Ангел-хранитель для дьявола

Пью черно-белый кофе утром и перед сном. В центре твоих событий дуют мои ветра. Надо исправить время на циферблате, но… Стрелка — всего лишь символ верности и утрат. Мысли горят в зените, капают по щекам. Первым покинет битву твой сероглазый принц. И после слов: «Поверьте — Вот вам моя рука» Будешь стрелять под сердце, где-то на «раз, два, три». Чтобы опять забыться в тине хмельного сна В заводи откровений жадно глотаю ром. Мы не покинем время, время поглотит нас, Как мотыльков, что нынче мечутся над костром. От твоего: «Я знаю» снова бросает в дрожь, В белом неровном свете тают мои снега. Тихо смеешься: «Но ведь… жизнь — это тоже ложь.  Ну, так давайте просто, будем друг другу лгать». Саша Бест Листья падают, падают, падают… и не взлетают. Так и я не взлетаю бессчетное множество раз, Дождь скользит по стеклу, а под ним кто-то слезы глотает От ненужно — истертых, потрепанных временем фраз. Бесполезно — красивая осень внесла отпечаток… Ты так просишь, ну что ж, черкану для тебя некролог. Я с презреньем бросаю на землю тепло от перчаток, Завершая бессмысленно — длинный, злой монолог. В листопаде живет непонятная мне подоплека, Закурив, я желаю, чтоб дождь прекратил истерить. Вместе с дымом глотаю частицы пустого упрека И поэтому завтра бросаю тебя… и курить. Саша Бест Тонкие смуглые пальцы с вызывающе длинными ногтями коснулись широкой мозолистой ладони и легонько царапнули кожу. Меф поднял голову от конспектов, в которых уже битый час пытался разобрать свой собственный почерк, и встретился взглядом с льдисто-голубыми, почти прозрачными глазами. Прасковья полусидела, полулежала за столом напротив него и, отклонив голову влево, улыбалась. Ей нравилось находиться рядом с ним и наблюдать за тем, как он пытается постичь азы науки. Как беззвучно шевелятся, повторяя про себя текст, губы, как скользят по чернильным строчкам его глаза, как залегает между бровей складка, когда он задумчиво морщит лоб. В последнее время воспитанница Лигула стала гораздо терпимее и спокойнее. Пожары, наводнения и прочие стихийные бедствия на их этаже были теперь большой редкостью. Сама же несостоявшаяся королева мрака почти всё своё свободное время, благо его у неё было предостаточно, проводила в комнате Мефодия. Выгонять девушку Буслаев счел бестактным, а чуть позже поймал себя на мысли, что не имеет ничего против её присутствия. Пока он был в универе, Прасковья наводила в его холостяцком жилище порядок и порой даже пыталась приготовить ужин. Когда пожарные уехали в третий раз, девушка перестала пытаться, раз и навсегда решив, что еду можно телепортировать из ближайшего ресторана. Ей хотелось заботиться о Мефодии, хотелось заменить и вытеснить из его сердца Дафну. Впрочем, с этим всё оказалось труднее. Нет-нет, да попадались ей на глаза вещи бывшей владелицы комнаты, которые Меф почему-то запретил выбрасывать. Трудно было сказать, почему он не выбросил их сам. Порой Буслаев ловил себя на мысли, что всё еще надеется, что Даф вернется сюда. Впорхнет через распахнутое окно, сложит свои огромные крылья и прижмется к нему, теплая, раскрасневшаяся от ветра и такая родная. Мефодий ощущал себя кораблем, нет, не кораблем, скорее, маленькой лодочкой, которую порывы ветра швыряют от одного берега к другому. Прасковья нравилась ему хотя бы уже потому, что любила его так сильно, как только умела. Привыкнув к её постоянному вниманию, Буслаев уже не мог представить себе и дня без неё. Одновременно с этим, он всё чаще возвращался мыслями к Даф. Вспомнился момент, когда она объясняла ему, что такое любовь стража света. «Ты не понимаешь… это другое. Если ты разлюбишь меня или предашь, я умру. Не в каком-то там переносном смысле, а в самом, что ни на есть прямом…» «А ведь я предал её. Действительно, предал, — подумалось ему, когда он вновь вспомнил их встречу рядом с его институтом. - Предал, но ведь она осталась жива… Получается, не такая уж она