Миники

Божья благодать за окном. Солнышко светит, холодное, но яркое; снег, который раскидывает с дорожек дворник рассыпается миллионами блёсток, переливаясь голубым и приятно розовым; скачут по сугробам тучные вороны, которых то и дело гоняет собака. Спокойно, тихо в доме, и лишь на улице иногда слышны совсем нетревожные разговоры. Под такую лепоту только спать. Обеденный сон он всегда полезен. А потому Скарамучча, разложившись на небольшом диванчике в кабинете как мог, миролюбиво посапывал, накрыв лицо книгой, за чтением которой и приснул. Дела сделал, поел, отдыхает… Отдыхает и не замечает острый, презрительный взгляд на себе. Держа ножницы от себя обеими руками, Рэн уже минут десять стоял над отцом, не сводя глаз, цельно устремлённых в него, собирался с мыслями, готовился. Дышать от предвкушения становилось тяжело, потели ладошки, отчего уже пахли металлом орудия убийства. Ладно, медлить нельзя. Стиснув зубы, мальчик заводит ножницы, чтоб удар был посильнее, готовится и… — Рэн! — А?! Что?! — Он в миг сворачивается. Громко шепчет заглянувшему в кабинет Серафиму и прижимает ножницы к груди. — Я с папой иду рыбу удить, пошли с нами? — Выйди отсюда! — Он требовательно топает ногой, понимая, что момент его счастья опять был потревожен и всякая попытка вновь приводит к провалу. И всё из-за Рыжего! Серафим в ту же секунду ускользает из поля зрения, виновато шарпая ножкой по полу. Щёки его наливаются кровью, а сам он сгорает от стыда. Он боится брата. Точнее сказать, боится ему не понравиться… Неоднократно он чувствовал его неоправданную нелюбовь к себе, неоднократно Рэн на него прикрикивал, брезгливо фыркал, смотрел свысока (а ведь ему такому маленькому трудно свысока смотреть), разыгрывал жестоко. Он же младший, всё-таки (если, конечно, пять минут это разница в возрасте). Хотя вот Дори почему-то к нему такого отношения не имел — и обнимет, и пожалеет, и поиграет. Ему папа объяснил, что Рэн просто «ёжик», а потому он умилялся с него, иногда даже с колких выражений, как это делали многие взрослые, которым слышать доводилось, как ребёнок ругается или шалит. Все его вздохи и крики казались ему смешными, забавными, однако иногда он хотел видеть от него ласки, но тут же ловил на себя взгляд, полный холода и какого-то отречения. В любом случае поплакав под кроватью от обиды, он мог снова пытаться, пытаться и пытаться, надеясь, что в будущем всё исправится. Не долгое мешканье и шуршание за дверью прекратилось, на секунду застывая в мёртвой тишине. Фима отлетел от двери, когда она резко распахнулась. — Ладно, пошли, — Рассержено Рэн громко топал по ступенькам вниз, отворачиваясь от улыбки Серафима, — К чёрту! Алёна! Сколько вариаций произношения было у этого имени. Обычно оно звучало по дому громким, визгливым голосом, сердитым — Алёна! Завяжи мне шнурки!; реже — расстроенным, слёзным, истеричным — Алёна! Ну скажи маменьке, что это не я взял!; ещё реже, почти никогда — сладким, тёплым, тянущимся — Алё-ё-ёна… А покатай на спине. А ляг со мной. А спой пе-е-есенку… И неважно от того, как это произносилось, Алёна, девушка лет шестнадцати-семнадцати, тонкая, румяная, с щёчками, с усталыми, но живыми, мокрыми глазами, прибывающая в доме в роле няньки только потому, что мать её когда-то работала здесь, тут же вздрагивала, отрывалась от всех дел и спешила исполнить «просьбу». — Принеси мне пальто! — И ты честно-честно пойдёшь с нами?! — Фима скатился по периллу за братом. — А что? — Ох, здорово! Я научу тебя, как сажать червя на крючок! — Фу! *** Рыбалка закончилась плохо. Не то чтобы Рэн совсем не умел с удочкой обращаться, и вроде даже справлялся с тем, чтобы вытянуть две первые рыбы, но потом, почему-то, в момент разорившийся меж братьями ссоры, он резко потерял все свои навыки и… Как-то так получилось, случайно или не совсем, или совсем не случайно, но крючок оказался не в рыбе, а в глазу у брата. — Ситуация сложная… — Дотторе пару раз постучал пальцем по шприцу, отмеряя нужное количество морфия. — Ситуация… — Объяснялся Аякс, пожимая плечами и растерянно смотря в глаза Розалине, — Извини, не уследил. Ну поссорились немного. Мальчишки же. Я не думал, что так… Женщина нервно причитала, сидя у кушетки, не забывая использовать фразу «я же говорила!», после каждой брани. Серафим только жалобно хныкал, сжимая пальцы матери в руке и не видя ничего то ли из-за слёз, то ли из-за боли, постепенно угасающей от вколотого морфия. Он