твои шрамы такие..

Каждый раз после тяжкой рабочей недели, пускай абсолютно все и знали, что у Босса Портовой мафии выходных не бывает, а у Осаму, наоборот, вся неделя будто из них состоит, их рутина была однообразной. Это было традицией. В субботу Дазай оставался на работе ровно до 20:38, и после этого — выходил из здания, а в воскресенье никогда не приходил. Как-то раз Ацуши, наблюдавший за этим явлением три недели подряд обратился с недоумением к Рампо, который ещё чудом не убежал домой. «А куда он уходит?», — Ацуши немного хмурится, заглядывая в чужие глаза, на что Рампо приподнимает брови и поворачивается в сторону захлопнувшейся несколько секунд назад двери и пожимает плечами. «Он уходит расслабляться», — и больше никаких подробностей, потому что старший погрузился с головой в какой-то кроссворд. Первой мыслью был бар, второй — какой-то спорт и лишь в новый понедельник, когда Дазай, помятый и недовольный, снова пришёл на работу, и по его словам до Накаджимы наконец дошла одна мысль. Девушка. Он уходит к девушке или девушкам, чтобы снять стресс через постель — и уши тигра уже были красными, словно их подожгли. Он уже не смог избавиться от постыдных мыслей и только когда его одернули, он посмотрел на Осаму напуганными глазами, словно его снова кто-то разыграл. Если бы это была девушка. Работники одного из отелей, больших отелей близко к берегу океана, знали, что каждую неделю на ночь с субботы на воскресенье одну из комнат с большой двуспальной кроватью бронирует один и тот же человек. Он всегда звонит с самого утра, а приходит около девяти часов вечера, берёт ключи и мило улыбается. Он выглядит как обычный папаша дочки — немного потрёпанный, в халате, но весьма опрятный. Мори Огай всегда предпочитал одну и ту же комнату на высоком этаже, и со временем её просто начали бронировать для него по умолчанию и все были этим довольны. Спустя примерно полчаса после него приходил юноша в светло-бежевом пальто, справшивал, на каком этаже находится эта комната и очаровательно улыбался, уходя к лифту. Так, что все девушки за стойкой регистрации и без неё были готовы повеситься ему на шею и визжать о том, что она — та самая, с которой он сможет построить свою жизнь счастливо и с ним даже раньше старались знакомиться, но имя он не называл, и тут же старался ускользнуть подальше от чужих глаз. К половине десятого часа вечером они уже были в одной комнате. Мори часто уходил в ванную и делал там что-то до десяти часов, а Осаму в это время разматывал бинты и пел, чтобы заглушить эту гнетущую тишину. Бинты он разматывал только потому что Мори очень не любил, даже ненавидел, когда его партнёр был в чём-то лишнем. Бинты всегда были лишними, их никогда не любили, и поэтому вместе с пальто они отправлялись куда подальше, а Дазай заваливался на спину, закидывал ногу на ногу и ждал, когда из ванны выйдет старший мужчина. Иногда он проверял карманы на наличие презервативов и чужой халат на всё остальное — и всё оказывалось рядом с ним, на постели, он разбирал коробочки и разглядывал, оценивал, смотрел. После того, как выходил Мори — шёл он, но в отличии от мафиози он не закутывался в халат, после того как помоется и времени это в целом занимало в разы меньше, а когда он возвращался к кровати, там уже лежал довольный мужчина на животе, скрестив ноги в воздухе. Халат едва прикрывал его ягодицы, почти что показывал сокровенное. То, к чему всегда тянулся чистый и довольный Осаму, пытался сжать и схватить, и каждый раз добивался своего, размещаясь на чужих бёдрах. Он садился, задирал ткань и со всей силы шлепал чужие ягодицы и те розовели всего за пару секунд, а от Огая слышался непонятный звук недовольства, каждый раз одинаковый. Можно было бы и уже привыкнуть к этому. Каждый раз они уделяли много времени прелюдии. Целовались, иногда даже просто сидели и смотрели друг на друга, и только это могло их завести — от развратных мыслей и воспоминаний, которые успели скопиться в голове за годы их «отношений», член довольно легко начинал твердеть и вставать, и оба они этого не стеснялись. Наверное, это их и привлекало, объединяло, тянуло друг к другу, и они вновь сближались. Руки тянулись ниже, выше, вели по всему телу, иногда щекотали, но Осаму мог только кривиться от этой щекотки, а в отместку ничего не сделать — потому что Мори, черт возьми, не боится. Огай целовал чужие уши, шептал туда разные пошлости, сжимал в руках бёдра и шлепал их, проводил кончиками пальцев по груди, «ненарочно» задевая соски, от чего по чужому телу пробегали не мурашки, а целые слоны. Осаму, в свою очередь, клал руку на чужое горло и на самое основание бёдра, сжимал кисти и говорил о чём-то так долго, пока старший не войдёт в состояние, когда в глазах почти что темнеет от недостатка кислорода, а потом отпускал совсем ненадолго и только для того, чтобы схватит опять с ещё большей силой, заставляя босса млеть в его руках. Неизменно, «верхним» в любом их сексе был именно Осаму, и именно он занимался растяжкой и смазкой чужого ануса. Заставив чуть ли не силой встать Мори раком, он натягивал нейлоновую перчатку, которая всегда лежала в карманах брюк «на всякий случай». Лежала почему-то только по субботам. Из небольшой упаковки смазки выдавливалось немного жижи на пальцы, и это тоже было частью прелюдии, но в этот раз Мори почти ничего и не мог сделать — только выгибаться, подставляя зад, и стонать, повернув голову. Глаза слезились, а с губ срывались всякие глупости, но это не было глупо и не убивало настрой, а это главное. А дальше — вариативность. Мори всегда был доминирующим, пускай ему и жутко нравилось, когда его вдавливают в постель, сжимая шею, наклонившись сверху, но вёл и доминировал именно он. Они часто отыгрывали сцены «изнасилований», когда Огая зажимали около стены, будто не давая выбора, но всем руководил именно он и они оба это знали. Они знали границы и не пресекали их, знали болевой порог, знали сколько времени и что нужно партнёру, чтобы он кончил. Они знали друг друга наизусть, и поэтому они были идеальными партнёрами. Сегодня Осаму снова буквально прижал старшего к полу, выбил из него всё дерьмо так, что задница была красной, а на задней стороне шеи не было ни единого живого места. Руки, плечи, спина — всё в укусах, засосах, и хорошо что у Огая длинные волосы, которые прикроют всё, что не прикроет одежда. Следы от чужих ногтей у него на теле, всё было — и после этого они сменили позицию, оказавшись на кровати. Колени мужчины натерлись и он долго хмуро думал, пока в его руках был чужой мокрый член, а Осаму сидел рядом и тихонько поскуливал от каждого слишком верного движения на нём. Благо, решение принято — и теперь они лицом друг к другу, и нужно смотреть в глаза. Мори теперь тоже может оставлять следы, царапаться и целовать, и на ближайшее время они вновь заняты — но кто знает, как долго?