и сильная, любовь стражей света? Или…» Ему вдруг пришло в голову, что пророчество о том, что если стража света предаст тот, кого он полюбит всем сердцем, то он умрет, не сбылось потому, что в сердце Даф появился кто-то еще. Меф злился, прогонял от себя мысли, что ему могли найти замену, но думал об этом почти всё время. Противно, когда ощущаешь себя предателем. Хуже, когда понимаешь, что и сам предан. Прасковья не могла не заметить его душевных терзаний, но и поделать с этим тоже ничего не могла. Она злилась, метала глазами молнии, но заставить его перестать думать об этой девчонке было не в ее власти. Оставалось просто терпеть. — М? — Меф озадаченно посмотрел на девушку. Судя по выражению его лица, мысли бывшего наследника мрака были сейчас где-то между пищеварительной системой полевых мышей и кровеносной системой рыб. Она не ответила, не могла, да и не хотела. В последнее время Прасковья научилась обходиться без рупора и изъяснялась всё больше жестами. Буслаев худо-бедно понимал её, хотя и не всегда верно. Сейчас девушка, ни на секунду не прекращая улыбаться, по-прежнему водила ногтями по его ладони, задевая порой крупные, огрубевшие мозоли. Ей нравилось напоминать ему о своем присутствии и вгонять в краску своим страстным, обжигающим взглядом. Меф одернул руку и, несколько раз моргнув, уставился в тетрадь. — Я должен это выучить. Завтра зачет, — пробормотал он, стараясь больше не смотреть на нее. Прасковья не обиделась. Просто немного сузила глаза, и единственная, слабо освещающая комнату лампочка, грустно мигнув, погасла. Меф фыркнул и, отодвинув от себя тетрадь, забарабанил пальцами по столешнице. — Получу завтра «незачет», — произнес он раздраженно. — Хочешь, чтобы мне пересдачу назначили? Девушка улыбнулась и забралась на стол, закинув ногу на ногу. Такие мелочи, как зачеты и экзамены волновали её мало. Когда ей хотелось обратить на себя его внимание, она могла использовать любые средства. Законные, и не очень. Длинные худощавые ноги, прикрытые только до середины бедра старой, растянутой футболкой Мефа, покачивались взад-вперед, привлекая к себе внимание. Лившийся из окна мягкий лунный свет освещал смуглое лицо, обнажившееся плечо и горящие голубые глаза. Меф вздохнул и поднялся на ноги. Нашарив на спинке стула свою куртку, он направился к двери. — Пойду готовиться в парк. Там хотя бы свет горит, и соблазнить меня никто не пытается, — буркнул он и взялся за дверную ручку. Да так и отскочил. Металл оказался раскаленным. Девушка скромно улыбнулась. Меф начинал злиться. — Ну чего ты хочешь? — раздраженно спросил он, возвращаясь к столу. Прасковья поманила его к себе пальцем, словно намереваясь сообщить что-то сугубо личное, но боялась, что их могут подслушать. Когда бывший наследник мрака сообразил, что его просто поймали на крючок, было уже поздно. Горячие губы уже коснулись его шеи и уха, обдавая кожу жарким дыханием. Где-то на глубине сознания мелькнула мысль, что нужно оттолкнуть девушку прямо сейчас, пока не произошло что-то непоправимое. Пока у него есть надежда, что Даф вернется. Он был уверен, что если не остановится сейчас, та единственная ниточка, что связывала его с Дафной, порвется, и он больше никогда не сможет вернуть её. Одновременно с этим, зажглась и другая мысль: прижать Прасковью к себе как можно крепче и забыть о бывшей девушке. Плохо соображая, что он делает, Меф рывком стянул её со стола, привлек к себе и поцеловал в губы. Горячо, яростно, грубо, стараясь причинить как можно больше боли и неприятных ощущений. Он злился на себя за свою слабость и срывал свою злость на Прасковье. Ему казалось, что если она увидит, что он злобное, отвратительное чудовище, то испугается и уйдет. Но он ошибался. Животную страсть девушка любила гораздо сильнее нежности. — Да уходи же ты! — прорычал Мефодий ей на ухо, когда она скользнула ладонями под его свитер. Девушка даже не подумала послушаться, и он только крепче прижал