Ангел-хранитель для дьявола

Королева пропала. Охрана — усилить посты! Суетится прислуга и прячет смущенные лица, пахнет тайной, растаявшим снегом и теплой корицей, двери в спальню закрыты, и кофе безбожно остыл. В королевстве все замерло, остановились часы, старый кучер уснул в приготовленной утром карете, и придворные дамы, устав от догадок и сплетен, в сотый раз поправляют оборки и пудрят носы. Королева танцует любовь… Белый медленный вальс обещает — у счастья зимы этой ночью не будет. невозможно красивый, таинственный танец двух судеб, Раз, два, три… Раз, два, три… еще раз, еще раз… Ирина Голованова. Мне не жаль, что тобою я не был любим, — Я любви не достоин твоей! Мне не жаль, что теперь я разлукой томим, — Я в разлуке люблю горячей; Мне не жаль, что и налил и выпил я сам Унижения чашу до дна, Что к проклятьям моим и к слезам, и к мольбам Оставалася ты холодна; Мне не жаль, что огонь, закипевший в крови, Мое сердце сжигал и томил, — Но мне жаль, что когда-то я жил без любви, Но мне жаль, что я мало любил! Алексей Апухтин. «Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора — весь день стоит как бы хрустальный, и лучезарны вечера…», — любил иногда приговаривать Фёдор Иванович Тютчев, сидя поздними октябрьскими вечерами на террасе своего имения. Увы, та самая пора нарядной, золотой осени для жителей столицы закончилась, так и не успев толком начаться. «…приближалась довольно скучная пора… Стоял ноябрь уж у двора», — резонно заметил бы сейчас Александр Сергеевич Пушкин. Солнце, которое за эту осень показалось все раз десять или пятнадцать, махнуло на всё рукой и до весны отгородилось от москвичей густыми, серыми тучами. По утрам стоял туман, который был присущ скорее Лондону, нежели пропитавшейся насквозь выхлопными газами Москве. Грозы и хлесткие ливни случались значительно реже, но если вдруг дождь и собирался затянуть свою печальную песню, растягивалось это зачастую на сутки, а то и больше. Столица погрязла в унынии, завернулась в серый плащ тоски и грусти и готовилась погрузиться в трехмесячную зимнюю спячку. Казалось, что даже дома и многоэтажные офисные высотки выцвели как на старых, довоенных фотографиях, и даже местами поистерлись. Это было время, когда суровый декабрь еще не вступил в свои права, а тягучий, ветреный ноябрь уже понял, что ему пора уходить. Порой срывался небольшой снежок, но ближе к вечеру он таял, образуя на земле мерзко чавкающую грязь и слякоть. Люди, привыкшие лицезреть всю эту скучную, туманную серость, ходили с низко опущенными головами и совершенно не смотрели по сторонам. Пейзаж был до ужаса однообразен. И только у невысокого, всего в пять этажей здания, расположенного по адресу: Малая Дмитровка, 7, прохожие неожиданно останавливались и высоко вскидывали головы. Еще месяц назад это была самая обычная юридическая фирма с совершенно типичным для подобных организаций названием «Фемида». Каждое утро сюда входило около сотни абсолютно одинаковых мужчин-клерков и каждый вечер все они, такие же одинаково уставшие выходили наружу. Их движения, костюмы, взгляды, манера говорить — всё это было настолько схожим, что казалось, будто кто-то сто раз клонировал одного и того же человека. Мимо подобных зданий люди проходили, ни разу не оглянувшись. Так длилось до тех пор, пока рядом с «Фемидой» не появился высокий мужчина в черной кожаной куртке и потертых светло-синих джинсах. Он окинул здание внимательным взглядом, кивнул чему-то своему, вошел вовнутрь и… Неожиданно руководство пришло к заключению, что место для такой престижной