стороне широкой кровати, но наткнулся лишь на прохладную ткань одеяла и простыни. И так начиналось почти каждое утро. Его девушка, Юзуха Шиба, с которой они тихо мирно делили арендованную квартиру на одиннадцатом этаже в центре города, посвящала работе все время. Оставляла немного на сон и еду. Своему возлюбленному умудрялась посветить себя на работе, — она менеджер их команды в автоспорте. Являясь сестрой лидера, она имела непосредственный доступ ко всей информации о команде, недоступной средствам массовой информации или кругу других гонщиков, и следила за тем, чтобы конфиденциальность оказалась не нарушена. Юзуха принимала предложения о сотрудничестве, рекламе, коллаборациях, делая из спорта основательный бизнес, в котором доходы приходили больше от контрактов с агентствами, нежели с продажи билетов на заезды. Девушка тяжело вздохнула, почесав затылок и ещё сильнее взъерошив рыжие волосы. За последние пять недель, после «пропажи» Коконоя, работы у неё прибавилось значительно. Во-первых, нужно что-то делать с контрактами и рекламами, в которых Хаджиме должен был принимать участие. По некоторым из них придется заплатить штраф за сорванную съемку, чему спонсор команды будет явно не рад. Во-вторых, придумать, что Тайджу скажет на интервью после следующего заезда. Прошло уже больше месяца и стоило бы объяснить исчезновение участника команды, в чью сторону интереса и внимания было направлено, кажется, больше всего. Публика несомненно любила Хаджиме Коконоя. Не только за опасные, но захватывающие действия на трассе. Сам его образ был притягательным и таинственным: и в тени, и на виду одновременно. На интервью он всегда молчал, отдавая слово напарникам или лидеру, а на дороге наоборот — вечно мелькал на виду, не позволяя объективами камер переключиться на кого-то другого. Юзуха за несколько лет сотрудничества с ним не уверена, что знает что-либо о его родителях, личной жизни, семье. Когда у него день рождения? У него есть девушка? Домашние животные? Чем он увлекается в свободное от автоспорта время? Вообще ничего. Поэтому придумать, что же случилось с ним и куда он исчез, становилось во много раз сложнее. И, наконец, в-третьих, Юзуха Шиба должна была отобрать кандидатов на позицию нового блокировщика в команде, а для этого нужно просмотреть кучу видео и вырезок, резюме, биографии участников, подавших заявку. Накинув на плечи легкий длинный халат, Такаши вышел в светлую гостиную с панорамными окнами, в которой Юзуха, подогнув одно колено и поместив на него подбородок, согнулась над экраном ноутбука. Без слов подойдя к ней, он чмокнул её в взлохмаченную макушку, пожелал доброго утра, на что девушка промычала невнятный ответ. Не было смысла спрашивать о том, чем она занята, Мицуя и так это знал. Ему свои чувства на этот счет сложно было описать, ведь он последний, кто разговаривал с Хаджиме в тот вечер. И Коконой оказался не прав, — сок согреться успел, и Мицуя уже покинул бар в тот вечер, но напарник не вернулся. Кисаки и Ханма не вернулись тоже. А ближе к утру уже стало известно об очередной аварии в Долине Мертвецов, — так и обнаружилось пропажа Коконоя. Такаши уверял Тайджу и спонсора, что Хаджиме ни грамма не выпил в тот вечер, рассказал им о разговоре с Кисаки. Но Тетта и его помощник опровергли слова, указав на то, что Коконой уехал один и должного соревнования по городу между ними не состоялось. В самую плохую теорию поверить всегда проще, чем опереться на правду. Тут же свою роль сыграла и скрытность, и немногословность Коконоя в команде, поэтому лидер поверил слухам. Тайджу же — вроде и прислушался к словам Такаши, все равно остался при своем мнении и с закрытым ртом. А теперь Хаджиме и вовсе списали. Мицуя набрал воды в стеклянный стакан и, оперевшись обеими руками на стол, гипнотизировал его искривленное сквозь жидкость дно. Пусть даже его больше не будет в команде, пусть без него гонка будет не та, и их, определенно, ожидает ухудшение статистики, поражения и потери. Пусть будет новый блокировщик. Это ерунда. Такаши Мицуя никогда не жил этим спортом. Он умел выполнять свою роль и отлично владел управлением, чувствовал себя уверенно даже на скорости около четырех сотен километров в час. Но относился к этому как к работе. Автоспорт хоть и занял большую часть его жизни, но душой Мицуя относился ни к нему. Кто действительно жил этим спортом — это Хаджиме Коконой. В отличие от всех остальных, Мицуя контактировал с ним куда чаще и больше, и кое-что знал. Знал, где он жил, например. И что жил он один в съемной квартире, так же в центре, как и сам Такаши. Что впервые сел за руль в тринадцать лет со своим дядей, о котором упомянул только в этом контексте. И что в будущем Хаджиме мечтает взять во владение легендарный «скайлайн». Больше ничего Мицуя о нём не знал. И больше ничего и не узнает, как начало казаться. От лидера он слышал, что из частной клиники, в которой спонсор обычно оплачивал обследования и лечение своим подопечным, Коконоя выписали и куда-то перевели. Информация о переводе доступна только близким или родственникам пациента, — и здесь все концы оборвались. Такаши как-то на проверку обзвонил пару больниц, спрашивая о пациенте с тяжелым травмами по фамилии Коконой, но ответ получал везде одинаковый — информация не распространяется. Он выдохнул всю усталость и события последних недель, осушил стакан воды залпом и вернулся в гостиную к Юзухе. Девушка, на самом деле, нуждалась в его компании. Не успел он опуститься на мягкий диван рядом с ней, Шиба подвинула к нему широкий планшет: — Помоги мне, пожалуйста, — не отрываясь от чтения документа, попросила она. — Здесь список кандидатов, нужно просмотреть всех и отобрать шесть человек. Завтра Тайджу собирается устроить пробный заезд. — Им следовало бы найти тебе помощника, — заметил Такаши. — Сейчас не время. Проверенных людей найти сложно, а слив информации я точно не переживу. Шиба устало вздохнула, свернув документ на экране, и откинулась на спинку дивана. В глаза словно песка насыпали, безумно хотелось сомкнуть веки и не открывать глаза в ближайшие несколько часов. Мицуя, хоть