Миники

— Теперь, надеюсь, понятно. Надевая перчатку на руку, Шестой зевнул, завершая этим свой строгий монолог, почти переходящий в агрессивную ругань. Но он сдержался и гордился поэтому, что он так просто справился со своей обязанностью, даже особо не разоряясь на эмоции. Плюс ко всему результат — Рэн стоял смирно, как ровная спичка, опустив голову в пол, с мокрыми глазами, кивающий и на всё соглашающийся. Виноватый. Нечастое шмыганье умилило Скарамуччу, когда он обернулся от окна на эту маленькую дрожащую фигурку. Признаться, он очень уж не любил применять всякого рода физическое насилие к разным маленьким, розовощёким существам с большими глазами, и был очень рад тому, что не пришлось. — Понятно, — Рэн утёр нос. — Вот и славно. Главное не забудь потом хорошенько извиниться перед Ржавым. Ты его калекой сделал. — Не буду. — Что, прости? — Я не буду перед ним извиняться. Почему это я должен? Мама сказала, что всем, у кого длинный язык его…! Отвесив по надменному личику звонкую пощёчину, Скарамучча тихо зашипел от силы удара в ладони. Ребёнок пошатнулся и упал в направлении удара, прежде чем пробились из глаз слёзы и вырвался наружу из самой груди писк. Всё ещё ощущая, что имеет над отцом власть своим обаянием и жалостливым видом, Рэн закрыл лицо руками, заплакал погромче, отчасти натурально от боли, отчасти наигранно, чтоб разжалобить и сразу получить извинения. Но дверь громко захлопнулась, пуская по полу поток холодного сквозняка. Шестой уходил быстро. Сам знал, что если будет слышать эти несчастные всхлипы, то точно вернётся, чтоб делать всё, что ребёнку захочется, потому что природа ли это придумала, Бог ли, но любой родитель не способен без последствий и переживаний для души и себя же уйти от ребёнка. Чувство вины и беспомощности было смахнуто рукой с щеки, и он направился занять мысли делами. Рэн поплакал ещё немного, выслушал как тикают старые часы, проследил как кружится в воздухе пыль и решил, что ему срочно надо, чтобы кто-нибудь его пожалел. Дориан был так же обижен на него, виня в нерациональности решений (знал бы он ещё, что значит «нерациональность решений») и импульсивности (и это тоже), а потому идти просить у него ласковых слов не имело смысла. К матери пока он идти боялся… Оставалось не многое... — Нет представляешь, он меня ударил, так что я упал! Ни за что! — Эмоционально жестикулируя, Рэн уже пару раз сбивал с носа Дотторе очки, а тот, кажется, пропускал весь этот лепет мимо ушей, занятой своими делами. — Мда? Может было за что? — Вскрывая механическую запчасть, Доктор дёрнул ногой так, что ребёнок упал с его колен на пол. — Ай! — Он гневно посмотрел на него, потирая ушибленное место. — Подумай хорошо, Рэнэ. В последнее время у тебя с этим плохо, — Язвительно усмехаясь, мужчина медленно приподнял ногу и наступил носком ботинка на маленькую лодошку, вдавливая, как бычок тушит. — Ай-ай-ай! Да что ты?! Я маме скажу! — Закусив губу от боли, Рэн пытался вырвать свою руку, но делал только хуже. Не в силах был выдержать своего оскорбления, — Придурок! Дотторе, отпивая кофе, покачался на кресле, не переставая вдавливать его; посмотрел строго, высокомерно и очень жутко, тихо. Задумался над чем-то, а потом звякнул бляшкой ремня. — Пороть тебя надо почаще. Хотя бы раза два в день. — Да ты что сдурел?! Мне больно! — Рэн в подтверждение заплакал, но смотрел так же гневно, обидчиво. — Снимай-ка штаны, я тебя драть буду. А то тятеньке жалко, маменьке некогда. Рэн испуганно подтянул шорты. Он издали понимал, что отец его жалеет постоянно, не со всей силы бьёт, а Дотторе всё равно, это ясно, он и своего рад за милу душу отлупить. — Вот, лучше этим, — Мужчина встал с кресла, под еле слышное потрескивание суставов и писк, показал