организации подобрано не совсем удачно, и надо бы переехать поближе к Кремлю. И с той самой минуты, когда последняя машина, до отказа нагруженная офисной мебелью, отъехала от ступенек, здание неожиданно преобразилось. Высокие белые колонны, невесть откуда вообще взявшиеся, придерживали теперь козырек крыши с золотыми, постоянно мерцающими буквами, которые складывались в одно короткое слово: «Эдем». Пятиэтажка вдруг засияла каким-то необыкновенным светом. Казалось, что сияют даже ступеньки невысокой лестницы, ведущей к главному входу, приковывая к себе взгляды всех прохожих без исключения. Люди и сами не могли бы объяснить, что так привлекает их: интригующая надпись, колонны или необыкновенный свет, но что-то тянуло их внутрь, точно магнитом. Несчастные, побитые жизнью, брошенные и преданные, отчаявшиеся обрести хоть какую-то радость в своем существовании, они входили сюда и выходили уже совершенно иными. В глазах зажигался огонь, в движениях появлялась легкость. У человека будто бы открывалось второе дыхание. Если и нам с вами подняться по ступенькам и открыть массивную бронзовую дверь, мы очутимся в просторном холле, с высоким потолком, обилием зелени и света. Почти везде стоят вазы с цветами, играет приятная мелодия и доносится сладкий запах свежей сдобы. За широким столом, на котором нет ничего лишнего, сидит девушка лет восемнадцати-девятнадцати. Отросшие почти до плеч волосы задорно торчат в разные стороны короткими хвостиками. Глаза живые, яркие, радостные, встречают каждого вошедшего сюда с пониманием и сочувствием. Сама девушка только делает пометку в каком-то бесконечно длинном списке, но не двигается с места. Из-под стола доносится негромкое рычание, но почти сразу же стихает. Судя по всему, там притаился какой-то зверь. — Добряк, веди себя прилично, — шипит девушка кому-то невидимому и премило улыбается новым посетителям. Откуда-то из скрытых бесконечным количеством дверей комнат выходит одетый в светлый костюм юноша и увлекает гостя за собой. В его руке флейта, на шее цепочка с серебряными или даже золотыми крыльями, в глазах — море любви и понимания. Он ничего не спрашивает. Не произносит ни слова. Просто ведет человека к нужной двери и открывает её, приглашая посетителя войти. Самое странное, что и гости не произносят ни слова. Они молча следуют за своим провожатым, скрываются за дверью с золотой табличкой, а спустя час, а порой и два, и даже больше выходят уже совсем другими. Комнаты здесь самые разные. Надписи же на табличках гласят: «Раскаяние о тревожащем», «Смирение с настоящим», «Прощание с прошлым», «Комната счастья», «Комната мудрости», «Комната терпения», «Комната преодоления страха"… Перечислять можно до бесконечности. Для каждого человека комната своя. Трудно сказать, что происходит с ним за таинственной дверью. Порой оттуда доносится мелодичная игра на флейте, порой — абсолютная тишина. Здесь никто не называет имен и не требует документов. Сюда может войти каждый желающий. Пожалуй, только карикатурные пародии на людей — комиссионеры и суккубы, не желают приближаться к зданию ближе, чем на пушечный выстрел. Свет манит их, но обжигает. Соседствующие с «Эдемом» банки, магазины и прочие организации единогласно пришли к выводу, что это центр психологической помощи. Своего рода, служба спасения заблудших душ. Что ж, как знать, может, они недалеко ушли от истины. Чуть выше, этаже примерно на четвертом, обстановка такая же приятная, светлая, но уже более строгая. Посетителям сюда нельзя. Здесь находится кабинет начальника этой таинственной