и не проводил за бумагами и работой столько времени, сколько она сама, все равно выглядел удрученным и подавленным. — Переживаешь из-за двести четырнадцатого? — прямо спросила Юзуха. — Не думаю, что кто-то подойдет на его место, — Такаши пожал плечом, не глядя пролистав список кандидатов до конца. Он уже планировал выбрать шесть человек из них совершенно рандомно, не собирался изучать биографию и портфолио. — Да брось, придет следующий, кто так же будет выделываться на дороге, и тогда все вернётся на свои места, — отмахнулась девушка. — И чем быстрее ты выберешь кандидатов, тем скорее этот следующий появится. — Дело не в этом, — Такаши фыркнул, но поборолся с желанием отбросить планшет подальше. — Кривляния Коконоя на трассе приносили основную часть дохода, — зачем-то добавила она. — Так что да, неизвестно как публика отреагирует на его замену. — Юзуха, — Такаши перебил поток слов, и Шиба мгновенно замолчала. — Ты слышала, что рассказывал Тайджу? Конечно, она слышала и помнит. Но ей гораздо легче оценивать ситуацию с коммерческой точки зрения, нежели проявлять сочувствие. Она говорила о проблемах, добавившихся с уходом Хаджиме, никак не затрагивая тему его здоровья. — Он не сможет ходить, — напомнил Мицуя, вынуждая Юзуху прикусить язык. — Никто от этого не застрахован, — пробурчала она, приняв замечание молодого человека на свой счет. — Главное, что он остался жив. А Мицуя не мог представить себе жизнь, в которой он вдруг оказался бы лишен уже привычных возможностей, каких-нибудь частей тела или органов чувств. Может, где-то в глубине души даже боялся этого, потому что в его понимании жизнью назвать такое состояние очень сложно. Даже представить себе такое казалось невообразимым. Если бы прямо сейчас он потерял бы зрение? Или слух? Наверное, в этом случае куда утешительнее не иметь такой возможности с рождения, нежели потерять её внезапно, а после этого — всю жизнь жалеть об утраченной способности, подгоняя угрызения мыслями о том, что можно было бы каким либо способом случившегося избежать. И со способностью самостоятельно ходить аналогично. Многие скажут, что все в нашей жизни возможно, что любые проблемы решаемы, если ты все ещё продолжаешь жить; главное — не терять мотивацию. Почему-то о том, где искать мотивацию люди умалчивают. На этом вопросе разводят руками. Мицуя попробовал на минуту представить себе, что Хаджиме переживает сейчас в своей голове, если сознание его остается ясным. Возможно, он со временем примет свое состояние и смирится с ним. Научится сам за собой ухаживать без помощи посторонних, и к моменту поздней зрелости найдет себе новую дорогу в жизни, новые увлечения, обретет желание продолжать свое существование между небом и землей. Ведь всего этого могло бы не представится, могло бы быть гораздо хуже. — Да, главное, что он остался жив, — следом за ней повторил Такаши. — Тайджу ничего нового о нём не говорил? Юзуха отрицательно мотнула головой, глазами возвращаясь к экрану своего ноутбука. — Интересно, в какой он больнице, и навещает ли его кто-нибудь… Девушка остановилась в чтении на секунду, потому что слова Такаши очень сильно сбивали с толку и отвлекали от работы. — Так узнай, — кратко посоветовала она, через пару секунд добавив: — Ну, как-нибудь. — Я съезжу к нему домой, — недолго подумав, решил Мицуя. — Спрошу соседей обо всем. Может он жил с кем-то, или кто-то знал его родственников. — Удачи… — выдохнула девушка, понимая, что списком кандидатов все-таки придется заняться ей самой.

***

Если из рабочего времени можно выделить любимое, то Сейшу выбрал бы работу по вечерам, а не с раннего утра. После четырех часов дня все диагностические кабинеты закрывались, врачи расходились по домам, заканчивая свой рабочий день, и наступало время дежурной смены. Саму ночь Сейшу тоже не любил. Ночами пациенты начинали сходить с ума. От боли, от безделья, от мерещившихся теней или голосов, от соседей по палате или от самих себя. С ними работать приходилось тихо, чтобы не разбудить остальных и не запустить по отделению цепную реакцию происшествий. Оставив вещи в сестринской комнате, Сейшу вышел к посту и молча принял смену, почти не вникая, думая о том, что последний месяц лета пролетит так же быстро, как июль, сожрав его рабочими буднями. Остался месяц, чтобы подбить свои финансы в крохотную кучку и наскрести на оплату выпускного года обучения в университете. Настроиться на учебу и диплом, и постараться не вылететь во время сессии. — Совсем загруженный, — мило заметила Хината, прощаясь с ним. Забрала из сестринской маленькую сумочку и ушла, оставив Сейшу одного на переполненное отделение. Сев за стойку поста, он первым делом проверил в маленьком экране компьютера, не подселили ли в третью палату второго пациента. И очень обрадовался, что нет. Лучше бы Коконою подольше быть одному сейчас. Сейшу по своему опыту знал, что в переломные моменты жизни, когда случается большое горе, не так важна поддержка и наставления окружающих, как личное принятие. Поэтому и разревевшегося пациента в ту ночь утешать не стал, но все выходные зачем-то о нём думал. Сдержался всё-таки и Кену не рассказал. Он нашел в стопке историю болезни Коконоя. Посмотрел отметки процедур, которые ему делали, ещё раз прочитал анамнез. Решил, что первым делом к нему не пойдет, и в очередь на вечерние процедуры вписал его последним. Подсознание подсказывало, что Коконой теперь и от него закроется. Разговаривал из всех врачей и медсестер только с ним, но теперь и этого не изволит. Беседовать с ним по правде и не хотелось, но мысль о том, что бывшая звезда автоспорта срастается со скрипящей кроватью в обшарпанной третьей палате совсем в одиночестве, доводила Сейшу и вынуждала тяжело вздыхать. Здесь из ровесников пациенты редко попадутся, из персонала — лишь он один и Хината, так что строить социальные связи Коконою в этой больнице не с кем, а навещать его похоже никто не торопится. От размышлений отвлек короткий стук пальцев по деревянной поверхности стойки и Сейшу поднял взгляд, заметив перед собой лечащего врача Хаджиме. Молодой мужчина, приехавший к ним