ее к себе, словно намереваясь задушить в объятиях. Свитер полетел на пол минуты через три, футболка, худо-бедно скрывающая её худощавое тело, еще через две. Стол обиженно скрипнул, когда на него не очень деликатно усадили девушку. Тетрадь слетела вниз и раскрылась. Из неё выпал какой-то белый листок, до которого никому не было дела. Порой бывает так, что человек, который погряз в болоте, начинает осознавать, что ему уже не протянут руку помощи. Он расслабляется и позволяет зловонной тине поглотить себя. Ему уже все равно. Он слишком устал бороться. Уже утром, когда Прасковья спала, кое-как прикрытая одеялом, Меф натянул на себя джинсы и выглянул в окно. Разбушевавшийся было ночью ветер, сейчас уже стих, но солнце даже и не помышляло выглянуть из своего убежища. Густые сизые тучи висели над Москвой, и в воздухе отчетливо пахло дождем. Неприятные мысли скользкими липкими щупальцами закрались в голову и протянули тощую, костлявую, до отвращения похожую на Мамзелькину, ручку прямо к сердцу. Зачет будет завален однозначно. Оставалось только разжалобить препода на скорую пересдачу. Но зачет сейчас почти не волновал Буслаева. Было что-то еще. Что-то тягуче-склизкое, омерзительное. Что-то, что заставляло испытывать его отвращение к самому себе. Он обернулся и посмотрел на спящую девушку. Имел ли он право пользоваться её любовью? Имел ли право вообще прикасаться к ней? А главное, кто он после этого? Взгляд упал на валяющуюся на полу тетрадь, и, наклонившись, чтобы подобрать её, Меф увидел прямоугольный листок бумаги. Взял в руки, перевернул. Яркий снимок. Море зелени, какая бывает не в Москве, а в Подмосковных лесах. К стволу колючей мохнатой ели прислонилась девушка. Весёлая, задумчиво смотрящая куда-то в сторону, и от того еще более привлекательная, она была похожа на лёгкий, невесомый одуванчик. «Прекрати, я не люблю фотографироваться!» — говорит Дафна, закрывая лицо руками. «Перестань, ну что за глупости, я ведь для себя… У меня почти нет твоих фотографий», — улыбается Мефодий, убирая от лица её руки. «И не надо! Фотографии заставляют человека вспоминать момент, который навсегда потерян. Он ушел в прошлое, канул в Лету. Думать о прошлом слишком часто вредно для будущего и тем более настоящего». «Не будь такой занудой», — смеется Меф и всё-таки ухитряется сделать снимок. «Зачем тебе смотреть на картинку, когда я, живая и настоящая, всегда рядом?» — уже почти сдавшись, интересуется она. «А вдруг мы когда-нибудь расстанемся?» — шутит Меф, целуя её в щеку. «Только, если ты разлюбишь меня», — на полном серьезе отвечает девушка. «А если ты меня?», — заинтересовался Буслаев. «Исключено. Я буду любить тебя вечно». Эти слова эхом пронеслись в его голове, что-то болезненно-остро сжало ему сердце, обожгло горло и отдалось сухостью во рту. Пальцы сами собой разорвали фотографию и швырнули клочки фотобумаги в угол. Буслаев сидел на полу, подпирая спиной ножку стола, обхватив голову руками и несильно раскачиваясь из стороны в сторону. Он ненавидел её. За то, что предал. За то, что все еще любил. Длинная ветвистая молния на миг разорвала небо на две неровные половины, грянул гром, и полился дождь. Тяжелые прозрачные капли разбивались о стекло вдребезги и сползали вниз. Их недолгая жизнь закончилась, так и не успев толком начаться. Так и по щеке бывшего наследника мрака ползла одинокая прозрачная капля. От бури на улице можно укрыться. От бури в душе — никогда. *** Когда, поплотнее закутавшись в халат и набравшись побольше смелости, Дафна все-таки появилась на пороге комнаты, Эссиорха, Улиты и Корнелия здесь уже не было. Арей сидел на стуле, по старой привычке закинув ноги на стол, и что-то пил из высокого непрозрачного бокала. По его лицу трудно было прочесть, о чем он думает, но в том, что мысли эти не были веселыми, сомневаться не приходилось. Скрипа двери мечник, казалось, не услышал. Он смотрел куда-то перед собой и был, судя по всему, очень