организации с символичным названием: «Эдем». Кабинет небольшой, но очень светлый. Три окна с невесомыми занавесками, люстра — канделябр, в которой каждая лампочка вкручена в распустившийся бутон нежнейшей белой лилии. Длинный, отполированный до зеркального блеска стол возглавляет мужчина. Это Арей. Он одет в костюм делового человека, но чувствует себя в нем не очень уютно. Лицо его сосредоточено, гладко выбрито и кажется, стало немного моложе. Мужчина что-то пишет кончиком гусиного пера, когда в дверь его кабинета стучат. Три раза. Официально. Значит, по работе. Арей отрывает взгляд от бумаг и смотрит на дверь, распахнувшуюся саму собой. — Ваша светлость! — притворно улыбается знакомый до отвращения человечек. Тухломон. — Какая честь снова… Договорить ему не дают. Двое одетых в светлые костюмы мужчин не очень дружелюбно вталкивают его чуть не на середину комнаты и, получив от начальника утвердительный кивок головой, уходят. Арей не двигается с места. Его взгляд лениво скользит по человечку, а потом вновь возвращается к бумагам. Воцаряется тишина, нарушаемая только скрипом пера о бумагу. — Ваша… — Заткнись. Человечек неожиданно замолкает и падает на пушистый мягкий ковер, посинев от нехватки воздуха. Кажется, он проглотил собственный язык. — Скажи мне, не предупреждал ли я тебя на прошлой неделе, чтобы ты перестал ошиваться в этом районе? — мужчина не поднимает головы и ведет беседу будничным тоном. Тухломон, катаясь по полу, хрипит, но все же пытается что-то ответить. Его попытки остаются без внимания. — Не предупреждал ли я тебя, что если еще раз ты попадешься на краже эйдосов, я отрублю тебе голову? — Н-н… — бормочет человечек, держась руками за горло. Арей вскинул вверх черную бровь, будто бы увидел редкий вид гремучей змеи. — Да-да? — спрашивает он. — Ты хочешь мне что-то поведать? Тухломоша энергично кивает. — Говори, — мечник милостиво дарует ему голос и возможность произносить членораздельные звуки. Человечек вскакивает на ноги и быстро произносит: — Мне было велено! — Вот как? — Арей изображает на лице степень крайнего удивления. — Его мрачность, Лигул приказал мне! Мужчина усмехнулся. — И что же за работенку поручил тебе малютка Лигул? — с притворным интересом спрашивает он. — Следить! — Да неужели? За мной, что ли? — Арей уже готов рассмеяться, но тут на его стол падает фотография. Красивая девушка сидит на корточках рядом с каким-то малышом и дует на его ладонь. Видимо, ребенок ушибся или порезался. В горле у мечника разом пересохло. — Он поручил тебе следить за Дафной? Зачем? — спрашивает мужчина охрипшим от напряжения голосом. Улыбка с его лица исчезла. Тухломоша заметил это и мысленно усмехнулся. — Не могу знать, ваша светлость, — говорит он почти искренне. — Лжешь, — Арей встает, шумно отодвинув стул, и подходит к комиссионеру. Кажется, тот уменьшился раза в три и вот-вот врастет в пол. — Зачем Лигулу Дафна? — повторяет мужчина, сузив глаза. Тухломоша не дурак. Он понимает, что сей тон не принесет ему ничего хорошего. Лучше сказать правду, как бы неприятно это ни было. — За ней следят еще двое. Стражи. Им велено убить её, — лопочет он почти неслышно. Арей смерил его уничтожающим взглядом и отвернулся. — Чем она помешала Лигулу? — спрашивает он скорее себя, чем Тухломона, но комиссионер отвечает ему: — А разве не понятно? — в его голосе скользят елейные насмешливые нотки, а потом человечек неожиданно исчезает. Слабая вспышка от телепортации еще не погасла, когда Арей, извлек откуда-то из недр своего стола длинный меч и растворился вместе с