работать из другого города, якобы по обмену специалистами. Сейшу знал, что доктор Вакаса Имауши окончил ординатуру года три назад, и был врачом с наименьшим количеством опыта в отделении, но за плечами у него уже несколько успешных операций, что радовало. — Добрый вечер, — поздоровался доктор Имауши. — А вам до свидания, — Инуи улыбнулся. — Вам история нужна? — Я с ней закончил на сегодня, — мужчина кивнул на историю болезни в руках Сейшу. — Хотел сказать, что заговорил этот Коконой. — С вами? — На обходе молчал вчера, во время гимнастики послал инструктора на хер. А сегодня и меня. — М-да… — разочаровался Сейшу. — Ты говорил, что он с тобой не молчит? — Сейшу кивнул, удивившись, что ему верили об этом. — У него в карте никакой информации о родственниках нет. Попробуй сегодня узнать. — Постараюсь. — Надо что-то решать с ним и его молчанием, — заключил доктор и, уходя, напоследок добавил: — И пригласи к нему психотерапевта завтра утром. Сделав об этом пометку на оторванном маленьком листочке, Сейшу попрощался с доктором Имауши и приступил к работе. За два года практики в отделении травматологии у Сейшу все рабочие процессы дошли до автоматизма. Бумажки, направления, журналы и истории. Первым делом старался закончить с бумажной работой, а после ужина занимался уколами и назначенными капельницами. Управляться со всеми обязанностями получалось довольно-таки быстро, если не возникало каких-нибудь критических ситуаций или новых поступлений. Иногда он даже успевал читать конспекты и готовиться к экзаменам. Сейшу довольно быстро справился с журналами, наспех расписав в них режимы кварцевания палат, кабинетов и служебных помещений. Затем заполнил ещё несколько журналов по препаратам и добавил информацию в компьютер. Уже начали развозить на шатающейся тележке ужин, когда он отправлялся в процедурный кабинет. В отделении поднималась вечерняя суматоха: туда-сюда мимо постовой стойки пробегали старушки-санитарки, занимающиеся умыванием и переодеванием пациентов, не способных выполнить гигиенические процедуры самостоятельно. И пока младший медицинский персонал занимались кормлением и уходом за пациентами, Инуи развел растворы в капельницах и подготовил инъекции. Это заняло не больше часа. Когда Сейшу выглянул из-за двери процедурного кабинета в помрачневший пустой коридор, в отделении снова воцарилась заветная тишина. В конце длинного коридора существовало только одно окно, половину которого перегораживал огромный цветок, а вторая половина переклеена пленкой и скотчем, потому что руководство больницы так и не выделило средств на замену стекла. За окном солнце алело и скатывалось к горизонту. Сейшу добрел до стойки поста, заглянув на циферблат часов, висящих на стене. Половина девятого вечера. Время пролетело незаметно. Он собирался вернуться в процедурный, когда его окликнула выходящая из сестринской комнаты младшая сестра: — Из третьей палаты мальчик отказался от ужина, — уведомила она, а Сейшу на пару мгновений впал в ступор. Какой ещё мальчик? Он же сам убедился, что к Коконою туда никого не подселяли. Хотя… Женщине около шестидесяти, для неё все, кто младше двадцати пяти — мальчики. — Еду оставили в палате? — встречно поинтересовался Инуи, наблюдая как она застегивает легкую ветровку, готовясь уйти домой. — Оставили, попробуй сам его накормить. Сейшу вздохнул, попрощавшись с коллегой, и отправился мимо процедурного кабинета в третью палату, изменив свои планы. Если бы он все-таки пришёл к Коконою после процедур с другими пациентами, еда совсем остыла бы, и тогда уговорить его поесть было бы точно невозможно. В палате воздух напитан запахом лекарств и мыла. Сторона здесь не солнечная, да и дерево за окном перегораживало почти весь проникающий снаружи свет. Сейшу мысленно выругался на санитарок за то, что никто из них даже не удосужился включить лампу над кроватью, — хотя бы её. В полумраке палаты сначала показалось, что Коконой спит. Но стоило подойти к кровати и щелкнуть выключателем, позволив тусклым грязно-желтым лучам расползтись по периметру палаты, Инуи тут же взглядом столкнулся с устремившимися на него черными пронизывающими насквозь глазами. Коконой глядел на него как обычно исподлобья. Сейшу отдал бы ему титул за самый убийственный и испепеляющий взгляд из всех, с которыми ему доводилось сталкиваться за свои двадцать три года жизни. Не будь Хаджиме прикован к кровати, внутри бы поселился страх, что он может как-то навредить, но и при таких обстоятельствах Сейшу сделал полшага назад на всякий случай. — Добрый вечер, — приглушенно поздоровался он, хотя хотелось начать с извинений за то, что без предупреждения включил свет, видимо, помешав пациенту думать мрачные мысли. Сейшу был уверен, что они мрачные. У человека с таким взглядом добрых быть не может. Ответа он не получил, поэтому все так же тихо поинтересовался: — Как себя чувствуешь? — Великолепно, — прошипел Хаджиме, поморщившись словно от боли. — Тогда почему ужин пропускаем? — все равно спросил он, хоть и понимал, что ответом ему был чистейший сарказм. — Не голоден. — Остынет пока проголодаешься. — Значит, не судьба. Покоящаяся на прикроватной тумбочке каша действительно выглядела не совсем аппетитно, но, когда выбор не особо велик, привередничать не стоило бы. Сейшу оглядел пациента с головы до ног, аккуратно завернутых в одеяло. Повязки на руках, которые Сейшу накладывал, уже сняты. Цвет его кожи сливался с посеревшим от времени постельным бельём, а круги под глазами почти в тон его радужкам. Впалые от истощения щеки, потрескавшиеся от недостатка воды губы. Если Коконой не желает жить и планирует добить себя голодом, то он на правильном пути, у него всё идеально получается. Сейшу не удивился бы, если бы узнал, что за время его выходных, пока его не было в отделении, Хаджиме ничего не ел. — На одних капельницах долго не проживешь, — заключил он, глядя на пациента стушевавшимся взглядом. — Тебе просто не нравится здешняя еда? — он помолчал пару секунд, поняв, что Коконой отвечать не собирается, закончил сам: — Она никому не нравится, не удивляйся. Хаджиме отвел от него свои