деревянную дрыну. А Рэна и след простыл, лишь дверь хлопнула. Доктор тихо посмеялся, но это слышали только стены. *** — Знаешь какое моё любимое врачебное правило? «Пациенту не нужен наркоз, если он связан». Серафим, и так ужасно чувствующий себя после морфина и не до конца соображающий, сжался от жуткого смеха Доктора. Он как-то подслушивал их с матерью сухую ссору, где Доктор раз за разом выкидывал фразочки вроде «А я сразу тебе предлагал — давай выскребу», «Да была бы моя воля — передушил, как кутят», отсылаясь, конечно, к ним, за что Розалина его и за волосы таскала и бранила… Так что основание по меньшей мере бояться этого загадочного, строгого мужчину, от которого (Фиме нравилось особенно) сильно пахло лекарствами, как в аптеках, где продают эти замечательные полусладкие полукислые витаминки было. Ничего больше не болело, но он смутно ощущал, что что-то не так. И как только Рэн с ним столько сидит? — Не смешно? Принимай работу, — Мужчина поднёс ему зеркало, не готовый сам к детским слезам, — Да ладно тебе… — Почему теперь я некрасивый? — Закрыв лицо руками, Серафим разрыдался, потому что теперь отражение серьёзно пугало его. — Ну можешь уебать Рэну, не знаю. Больше ничего не поделаешь. Нет, мы, конечно, можем отобрать глаз у мамы и вставить тебе… — Не надо! — Ребёнок закрыл глаз рукой, снова смотря в зеркало. Дотторе даже жаль его стало. — На вот, смотри, — Он протянул ему повязку на ленте, красивую, аккуратно обшитую, — Будешь пират. — Да?! — С восторгом воскликнул рыжий, примеряющий повязку. Вроде даже неплохо, а мысль о лихом пиратстве где-то и прельщала ему. Много ли пиратов с именем Серафим? — Чувствуешь себя как? — Дотторе поставил его на ноги, немного качающегося и всё ещё слёзного. — Нормально… — Пиздуй. *** Расстроенный и нервный Рэн прибежал к матери, захлопнул дверь и тут же припал к её юбке. — Мам, а папа с Дотторе меня побили, — Начал он ненавязчиво, но с явным требованием немедленно наказать. Мать не посмотрела на него, не сводя холодный взгляд с вечернего пейзажа. По глазам и растёртой туши он понял, что она плакала. — Дотторе сказал, он меня драть будет, а я считаю, что он не имеет права и вообще почему меня сегодня все обижают? Я что-ли им груша? А? Она с ним не говорила. В тишине комнаты было слышно как дрожит свеча. — Ты им скажи, чтоб они так не делали! Особенно Дотторе! — Ребёнок подёргал за юбку, чтоб на него обратили внимание. Тяжёлый, разочарованный и какой-то бездуховный взгляд матери заставил смутиться. Она смотрела на него молча, грубо, точно что-то пытаясь сказать. — Мам, ну ты чего? — Первый раз он видел, чтоб она так смотрела на него, но он уже знал, понял, что хуже, чем этот взгляд быть ничего не может и что в жизни теперь нынешней он допустить такого взгляда не должен. Она это сказала без слов. Страшное разочарование и строгость… Хуже, чем все ругательства и крики её молчаливое неодобрение, презрение. Он раньше не знал этого. А теперь понял, чтоб ещё больше раниться. Чтобы усвоить для себя новый урок жестокости, того насколько неизмеримым может быть таковое чувство. То, каким она должна быть. Он в миг узнал, что у него жестокость жалкая, мелкая, несерьёзная и даже смешная, взбалмошная, а жуткая только от того, что он ребёнок, а у матери она идеальная, страшная, полная, яркая — без границ, без сознания. Как идеал, как эталон отточенного чувства. Как-то, к чему надо стремиться. Женщина взяла его руку чуть ниже локтя и притянула к себе одним резким движением, так что он пошатнулся, зарываясь на секунду в её юбке, растерянный, не знающий, что делать. Никогда ранее она не обжигала его. (По царапинам на руках это было ещё больнее.) Так если бы била, то ладно, понятно, а это уже совсем издевательство. «Такое, каким