ним в воздухе. *** — Не люблю зиму. Эссиорх улыбнулся и протянул девушке черные шерстяные перчатки. — Зиму не надо любить. Зима существует для того, чтобы люди были благодарны за весну и лето, — произнес он. Дафна не ответила. Натянув на руки перчатки, она потерла ладони и спрятала их в карманы. — Ты передумала возвращаться в Эдем? — спросил Эссиорх, наблюдая за ней. — Нет. Не передумала. Закончу тут все дела и вернусь, — её тон был почти таким же холодным, как и окоченевшие руки. — Слушай, я ведь… — Прекрати, — она почему-то разозлилась и отвернулась. — Эссиорх, мне не нужно твое сочувствие. — Да я же просто… — И жалость мне твоя тоже не нужна! Почему бы тебе просто не вернуться к Улите? Она нуждается в твоем внимании больше, чем я. Эссиорх вздохнул. Ну и зачем он, спрашивается, вообще упомянул о том, что Меф через месяц женится на Прасковье? Кто его за язык-то тянул? Девушка накинула на голову капюшон и пошла вперед. Ей не хотелось никого видеть сейчас. Особенно Эссиорха с его сочувственным взглядом. Кто сказал, что она задета? Кому пришло в голову, что её до сих пор можно чем-то задеть? Просто, почему-то было паршиво на душе. На Мефодия она не злилась. Верно говорят: «Если человек не оправдал ваших ожиданий, в том нет его вины. Ведь это ВАШИ ожидания». Даф понимала это. Мысленно она уже давно отпустила Мефа, даже пожелала ему счастья. Вот только убедить себя саму, что так будет лучше для них обоих, пока что не удалось. Девушка все больше становилась человеком, а человеческое сердце хиреет и чахнет без любви. Ей было тоскливо, одиноко и очень грустно. По просьбе Троила Даф почти месяц проработала няней для одного забавного малыша, чьи родители оказались слишком занятыми людьми, чтобы найти время еще и на ребенка. Светловолосый мальчик Ваня трех лет отроду так привязался к ней, что на какое-то время девушка позабыла о своих собственных проблемах. Трудно передать радость от ощущения того, что за твою руку держится чья-то крошечная, с цепкими пальцами ладошка. Чей-то доверчивый взгляд следит за каждым твоим шагом. Чей-то чуткий слух внимает каждому твоему слову. Это на самом деле счастье — быть для кого-то всем. Два дня назад родители малыша решили переехать в Америку и уже даже нашли неплохой детский садик для ребенка. А это означало, что маленького Ваню Дафна больше никогда не увидит. — Будес пиезять ко мне? — доверчиво спросил мальчик, когда ей дали расчет. Даф сдавленно пробормотала: «Буду». Маленькая, безобидная ложь. Но Ваня будет ждать её. Надеяться. От этого становилось как-то совсем паршиво. Девушка с тоской подумала о том, что теперь, когда из её жизни исчез еще один дорогой для неё человечек, ей совершенно незачем оставаться в Москве. Общение с людьми не принесло ей ничего, кроме боли. Нужно было только зайти на свою съемную квартиру, забрать рюкзак с вещами, поймать Депресняка, а потом уже можно вернуться в Эдем. Она не сбегала. Она просто торопливо уходила от всего того, что принесло ей одни разочарования. Светофор мигнул зеленым. Девушка перешла на другую сторону улицы и посмотрела по сторонам. Снова это неприятное ощущение. Почти всю последнюю неделю её не покидало чувство, что за ней наблюдают. Не случайные прохожие, а чей-то цепкий, колючий взгляд. Даже в её собственной комнате это ощущение никуда не пропадало. «И кому я могла понадобиться?» — с досадой подумала Даф, сворачивая в один из тех московских двориков, через которые путь до дома был намного короче. Уже стемнело, когда девушка очутилась за гаражами и прислушалась. Тихо. Не просто