пронизывающие глаза, устремив их к окну, за которым темнело с каждой минутой. Будто бы решил тем самым показать, что диалог он поддерживать не собирался. Он даже дышал еле заметно, полностью сливаясь с кроватью и растворившись в полусонной и болезненной атмосфере больницы. Он останется здесь не на пару недель и не на месяц. Он будет здесь еще очень долго, как бы ему самому не хотелось вырваться. И у него нет аппетита, желудок уже перестал сжиматься в болезненных голодных спазмах время от времени. Он сам не помнит, что он ел в последний раз и когда. Остальные медсестры и санитарки отмахивались рукой, после недолгих уговоров впихнуть в себя хотя бы ложку каши или супа, состоящего из голой воды и картофеля. Не пытались предпринимать больше попыток на уговоры. Хотя, — думалось ему, — зачем им это? Он всего лишь один из многочисленных пациентов на их месте работы. Очередной больной. Многие из персонала, если смотреть правде в глаза, приходят сюда работать, а не заносить в свою карму плюсики и пометки о том, что помогли какому-то несчастному побороть его недуг, и в Рай им теперь положено без очереди. Плюсики здесь, наверное, зарабатывал только этот медбрат в костюме с ёжиками и таблеточками, потому что он не отмахнулся до сих пор. — Давай меняться, — неожиданно проговорил Сейшу, и показалось, что этим он привлек внимание Коконоя. Хаджиме чуть повернул к нему голову, вновь покосившись чернющими глазами. — Я заберу эту кашу в обмен на яблоко. Просто Сейшу уже понял, что тянущуюся, густую, не сладкую, а может быть даже не соленую овсянку он уже вряд ли уговорит пациента съесть. Вовремя вспомнил, что уходя из дома, закинул в рюкзак спелое яблоко из небольшого дедушкиного сада. — Ладно. — Отлично, — улыбнулся Сейшу, забирая со стола тарелку с остывшей едой, и быстро покинул палату. Хаджиме не успел отвести взгляд от двери, как в ней вновь показался медбрат с бледно-красным яблоком в руке. Он оставил его на тумбе, откуда минутой назад забрал злополучную кашу. Немного поерзав в кровати, Коконой подтянулся повыше, внимательнее оглядывая парня и фрукт, оставленный для него. Капли воды медленно стекали по его поверхности, образовывая под яблоком крохотную лужицу. Чертов благодетель даже вымыл его. — Спасибо, — коротко поблагодарил Коконой. — Чуть позже зайду ещё, на процедуры. Чтоб его тут уже не было, — скомандовал Сейшу. — И не вздумай никуда спрятать, я найду. — Я не обещал его есть. Сейшу снова тяжело вздохнул. Махнуть рукой на самом деле хотелось, но почему-то не получалось. Не мог он себе такого позволить. Вся эта упрямость, отказ от помощи и от лечения со временем пропадут. Сейшу знает это. Необходимо только период отрицания пережить. Обычно задача поддержки взваливается на плечи родственников и близких, посещающих пациентов. Многие чуть ли не круглосуточно дежурят у больничных коек. А Коконой один. Самостоятельно через такое сложно проходить. — А как ты тут вечера проводишь? — Инуи отвлек пациента от гипнотизирования яблока очередным неожиданным вопросом. Хаджиме поднял на него раздраженный взгляд и нахмурился. Какого ответа он от него ждал? Медбрат смотрел на него своими толи зелеными, толи голубыми глазами, сохраняя преспокойное и умиротворенное выражение лица, и потирая друг о друга влажные ладони. — Устраиваю забеги по этажам, — сквозь зубы выплюнул Хаджиме в ответ на этот тупой вопрос. У него из вещей только разбитый вдребезги мобильник, который из больницы в больницу с ним катался в прозрачном пакетике, чудом не порвавшийся браслет и водительское удостоверение, извлеченное из бардачка авто, — одежду даже не сохранили, да и чего там сохранять от окровавленных лоскутов. Чем он еще мог заниматься, кроме рассматривания стен и потолка, и самокопания в мыслях, воспоминаниях и убивающих размышлениях о будущем? — Очень смешно, — медбрат даже не улыбнулся. — Вообще, я хотел тебе предложить провести его по-другому. Тебе наверняка хочется чем-то себя отвлечь, а у меня с собой есть ноутбук. Если ты выполнишь наш уговор и поешь, можешь посмотреть какой-нибудь фильм. Смерив медбрата скептическим взглядом, Хаджиме выдохнул. Ему не нравится, как этот парень обращается с ним. Словно нянчится как с младенцем. Зачем ему это нужно, Хаджиме не знал. Но не то чтобы ему нравились обшарпанные стены и потолок, они ему уже по горло, уже осточертели за то время, что он здесь. Поэтому Хаджиме неохотно протянул ему руку, выбрав меньшее из двух зол: — Договорились. — Договорились, — снова улыбнулся Сейшу во время рукопожатия и после поспешил вернуться к своим рабочим обязанностям. Сейшу оставил дверь в его палату открытой. В процессе работы, быстрыми шагами, почти бегом, проходя мимо, заглядывал внутрь, проверяя, что там делает Коконой. В какой-то момент застал, как пациент неуверенно трет ослабшими пальцами гладкую поверхность яблока, и невольно улыбнулся. Приятно, что ему все-таки удалось уговорить Коконоя на приём хоть какой-то пищи. Поправится и ещё спасибо скажет ведь. Примерно к половине десятого вечера Сейшу закончил выполнять процедуры во всех остальных палатах, кроме третьей. Разобрал стойки с капельницами в процедурном кабинете, осталась одна последняя, с двумя баночками растворов, предназначенная для Хаджиме. Сейшу надел чистые перчатки, но головной убор с себя стянул, решив, что с этим пациентом контакт более близкий, чем с остальными, поэтому некоторые правила можно не соблюдать, затем забрал стойку и неспеша побрел к месту назначения. Было уже темно на улице, когда он вошёл в палату, ногой легонько толкнув дверь, чтобы она неплотно прикрылась за его спиной, и какой-нибудь случайно проходящий по отделению пациент или врач сюда не заглянул. Снова без слов щелкнул выключателем верхнего света, потому что лампа над кроватью не справлялась с должным освещением. Яблока на тумбе не было. Это было похвально. Даже прозрачный стакан, в котором до этого остывал чай, теперь пустовал. Ну, Коконой сделал даже больше, чем он от него требовал. Вслух Инуи хвалить его не стал, коротко улыбнувшись уголком губ, молча подошел к кровати, приготавливая жгут и пару кусочков