оно и должно быть» — всё говорил её взгляд. От боли Рэн скривился, но слёзы, точно боясь, замерли в уголках глаз, задрожали, не текли. С резким криком он одёрнул руку, тряхнул ей. — Уйди. *** На ещё час его слёз, фальшивых, но очень хорошо слышных, никто не явился, даже горничные не разжалобились, видимо приказ получив тоже не трогать его. Хмуро поднимаясь с подушки, Рэн шмыгнул носом, задумчиво глядя в зеркало. Ну и что! Обидел он! Подумаешь без глаза, подумаешь не видит! Смутно он понимал, что нужно делать, дабы все сегодняшние проблемы решились — попросить прощения, вроде. Как тяжко… Рыжий ещё, наверное, тянуть будет, выёживаться… Да и не простит так сразу. Он бы не простил. Только если… Замечая спицу, должно быть оставленную Алёной на кресле после вязания, Рэн остановился на одной выдумке, которая оставляла ему одновременно и облегчение и страх. «Глаз за глаз» вспомнил он, как говорила мать когда-то, а он тогда не понял ещё о каких глазах речь. А тут вот оно что оказалось. По хитрой логической цепочке у него в голове, если выколоть себе глаз, то, стало быть, извиняться не надо. Пословица даже есть! В отражении его очи мерцали сапфирами, передавались радужкой, отражая тёплый, острый язык пламени свечи и были похожи на жидкое стекло. Ужасно жалко было ему своей красоты, которую он, в силу своего возраста, ещё не совсем осознал, как и ту огромную власть, идущую с ней в подарок, но дрожащие руки всё равно держали спицу у самого зрачка. Если так хочет мама… Оглушающий удар пришёлся в голову. Спица вылетела из рук, закатываясь под кровать, а Рэн сел на пол, больше от неожиданности и испуга. Тряпичный медведь, глаз-пуговица которого еле как держалась на непрочной нитке, лежал рядом, тоже приходя в шоке от столкновения с мальчиком. — Ай! — Что ты делаешь? Иногда Рэн находил сходства между своим братом и солнцем. Как минимум — он был светлым, рыжим, как максимум — в комнате становилось тепло и как-то благоговейно, когда он заглядывал за дверь, по обыкновению своему нагибаясь и скромно потупив милый взгляд в пол, шарпая ножкой и теребя пальцами рубашку. И правда было в нем что-то от ангелов, небесное, приятное… Может стоит задуматься о значении и своего имени? Может не просто так? Рэн скрывал, но от ямочек на щеках Серафима ему тоже хотелось улыбаться постоянно, но сейчас младший их не показывал, хмуро и обеспокоено смотря на него. — Да я… — Он замешкался, стушевался, неловко потупив голову вниз, — Фима… — А что с руками?! — Рыжий ужаснулся, опасливо хватая руки Рэна. — Мама злилась, — Заметно его голос становился всё тише. Тем более, что Серафим понимал за что она злилась и случайно показывал брату, как ему от этого больно и тошно, и страшно. Рыжий, рыжий… Не умея больше удержать на лице притворного недовольства и высокомерия, Фима, слёзный, растроганный, налетел на мальчика с объятьями и поцелуями, чуть не сбивая с ног это несчастное создание. — Глупый ты, Рэн, глупый! Глупые они все! — А у тебя болит? — Мальчик аккуратно протянул руку к лицу брата, в шоке от того, что наконец за этот день его пожалели, а главное кто? Тот, кого он и обидел. — Не — Прости меня… — Поддевая пальцами ленту повязки, Рэн отодвинул её, и, вздыхая с какой-то особой духовностью, присущей только маленьким людям, сгорающим от стыда, поцеловал его верхнее веко, впервые в жизни, должно быть, чувствуя к брату такую любовь. Может быть и раньше, тогда когда Рыжий, заходя в комнату и смиренно, с чувствами смотрел, как Рэн пытается чем-нибудь заниматься, и тогда последний тоже ощущал внутри это странное тепло, это тоже была любовь, но он не знал. И навряд ли ему нужно знать. «Мирись, мирись, мирись…» звенело на всю комнату, подтверждая нерушимую клятву на мизинцах.