далеко отсюда. Лишь, когда Дафна сделала шаг вперед, Арей, наконец-то, заметил её, и девушка в который раз ощутила на себе всю тяжесть его пронзительного взгляда. Ей стало неуютно, захотелось спрятаться, зарыть голову в песок. Мужчина не пошевелился. Он разглядывал девушку так пристально, словно подозревал в заговоре против правительства. — Подойди, — негромко, с хрипотцой произнес он, делая очередной глоток из бокала. Даф не двинулась с места. Слишком много власти было в его голосе. Командовать собой ему она никогда не позволит. Арей вскинул брови. — Я жду. Девушка, демонстративно скрестила на груди руки, всем своим видом демонстрируя, что она о нем думает, и куда ему следует пойти в таком случае. Мечник сузил глаза. Поставил бокал на стол. Откинулся на спинку стула так, что тот завис в воздухе на двух ножках. — Непослушная. Он замолчал, явно что-то обдумывая. Девушка по-прежнему стояла у стены, не шевелясь и не отводя от него взгляда. Что-то не так было в его движениях. Какая-то недобрая напряженность. — Она была такой же. Ну не насмешка ли это судьбы? — хмыкнул он. Даф нахмурилась. У неё появилось ощущение, что Арей пьян и несет какой-то бред. — Тоже бунтарка с лицом ангела. Чистая… Светлая… Настоящая… — голос его постепенно затихал, и окончания фразы девушка не сумела расслышать. Ей захотелось заставить его молчать. Даф показалось, что она стала свидетельницей минутной слабости… Услышала нечто очень личное, что не было предназначено для чужих ушей. — Знаешь… Порой, когда я смотрю на тебя… вижу её. В такие моменты мне хочется тебя убить. — Замолчите, — произнесла Дафна негромко. — Завтра вы будете жалеть об этих словах. — Завтра? — мечник усмехнулся. — Ты думаешь, я пьян? — А разве нет? Он не ответил. Вытащил буквально из воздуха бутылку с янтарной жидкостью, выдернул пробку зубами и наполнил свой бокал. «Медовуха», — определила для себя Даф. Ничего другого мужчина не признавал. Тем временем Арей сделал довольно внушительный глоток и произнес: — Иногда я жалею, что не обезглавил тебя в момент нашей первой встречи. Ты принесла мне только проблемы, Светлая. Ничего больше. Девушка понимала, что это говорит не он, а изрядная доля алкоголя в его крови, и на самом деле он так не думает, но все же ей стало обидно. Она отвернулась и крепко сжала дверную ручку, словно бы та могла придать ей сил. — Так сделайте это сейчас, — произнесла девушка. — Сможете решить все свои проблемы. Арей усмехнулся. — Ты предлагаешь мне убить тебя? — деловито поинтересовался он. — С чего бы? Даф не ответила, да ему и не требовался её ответ. Раненный волк кусает не потому что злой, а потому что ему больно. — Дай угадаю. Синьор-помидор не терял времени даром, пока ты спасала старого вояку? Нашел тебе замену? Нет-нет, молчи! Думаю, я знаю. Роковая и несравненная Прасковья? И как они? Дело движется к свадьбе? — Видимо, Варвара встретила вас не так, как вы планировали? — произнесла девушка тихо. — Что-то я не вижу её тут. Где она? Неужели ваша дочь не захотела вас видеть? Странно, правда? Судя по тому, как переменилось его лицо, Дафна поняла, что попала прямо в точку. Крепкие пальцы сжали бокал так, что он не выдержал и лопнул, расплескав медовуху прямо по столу и полу. Мечник встал на ноги. — Твоя одежда в ванной. Улита раздевала тебя, пока ты была без сознания. Не я. Не волнуйся. Даже пальцем не притронулся. Сейчас ты пойдешь, оденешься и исчезнешь из этого дома навсегда. Ты поняла меня? Даф пораженно захлопала ресницами. Его тон поразил её. Даже в прежние годы, когда он был еще бароном мрака, он не разговаривал с ней так… Как с прислугой, которая украла у господ драгоценности. Ощущая, что задета, девушка ничего не ответила и скрылась за дверью ванной комнаты. Мечник остался стоять на месте, не замечая, как липкая жидкость капает со стола прямо ему на ноги. Минут через пять хлопнула входная дверь, и только тогда он позволил себе отшвырнуть от себя стул с такой