тихо, а неприятно тихо. Звуки города словно исчезли. Была только эта липкая как паутина тишина. Хотелось заткнуть уши, лишь бы не слышать её. Даф посильнее сжала в руке флейту, заранее извлеченную из внутреннего кармана куртки, и зашагала в два раза быстрее. Сердце бешено билось о ребра, дыхание участилось, в движениях появилась напряженность. Как в старых добрых американских фильмах ужасов, когда героиня бежит по пустынной улице, постоянно оборачиваясь, а потом, в конце концов, сталкивается нос к носу со своим преследователем. Примерно, так и получилось теперь. Девушка не сразу заметила темную фигуру, отделившуюся от стены одного из гаражей. Интуиция заставила её обернуться, и отскочить в сторону. Это спасло ей жизнь. Воздух рядом с её щекой просвистел, и что-то врезалось в ствол дерева с приглушенным стуком. Похоже, ей был вынесен приговор — погибнуть в глухой подворотне от кинжала какого-то сумасшедшего. Впрочем, пока неизвестный готовился к броску второго клинка, девушка поднесла к губам флейту и выдохнула обезоруживающую маголодию. Получилось. Кинжал выпал из рук её преследователя, и кто-то негромко выругался в темноте. Мысленно радуясь победе, Даф решила закрепить успех и сыграть оглушающую маголодию, но флейту из её рук выбили. Кто-то большой и тяжелый бросился на неё и свалил на землю. Уже готовый вонзить ей в горло очередной кинжал, неизвестный вдруг как-то странно обмяк и придавил её собой к земле. Раздался какой-то странный хлопок, чей-то вскрик, непонятный звон, а потом всё стихло. Неизвестный, который пытался её убить, куда-то исчез и кто-то до боли знакомый насмешливо произнес: — Светлая, тебе не кажется, что из нас двоих ты мой страж-хранитель, а не наоборот? Дафна не ответила. Поднимаясь на ноги и пытаясь отряхнуть куртку от налипшей грязи, она вдруг ощутила скользящие по щекам горячие слёзы. Плачет, что ли? Почему? И не больно ведь почти, и закончилось всё… Перехватив её руки, которые с остервенением пытались очистить куртку, мужчина прижал её к себе. И всё равно, что его одежда была чистой, а её вывалянной в грязи. И всё равно, что на её влажное и покрасневшее от слёз лицо налипли волосы. Она всё равно была самой красивой. Он был в этом убежден. *** Они стояли на лестничной клетке рядом с дверью в квартиру, которую снимала Даф. Стояли и смотрели каждый себе под ноги. В подъезде было темно. Горела всего одна лампочка, да и та уже доживала свой век. Тусклый электрический свет привлекал полусонных мух, но освещения не давал никакого. Порой тишину нарушал скрип старенького лифта, хлопок дверью или тонкий писк домофона, но потом почти сразу же всё замолкало. — Мне пора, — произнесла, наконец, Даф. — Уже поздно. — Те, кто напал на тебя… Я убил лишь одного, боюсь, остальные смогут вернуться, — отозвался Арей. — Всё равно. Кем бы они ни были, всё равно. Уже через час меня здесь не будет, — пожала плечами девушка. — Что это значит? — не понял мужчина. — Я возвращаюсь в Эдем. Вновь тишина. Вновь сработал лифт, раскрылись двери, вышла какая-то женщина, толкнула их плечом, пробормотав что-то вроде: «Совсем стыд потеряли» и исчезла в квартире напротив. — Надолго? — спросил, наконец, Арей. — Как получится. Зиму хочу переждать там. — Хорошо. Там ты будешь в безопасности, — согласился мужчина, пытаясь понять, почему его голос звучит так неубедительно. — Буду, — кивнула Даф. — Ну, тогда до встречи, Светлая, — произнес Арей минуты через две. — Надеюсь, ты хорошо проведешь время. А потом он развернулся и ушел. Дафна не двинулась с места. Прислонилась к стене и