смоченной антисептиком ваты. Коконою данная процедура уже знакома. Тоже не говоря ни слова, он молча перевернул руку внутренней стороной вверх, выпрямив её и приготовившись. Без головного убора он медбрата ещё не видел. К дурацкому костюму с россыпью детских картинок привыкнуть уже успел. Отросшие неуложенные пряди золотистых волос прикрывали спокойное и расслабленное лицо со шрамом, спадали на глаза, особенно когда Сейшу наклонился вперёд, чтобы наложить жгут, обработать кожу и ввести в вену иглу, — чего Хаджиме даже и не почувствовал, потому что как-то засмотрелся. Густые волосы редкого цвета изучать было куда интереснее, чем штукатурку на стенах. — О чем задумался? — поинтересовался Сейшу, закончив с манипуляцией. Хаджиме легонько тряхнул головой, проморгался и зачем-то снова нахмурился, словно заползая обратно в свой вооруженный шипами домик, готовясь обороняться от новых ненужных вопросов. Домик он, сам того не замечая, покинул несколько минут назад, почувствовав себя рядом с медбратом спокойно и комфортно, что было впервые с того момента, как он пришел в сознание несколько недель назад. Сейшу ответа от него снова не дождался, хмыкнув и улыбнувшись уже по привычке. Ну и ладно. Он снял перчатки, сунув их в карман брюк, вымыл стакан из-под чая в раковине у стены и вышел из палаты, через пару минут вернувшись со стаканом воды. — Спасибо, — опять поблагодарил Коконой. — И за яблоко тоже, ещё раз. — Как самочувствие? — Сейшу занял место на стуле у той же раковины, расслабленно выпрямив ноги. Он будет здесь сидеть всё время, пока растворы не закончатся? — Нормально, — уже без сарказма и ехидства ответил Хаджиме. — Голова не болит? — Нет, — хотя голова болела сильно. — Это хорошо, — кивнул Инуи. — Думаю, еще немного и корсет с шеи снимут, наконец-то будешь свободен. Хаджиме это никак не прокомментировал. Свободен от всех этих корсетов, костылей и кресел он, наверное, уже никогда не будет. А этот сомнительный, выжатый из себя оптимизм в словах медбрата подбешивал и доводил ещё с момента их первой встречи. — Потом можно будет готовиться к операции, а если она пройдет хорошо, можно будет садиться в кресло и выходить на улицу, — Сейшу разговаривал сейчас сам с собой, очевидно, но его тем не менее слушали. — Но только на улицу выходить можно с сопровождением. Может я тебе буду помогать, может кто из персонала, или родственники. На самом деле, Сейшу сознательно подводил разговор к этой теме, потому что помнил задание от лечащего врача, и о том, что нужно пригласить к неразговорчивому пациенту психотерапевта утром, он тоже не забыл. Хотя, делать этого ему не хотелось. Нет, ему было не лень немного потыкать клавишами у компьютера и набрать один номер из справочника. Но приглашение врача такого профиля ничем хорошим не заканчивалось. Коконой и с психотерапевтом будет упрямиться и пререкаться, может ещё, как выяснилось, и на хер послать. Только это не проигнорируется больше, не в этот раз. Ко всем прочим лекарствам ему добавят пару видов транквилизаторов и антидепрессантов, и тогда он точно превратится в овощ, как сам называл себя несколько дней назад. Хаджиме же тему с посещениями проигнорировал, поэтому Инуи был вынужден спросить еще раз, напрямую: — Кто-нибудь из родственников сможет тебя навещать здесь? Коконой перевел на него свой неизменный испепеляющий взгляд, а лезвия на его невидимом домике-крепости становились ещё острее прежнего. Инуи словно задел какую-то запретную тему, сам того не понимая. — Никто не сможет, — сухо проговорил Хаджиме, не сводя взгляда с расслабленного лица медбрата. Своим умиротворенным видом он бесил ещё сильнее. — Прямо совсем никто? Друзья, может быть, или девушка? — Никто, — снова повторил он. — Ты пойми, я не просто так интересуюсь. Это нужно для врачей и документов, и для тебя самого, я же уже сказал. — А я уже ответил, — с той же непроницаемо-грубой интонацией проговорил Хаджиме. Больше не пытаясь продолжать тему разговора, Сейшу сдержал тяжелый вздох, поднялся и вышел из палаты, оставив Хаджиме одного со своими вновь помрачневшими мыслями. Коконой какое-то время рассматривал опустевший стул, с досадой зубами сдирая кожицу с нижней губы. В желудке, после попадания в него хоть какой-то пищи, начались урчащие и болезненные движения, отчего Хаджиме прижимал свободную ладонь к животу, морщась в ожидании затишья и прекращения. Может он и понимал, что плохого ему в этом месте никто не сделает, но отчего-то всё равно воспринимал любое действие врачей и медсестер в штыки. Потому что ему этого не надо. Отпустите его домой, он спокойно догниет на кровати в съемной однушке, а потом его вывезут и закопают в землю. Ему не хотелось чьей-то помощи, не хотелось лечения. Ему вообще ничего не нужно больше. В чём смысл продолжать жить, рассматривая стены и потолок в больнице, которая он сам не знает где находится? Рано или поздно его всё равно отсюда выставят, государство не станет бесплатно его выхаживать тут всю жизнь, и тогда Хаджиме просто не представляет, что он будет делать, потому что медбрату сейчас не соврал. Он сказал правду, — его действительно некому здесь посещать. Сейшу раздраженно и быстро добрался до сестринской, взял оттуда пачку сигарет, зажигалку и свой мобильный телефон, и ушёл к пожарному выходу, скрывшись на лестничной клетке. Двумя этажами ниже эхом до него доносились приглушенные разговоры сотрудников из других отделений, так же как и он вышедших покурить на ночь. Сейшу закурил сигарету, оперевшись на высокий подоконник плечом. Пролистал непрочитанные сообщения в мобильнике, отвлекая себя от неудавшегося разговора с пациентом. Зачем он принимает близко к сердцу все их странные и пустые диалоги? Это вообще лишнее. Свою работу он выполняет, а внутреннее состояние больного, — может быть, не стоило этого отрицать, — на самом деле, специализация психотерапевта. Он ответил на сообщения своей девушке, вновь потерявшей его больше чем на половину дня. Сейчас она, наверное, уже готовилась ко сну, поэтому сильно много написывать он не стал. Просто уведомил, что всё нормально и заранее пожелал спокойной