силой, что тот врезался в стену. Чуть позже к нему присоединился и стол, и разлетевшаяся вдребезги бутылка. Арей не злился. Он был в бешенстве. Самое противное, что эта девчонка оказалась права. Права во всем. Мужчина и не надеялся, что Варвара отнесется к известию о том, что он её отец, с большой радостью. И все же, в глубине души, ему хотелось, чтобы реакция девушки была иной. А что если хранитель оказался не прав, и Варвара не вернется? Что если это как раз тот единственный случай, когда девушка не сможет простить обиду и не захочет видеть его? Что если возвращение бывшего барона мрака в человеческий мир было напрасным? Арей опустился на диван и закрыл глаза. Он всегда был одиночкой. Именно одиночкой, которому никто не нужен. За всю его довольно долгую жизнь мечник редко где задерживался подолгу. Люди раздражали его. Чье-либо общество, кроме собственного, было ему противно. Эдем, с его участливыми стражами, которые пытаются всем помочь; Тартар, с его противными обитателями, которые мечтают воткнуть тебе в спину отравленный клинок; человеческий мир, где все лезут не в свое дело. Пожалуй, только в заточении на маяке ему было комфортно. Он мог сутками напролет смотреть на море и думать, думать, думать. В одиночестве плюсов гораздо больше, чем минусов. Как-то раз Улита спросила его: «Почему вы так спокойны? Это ж повеситься можно со скуки. Вокруг ни души. Тишь да гладь на многие километры вперед. Человеку нужен другой человек, чтобы можно было разделить одиночество, проблемы, радость, в конце концов. Эта ваша медовуха не приведет ни к чему хорошему». Тогда он вытащил изо рта тонкую кипарисовую веточку и ответил: «Люди — это намного более страшный яд, чем вино. На самом деле, человек одинок всегда. Просто об этом слишком много говорят. Пока он один, он может не бояться быть преданным». «А вы боитесь, что вас могут предать?» — поинтересовалась Улита. «Я? Нет». «Почему?» «Потому что меня уже предали. Теперь бояться нужно другим. Предать могу я сам». «Вы? Нет, вы не такой», — задумчиво произнесла ведьма. Ей не ответили. Тонкая веточка вновь очутилась в углу рта и, отвернувшись, мечник посмотрел на море. Теперь ему хотелось вернуться в то время счастливого неведения и одиночества. Время, когда он понимал, что остался один, и был уверен, что до конца его дней ничего не изменится. Слабая дрема сковала его сознание, и Арей на какое-то мгновение перестал размышлять. Когда он вновь открыл глаза, за окном почему-то было темно, а в квартире помимо него явно кто-то был. Мечник напрягся и встал, готовый встретить любых гостей без помощи оружия. Удар у него всегда был поставлен очень хорошо. Убить не убьет, но на пару счастливых минут отправит в небытие. Споткнувшись обо что-то, охнув и негромко выругавшись, в комнату вошла девушка. Откинула со лба длинную челку и посмотрела ему в глаза. — Ну и? Чего стоим-то? Веник в зубы и вперед! Я одна всё это убирать не буду, — заявила особа и шмыгнула носом, словно бы показывая, что настроена она категорично. — Варвара? — Именно так. Варвара, — заявила девушка. — Ни на что другое я не откликаюсь, и откликаться не буду. Надеюсь, все здесь это уяснили. Арей шагнул вперед и сгреб девушку в объятья своей медвежьей хваткой. Ему показалось, что он бредит, что она не настоящая и вот-вот растает. Варвара что-то проворчала и попыталась отстраниться. Потом неожиданно передумала и прижалась к нему посильнее. — Ты простила меня? — спросил он хриплым от волнения голосом. — Нет. Но я подумала, что мои вещи остались тут, а спать на улице холодно. Вот и пришла. Но не обольщайтесь, это всего на пару дней! — буркнула она. Арей кивнул и коснулся ладонью её волос. От девушки пахло дождем и осенними листьями. Он словно токсикоман вдыхал этот запах и гладил её по голове, как малое дитя. Варвара сопротивлялась для виду, но не сильно. Они оба знали, что никуда она отсюда не уйдет. Слишком долгое время отец и дочь провели порознь.