бессильно сползла вниз. Паршиво. Не от того, что чуть не убили. Даже не из-за грязной промокшей одежды. Просто паршиво, что он ушел. Вот так. Просто. За то время, что они провели в Средиземье, девушке показалось, что они сблизились. Она увидела его другим. Не жестоким самовлюбленным стражем мрака, а человеком, способным на благой поступок. На чувства, в конце концов. Но здесь, в Москве все вернулось на круги своя. Даже, невзирая на то, что теперь мужчина служил Свету, поменялся он мало. И почему-то это было обидно. Лифт сработал еще раз. Этажом выше, раздались чьи-то веселые голоса, хлопнула дверь. Даф поднялась на ноги. Если не уйдет сейчас, опять проторчит здесь всю зиму. Этого ей хотелось меньше всего. Она повернулась к двери, вставила в замочную скважину ключи, но так и не успела их повернуть. Чьи-то горячие ладони сжали её руки, и тихий голос раздался совсем рядом с ухом. — Никуда ты не пойдешь. Обернулась. Арей стоял совсем близко, почти касаясь её своим телом. В темноте было трудно разглядеть его лицо, но девушка была уверена, что он щурит глаза и кривит губы в усмешке. Она ошибалась. Он смотрел на неё сосредоточенно и внимательно. Без намека на улыбку. — Вы же ушли, — пробормотала Даф. — Вернулся. — Зачем? — За тобой. — Я не понимаю… — Ты пойдешь со мной. Твердый, уверенный, не терпящий возражений голос. Почему-то ей не хочется с ним спорить. Почему-то хочется его послушать. — Куда? — совсем тихо спрашивает она. — Не все ли равно? — Меня будут искать… В Эдеме знают, что я должна вернуться, — почти неслышно. Зачем она это говорит? — Пускай поищут. Он сжимает руками её ладони и чувствует, как она дрожит. От холода? Наклоняется к ней и почти касается её губ своими. — Хорошо, — произносит Дафна шепотом, почему-то прикрывая глаза. — Ты мне доверяешь? — совсем тихий голос, его дыхание обжигает её кожу. — Да, — отвечает она, чувствуя, что тело становится ватным и каким-то тягучим, как расплавленный воск. Его поцелуй был коротким. Скользящим. Почти невесомым. Арей крепко прижал её к себе и телепортировал. *** — Не знаю я, где она, — сонно бормочет Варвара в трубку. — Эссиорх, я вообще-то сплю. Что? Он тоже, наверное, еще спит. Ладно. Сейчас. Девушка нехотя поднимается и шлепает босыми ногами по полу. Арея нигде нет. В квартире она была одна. Услышав об этом, Эссиорх на мгновение замолчал, потом коротко попрощался и повесил трубку. Варвара пожала плечами и вернулась под одеяло. Ей снилось море. *** Песчаный пляж был слишком пуст в это время суток. Волны мягко набегали на берег и отступали. Было тепло и спокойно вокруг. — Где мы? — спрашивает Дафна, ощущая, что с неё стягивают куртку. И очень кстати, девушка уже начала обливаться потом. — Не знаю, — отвечает Арей. — Это первое, что пришло мне на ум. — А если… — Тссс, — он прикладывает палец к её губам. — Молчи, я прошу тебя. Слова всё портят. И она замолкает, понимая, что он прав. Где-то за тучами угадывался одинокий, бледный диск луны. Шумели морские волны. Вдали возвышался нелепым гигантом маяк. На песке, прижавшись друг к другу, сидели мужчина и девушка. Порой он наклонялся к ней, чтобы поцеловать. Порой она что-то говорила, но тут же замолкала. Порой ветер шевелил её волосы, и они щекотали мужчине шею. Возможно, их ищут. Возможно, где-то там, за виднеющимися вдали горами кипит жизнь. Возможно, уже завтра они вынуждены будут вернуться в Москву. Но пока море пело им свою тоскливую песню, пока луна подглядывала за ними из-за туч, пока ветер ласково обдувал кожу, в этом огромном мире они были совершенно одни.