чувствовал, что все взволнованы, что мать злится, но злится не на него, а оттого было даже приятно. Слыша, как она шепчет ему не бояться, жалеет, гладит по голове, а потом хмурит брови и огрызается на виновато стоящего рядом Чаилда — приятно. Однако папу жалко немного. И Рэну достанется, наверное… Его рядом он не замечал. А потом и вовсе уснул, очень глубоко, так что даже чувствовать перестаёшь. — Да ладно тебе, сейчас всё сделаю, — Крайне, даже неприлично для такой ситуации спокойно, Дотторе разложил свои звенящие, блестящие инструменты и натянул перчатки, — Щуку ловили? — О боже, я не смогу смотреть… — Розалина пошатнулась на стуле, прикладывая руку к горячему лбу. — Очень глубоко застрял. Хорошо, что сами не стали трогать… Да уведи ты эту дуру! Не хватало, чтоб она мне тут тоже завалилась! Дело шло к ночи. А Рэн всё так же сидел на краю кровати, сложив руки и потупив голову вниз. Тревога не покидала ни на секунду. Он боялся выйти из комнаты. Пытаясь найти оправдания, он провёл в мыслях весь вечер, но ни в одной не нашёл того, почему он не прав, да и стыда тоже не было. Не пуская к себе в комнату нянек, он всё прислушивался к шагам за дверью, боясь услышать быстрый, гневный стук каблуков или тяжёлый топот мужских ботинок. Упал лицом в подушку, утёр наровящиеся налиться слёзы с глаз. Чу! Знакомый голос. Отец не спит. Порозовевшее от волнения ушко прижалось к стене (что, впрочем, было бессмысленно, ведь рядом с его комнатой нет ни одного кабинета, где могли бы беседовать его родители), изо всех сил прислушалось, но доходили лишь отдалённые звуки знакомых тембров. Рэн вздохнул, вновь утирая лицо. — Спешу напомнить, что всё это время Вы были в сладком сне! Дрёма напала! — Сделав круг по комнате, Розалина раздражённо махнула руками. Конфликт проснулся сам, на ровном месте, как раз когда бы надо уже уложиться в постели. — Ах, я не могу поспать в свободную минуту, потому что Вы не в силах втроём уследить хотя бы за собой! Что же делала ты? — Скарамучча сделал такой же поспешный круг за ней. Уснул в спокойном, скучающем доме — проснулся в балагане. Он только глаза продрал, а ему сразу в лицо, что «так и так, вот какая беда, теперь не видит на левую сторону». — Что ты от меня хочешь?! Дотторе сделал всё, что можно было сделать. Думаешь я не переживала за своего ребёнка? Хотя бы когда ты спал… Но сейчас это уже не важно, — Его претензии казались Восьмой не просто глупыми, но оскорбительными. Как смеет он указывать ей… — Травма совместима с жизнью. Давай просто… — Да Бог с ней, с травмой! Плевать я хотел на ваши «травмы»! Ты мне скажи лучше, кто это сделал, а? Женщина отвела взгляд. Голос её стих, смягчился. Что он хочет? Что требует? Чтоб она обвиняла одного своего ребёнка в пользу другого? Ему же не понять этого. Никогда, никому из них не понять того, что чувствует её сердце в такие моменты. — Рэн… — Я даже не удивляюсь! Никто не удивляется! — Шестой презрительно фыркнул; резким движением столкнул со стола стопку книг и те, с грохотом упали на пол, только накалив атмосферу. — Что ты нагоняешь? Он же не специально. — Вот как! А Аякс мне сказал, что намеренно. И Дотторе отвечал, как хирург, что так загнать «случайно» было невозможно, — Он выждал паузу, слушая её неловкое, битое молчание. Ресницы у неё дрожали, глаза бегали, а губы сохли, сжимались. Так ему это нравилось — и что нервничает, и что изводится, стыдится, что ей плохо, — Я к тому веду, Роза, милая, что воспитатель из тебя никудышный, раз ты даже банальную дисциплину привить не можешь. Что дисциплина! Шутка ли, что ты, похоже, поощряешь его мразотское поведение по отношению ко всему. — Никакая он тебе не мразь. — Я не так сказал. Кхым. Неважно. Ладно. Давай остынем… Я тоже не прав. Ведь ты его уже, разумеется, наказала, а потому… — Нет. — Что «нет»? — Я и слова ему не скажу против. — Ах, точно! Ты же растишь себе ручную гниду! Забыл, прости. А я хочу вырастить достойного человека с принципами, поэтому, увы и ах, вынужден откланиться! Мне нужно объяснить маленькому господину, почему не хорошо калечить своих родственников. Молчи! Я — отец. Он хлопнул дверью так, что свалился подсвечник и дрогнули огни других свечей. Розалина вздохнула. Вздох этот получился рваным, словно баржа плывёт по порогам, тяжёлым. Голова болела, хотя с утра она не пила (возможно именно поэтому и болела). — Отец он! — Проговорила она себе под нос, усмехаясь и падая, наконец, в кресло. Что делать? ***