ночи. Ответил Кену, опять приславшему ему несколько репостов о гонках и исчезновении двести четырнадцатого, которое за месяц и пару недель так и не слезло с уст репортеров и средств массовой информации. За пыльными, затертыми стеклами окна на пожарной лестнице уже темно. На лестничной площадке накурено, и табачный дым смешался с сырым воздухом, запахом больницы, болезни и смерти. И на душе отчего-то невыразимо тошно. Сейшу не мог не выполнять свою работу и проигнорировать поручение лечащего врача. Пусть и бередить и без того страдавшего пациента вопросами ему не хотелось, но пришлось. Инуи прекрасно понимал, что значит, когда у тебя никого нет. У него тоже нет никого, кроме родного дедушки и лучшего друга. И этого ему, в целом, достаточно. Он привык к такому очень узкому кругу и научился посвящать себя и своё время другим вещам, выдерживая строгость в одиночестве и уединении. Ходил на работу, учился в университете. Этого хватало. Он привык. Потушив сигарету, Сейшу скинул окурок в импровизированную пепельницу, — просто оставленный кем-то здесь бутыль от хлоргексидина. И вернулся в отделение, заглянув по пути в сестринскую, оставив там телефон и сигареты и забрав ноутбук. Всё-таки обещания нужно выполнять. — Придумал, какой фильм будешь смотреть? — с этими словами Инуи нарушил тишину в третьей палате. Хаджиме мгновенно поднял на него взгляд. Под гнетом размышлений он уже успел решить, что Сейшу передумал в организации досуга для него, из-за его грубых ответов и презрительного шипения. Но медбрат не передумал. Забрал капельницу, приклеив комочек мокрой ваты к месту инъекции. Ногой пнул стойку подальше, от чего та проскрипела колесиками по линолеуму в палате. Затем сам немного покопался в компьютере, подключая его к сети от мобильного телефона, предварительно открыл браузер и вручил его пациенту, устроив на бедрах. — Приятного вечера, — по-привычному сдержанно улыбнулся Сейшу, зацепил рукой стойку с капельницей, и направился к выходу. — А ты как проводишь здесь вечера? — спросил Хаджиме, остановив его на полпути. Сейшу обернулся к нему, вспомнив что сам задавал этот вопрос ранее. — Устраиваю забеги, — ответил пациенту его же словами. — Но не по этажам, а по отделению. Хаджиме хмыкнул, но его губы тронуло какое-то подобие полуулыбки. Снова впервые за долгое время. — Если будешь не занят, присоединяйся. Думаю, тебе тут тоже не весело. — Я не занят, — приглушенно отозвался Сейшу, не понимая, как на это предложение реагировать, но тем не менее кивнул: — Сейчас вернусь. Снова ненадолго оставшись в одиночестве, Хаджиме неуверенно дотронулся до плоских клавиш ноутбука, осторожно, словно изучая когда-то известные объекты заново. Он мог бы воспользоваться возможностью и почитать новости автоспорта, но заглядывать туда не казалось для него отличной идеей. Он лишь удобрит себе почву самотерзаний. Коконой медленно постучал по клавишам, внимательно следя за своими же пальцами. Выбрал первый попавшийся фильм, по аналогичному запросу. Он сам не знает почему предложил медбрату посидеть с ним, но очень рад, что тот согласился. Не стоит, наверное, бить по рукам того, кто так настойчиво тянет их с целью помочь. Оставаться совсем одному не так манит красками, как хоть и не самая лучшая, но компания. Пусть хотя бы в этот вечер он не будет мучаться от страшного пожирающего одиночества, упиваясь головной болью и голодом, рассматривая тени от листьев на стенах и расплывчатые картинки в своей памяти. Если Сейшу понадобиться куда-то отлучиться, чтобы присмотреть за каким-нибудь неспокойным пациентом, Коконой его дождется обратно, лишь бы только он вернулся. Войдя в палату уже который раз за сегодня, Сейшу выключил верхний свет, взял стул, дожидавшийся его у раковины, обошел кровать и присел у изголовья кровати справа от пациента. Хаджиме медленно обернулся на него, пройдя взглядом по безэмоциональному профилю, уловил в воздухе, среди прочих запахов больницы, слабый запах табака. В своей прошлой жизни Хаджиме не курил. Поняв, что больше ждать нечего, и медбрат, видимо, не в настроении задавать глупые и раздражающие вопросы, Хаджиме ткнул на пробел, запустив фильм. От мельтешения на экране приходилось щуриться и иногда прикрывать глаза. Этот вечер проходил для Хаджиме по-особенному, но голова по-прежнему не переставала болеть, а звук и картинки только сильнее разжигали импульсы где-то за лобной костью, но жаловаться на это он не планировал даже. Сейшу справа от него немного сполз на стуле, устроив голову на закругленном углу изголовья кровати. От него веяло усталостью и тоской, хоть Хаджиме и не был никогда чрезмерно эмпатичным, но не почувствовать это было сложно. — Извини за мою грубость, — неожиданно, но очень тихо сказал он, не рассчитывая на ответ. — Всё в порядке, — так же, полушепотом, не перебивая голосом действия в фильме, отозвался Инуи. — Если что я не из вредности так, у меня правда никого нет, — сам не осознавая, что вновь обнявший его комфорт вынудил язык развязаться, продолжал Хаджиме. — Есть мама, наверное, но я не знаю её контактов. Она ушла, когда мне было десять. Меня воспитывал дядя, её родной брат, но он… — Коконой помолчал немного, закусив губу, и Сейшу, слушавший его молча, уже подумал, что сейчас ему предстоит выслушать историю о смерти единственного родственника, но Хаджиме закончил: — Он в тюрьме. Ему там быть ещё долго. Было бы, наверное, слишком нагло и некрасиво со стороны Инуи начать выяснять при каких обстоятельствах его дядя туда попал. Поэтому Сейшу не стал, ещё раз заверив, что всё в порядке. Он молча вернулся взглядом к экрану ноутбука, борясь с желанием закрыть глаза и уснуть прямо здесь и сейчас, как вдруг Хаджиме перебил его умиротворение новым вопросом: — Что ты сделал с той кашей? — Выбросил, конечно, — быстро ответил Инуи без задней мысли, но потом до него дошло. Приподнявшись и оглядев поникшее лицо пациента, Сейшу улыбнулся и оживился даже, поняв, что его уловка с яблоком сработала. Организм еще требует пищи. — Проголодался, да? — и пациент еле видимо кивнул, обрадовав его. — Потерпи, пойду поищу чего-нибудь в сестринской.

***

Мицуя смог попасть в квартиру Коконоя только на следующий день. Вчера ему в выполнении поставленной цели не повезло с консьержем. Пожилой мужчина смотрел на него поверх оправы очков, хмуро разглядывая его лавандового цвета волосы, и заключил, что когда Коконой сам объявится, тогда и состоится их разговор, а никого постороннего впускать, а уж тем более вручать запасной ключ от квартиры, он не намерен. Сегодня дежурила за стойкой женщина лет сорока пяти, улыбчивая и на радость сговорчивая. У неё Такаши смог не только выпросить запасной ключ, но и номер собственника квартиры, — арендодателя, у которого Коконой снимал жильё. Мицуя поблагодарил добрую женщину, которую, скорее всего, очень сильно тронула история о аварии, исчезновении, и что теперь Такаши старается хоть как-то наладить связь и отыскать друга. Поднявшись на шестнадцатый этаж с помощью просторного, обустроенного зеркалами лифта, Такаши отыскал дверь нужной квартиры. Он знал дом, в котором жил Коконой, потому что когда-то они вдвоём сюда приезжали, но внутрь он не заходил, ждал на улице в машине. Открыв дверь ключом и оказавшись внутри, Мицуя набрал номер арендодателя. Заняло немного времени, чтобы пересказать впечатлительной женщине то, что он пару минут рассказывал не менее впечатлительной консьержке. Собственница громко ахнула в трубку и попросила ждать здесь, она скоро подъедет, чтобы подробнее обо всем поговорить. В квартире у Хаджиме воцарилась кладбищенская тишина. Осторожно, хоть и понимая, что он здесь один, Мицуя прошёл по узенькому коридору, сразу оказываясь в просторной гостиной, где на журнальном столике, между двумя креслами, покоился недопитый стакан воды. Словно Коко оставил его здесь десять минут назад, а не шесть недель. Такаши осмотрелся. Заглянул в кухню, нашёл вход в спальню и санузел. Сколько времени ему ещё придётся ждать арендодателя, он не мог предположить, поэтому решил не терять времени. Оставив квартиру в привычной для неё тишине, вышел обратно в подъезд и постучал в дверь соседей слева. Как оказалось, жители этой квартиры вообще ни разу Коконоя не видели и думали, что по соседству с ними никто не живет. За дверью квартиры справа: мужчина, хоть и видел Хаджиме несколько раз, но уверил, что общались они немного и спутников при Коконое никогда не было, — он уходил и возвращался всегда один. И что парень он не шумный, порядочный, — это сосед добавил, видимо, решив, что Такаши из полиции. Совсем не густо. Мицуя вернулся в квартиру друга, сразу проходя в спальню, потому что интуитивно ему казалось, что документы, какие Хаджиме мог хранить в квартире, он оставил где-то здесь. Парень по очереди открывал ящики длинного комода, перебирая футболки, носки и нижнее бельё. Находил какие-то завалявшиеся выписки и чеки, заприметил в углу у кровати электрогитару. Он даже не знал, что Хаджиме владел когда-то этим музыкальным инструментом. На поверхности комода покоились несколько толстеньких книг. По психологии и философии. Похожи они были на университетские учебники, но Коконой нигде не учился, — это ему было известно точно. В верхнем ящике комода нашёл несколько простых карандашей и плотных листков бумаги с набросками, там же старые билеты на заезд, в котором ещё даже сам Мицуя, пришедший в этот спорт гораздо раньше, не участвовал. В гостиной, на нижней полке журнального столика, нашлись несколько листов, вырванных из журналов или газет, со статьями о самом двести четырнадцатом. В шкафу с одеждой, помимо прочего, наконец-то обнаружилась прозрачная папочка. В ней паспорт, принадлежащий Хаджиме, документы о страховании, контракт с их командой, подписанный на пять лет, но теперь аннулированный. И водительское удостоверение. На фамилию Коконоя. Только фотография в документе была не Хаджиме, и имя там значилось не его. Мицуя вышел на свет, всматриваясь в лицо внимательнее. Чем-то мужчина на снимке был похож на Коко. Судя по дате рождения, ему сейчас было тридцать восемь лет. Если это отец Хаджиме Коконоя, то родителем он стал в… шестнадцать? Такаши нахмурился, убрав удостоверение в карман. Входная дверь захлопнулась, и Мицуя понял, что теперь он в квартире друга не один. Парень поспешил выйти в коридор, навстречу подоспевшей собственнице жилья. — Добрый день, — вежливо поздоровалась женщина, но взгляд её был сочувстсвующим. — Здравствуйте, — отозвался ей Такаши. — Я здесь, наверное, уже закончил то, что хотел. — А что с самим Хаджиме? — она оглядела убранное пространство квартиры, пройдя на пару шагов внутрь, и поправила идеально выглаженный пиджак. — Уже больше месяца он тут не живет, я так понимаю, и вернется ещё не скоро? — Не могу ответить на этот вопрос, — пожал плечом Такаши. Ему показалось, что по телефону она была гораздо мягче и приветливее, чем в жизни, особенно когда она строгим взглядом прошлась по нему. — Я пока даже не выяснил в какой он больнице и в каком состоянии. — Тогда может поговорим о том, чтобы освободить жилплощадь? Мицуя глубоко вздохнул, вслед за её взглядом оглядев обстановку гостинной: — Хорошо, я заберу его вещи в ближайшие два дня, — хотя сам уже представлял, каким взглядом его одарит Юзуха, когда он привезет всё нажитое Коконоем к ним в квартиру. — И ещё… — женщина покопалась в небольшой сумке, висящей у неё на сгибе локтя, извлекла изнутри свернутый договор аренды: — Жильё не оплачивалось с прошлого месяца. — Я всё оплачу, — не задумываясь, кивнул Такаши и женщина, наконец, улыбнулась.

***

С момента своего крайнего дежурства, Сейшу отдыхал целых три дня. Первые сутки ушли на то, чтобы отоспаться, а от начала вторых суток Сейшу почему-то не мог дождаться следующего дежурства. Дома не сиделось, с девушкой не гулялось, и на рассказах Кена он всё никак не мог сосредоточиться. Сейшу не мучает себя догадками, — ему было интересно, как там пациент из третьей палаты: не ругается ли с инструкторами по лечебной физкультуре, слушается ли врача, не пропускает ли приемы пищи. Поэтому, войдя в отделение на сорок минут раньше начала смены, Инуи не прошёл сразу до сестринской или к посту, где его ожидала Хината, чтобы передать управление над пациентами на ночь. Он свернул в третью палату прямо с рюкзаком в руках, осторожно шмыгнув за дверь. По-прежнему без соседа, в одиночестве, Хаджиме лежал с прикрытыми глазами и почти не шевелился. Сейшу отметил для себя, что выглядит он будто бы хуже, чем в их последнюю встречу, и это было действительно так. Тон его кожи уже не просто серый, а словно с синеватым оттенком. Острые скулы будто мраморные, с видимыми сеточками темных сосудов. В сгибе локтя торчал катетер для приема инфузионной терапии, а рядом с кроватью — стойка с капельницей. Сейшу подошел ближе, прочитав название лекарства на большой ёмкости с раствором. Тоже не то, что было в последний раз. Инуи не знал, спит сейчас пациент или нет, но тревожить его не стал. Бесшумно и медленно расстегнул молнию на рюкзаке, вынув из него две книги и несколько домашних яблок, осторожно уложил их на тумбочку. Дойдя до поста, где Хината ещё явно не ожидала увидеть его так рано, Сейшу сходу задал волнующий вопрос: — Привет, а что с Коконоем? — Привет, э… — немного растерялась девушка, зачем-то обращаясь к стопке с историями, но сообразила, что ответить может и без бумаг. — Хуже стало, вчера днём ещё. Он у тебя на головную боль не жаловался? — Нет, — отрицательно кивнул Сейшу. — И у нас нет, у прошлых дежурных тоже. Младшие видимо поэтому ему давление и не проверяли тоже, раз он не жаловался. Вчера отключаться начал, возили на томографию, а у него там гематома. Небольшая, но Вакаса думает об операции, — пояснила она, опустив взгляд. — Хотели в реанимацию забрать, но пока оставили, так что следи за ним. — Принял, — расстроился Сейшу, но приготовился принимать смену дальше. В третьей палате Хаджиме не спал, просто не стал открывать глаза, когда услышал чьи-то шаги и шорохи рядом с собой, тем самым избежав разговоров и осмотров. Да и размыкать веки уже получалось с трудом. Голова болела особенно сильно по вечерам и ночам, настолько, — что ему, казалось, начали мерещиться какие-то посторонние движения в тёмных углах палаты, а тени листьев на стенах превращались из забавных и танцующих в когтистые и зловещие, норовящие подползти ближе. Хаджиме не прятался от них, смело и пристально разглядывая каждое их шевеление. Считал минуты до рассвета, потому что уснуть удавалось только под утро, и через пару часов его обязательно будили, чтобы провести процедуры и не позволить уснуть ему до завтрака. Хаджиме уже перестал бороться и спорить с врачами: молча выслушивал своего лечащего врача; не сопротивлялся, когда приходила инструктор по лечебной физкультуре и гимнастике. От неё исходили какие-то определенные волны добра. Коконой даже стыдливо прикусил губу за то, что в одну из их встреч послал её на хер. Лучистая женщина в возрасте приходила к нему в будние дни с утра, разминала руки, заставляла шевелить ими и перекатываться с боку на бок. Помогала ему садиться, и придерживала его, чтобы он мог оставаться в таком положении хотя бы минут десять. В это время рассказывала о своей то ли дочери, то ли внучке. Потом разминала ноги. И именно это злило Хаджиме. Для чего их трогать вообще? Её прикосновений он не чувствовал, даже когда она поднимала его ногу вверх, сгибая в коленном суставе. Хаджиме даже смотреть на это не мог, отводя глаза вверх или вовсе закрывая. Она улыбалась, спокойно объясняя, что если он хочет однажды встать на ноги, мышцы нужно держать в тонусе, чтобы они не стали совсем уж тряпочными и бестолковыми. От всех её сюсюканий Коконой ощущал себя ещё более жалкими беспомощным. И потом, когда его всё-таки раскусили в скрывании головных болей, его молодой лечащий врач ругался по-настоящему. Говоря, что если бы эта гематома не обнаружилась сейчас, через пару дней её обнаружили бы в морге. А может быть, Хаджиме этого и хотел? Коконой сам не понял, когда открыл глаза, спал он или нет, но капельницы в руке уже не было, а за окном вновь стало темно. В отделении царила тишина. Точно. Уже вечер. Коконой попытался приподняться в кровати, подтянулся повыше, приняв полусидячее положение. Дотронулся рукой до затылка. Всё ещё болело. Совсем не уменьшалось. На тумбочке покоились оставленные кем-то книги и яблоки. И Хаджиме даже понял, кто их для него сюда принёс. Сейшу, — как было выгравировано у него на бейджике, — из всех людей, кого он успел повстречать в ветхих стенах больницы, казался ему как будто бы… другом? Чувства спокойствия и комфорта возникали при одной лишь мысли о нём, даже когда его самого не было рядом. Хината, которая работала в основном днём, тоже производила впечатление доброго и понимающего человека, но всё равно не так. Сейшу не такой мягкий. Он мог и поворчать, и быть строгим, но тем не менее ему хотелось доверять. Во время одного из заходов в глубокие мысли, Хаджиме попытался представить, как бы проходило его время здесь, если бы медбрат в смешном костюме не работал бы в этом отделении. Было бы совсем плохо. Жизнь, хоть и пошутила с ним злую шутку, — сначала подвесила его между жизнью и смертью, тем не менее оставила в этом мире, — решила быть к нему гуманнее теперь, наверное. Не успев подумать о том, что от ужина сегодня отказываться не пришлось, — потому что на тумбочке он не обнаружился, а значит, его забрали и унесли, — Хаджиме отвлекается от мыслей на медленно отворившуюся дверь. — Привет, боец, — Сейшу уже без головного убора и с тарелкой в руках. — Проснулся? — Недавно, — без приветствия кивнул Хаджиме. — Спасибо за книги и яблоки. Сейшу зажег свет над кроватью, подвинул и книги, и яблоки, оставляя на тумбе тарелку с кашей, от которой едва уловимо исходил пар. — Я подогрел её и добавил сахар, должно быть съедобно. Хаджиме попробует, хотя бы просто из вежливости. — Голова болит? — строго спросил Инуи. Уже по привычке почти ответив отрицательно, Коконой столкнулся с непроницаемым и строгим взглядом его глаз. Сейшу смотрел серьёзно, и пусть выражение его лица почти никогда не менялось, внутри, где-то за грудной клеткой неожиданно сдавило. Словно даже сердце нервно съежилось в выдержанной паузе молчания. И Хаджиме неосознанно кивнул, подтверждая вопрос, потому что скрывать почему-то больше не решился. — Вот ешь теперь, набирайся сил. Две операции теперь планируют, — проговорил медбрат, направляясь к двери. - Скоро зайду ещё раз, спать сегодня будешь крепко, тебе выписали трамадол. Сейшу скрылся в тускло освещенном коридоре, и Хаджиме перевел взгляд на оставленный для него ужин, настраиваясь на приём пищи. А голова продолжала болеть.