Долго.

Скоро рассвет, небо уже начинает заливаться нежным голубым цветом на самом краю. Там, где видно из окна их номера, если немного высунуться и посмотреть налево. На часах чуть больше половины шестого, постель мокрая и измятая, да и сами действующие лица не выглядят так, будто только вышли из салона - у Огая вместо волос на голове настоящее воронье гнездо, которое он тихонько старается распутать после чужих стараний. Поверх многочисленных шрамов на теле Осаму видны засосы, глубокие укусы, от которых даже и синяки могут остаться - хотя такое для него слишком, для Мори тоже было слишком в какой-то момент. Месть. О, как запутались волосы! Он был даже готов позвать Элис, чтобы та помогла, но сейчас совсем не до этого. Время. Звенит будильник на часах Огая, когда он, спустя три неудачные попытки распутывания волос, лежит под одеялом и смотрит в стенку. Разглядывает узор обоев, а сам пальцем выводит его на спине Дазая, мыча себе под нос старую классическую мелодию, которую слышал недавно в театре. Он не хочет ничего говорить, когда на руке вибрируют часы, а Осаму, разлепив недовольные глаза, без слов сползает с кровати и потягивается, прихватив с собой до мусорки завязанный презерватив и перчатку. Пора одеваться и идти домой. Тяжело вздыхая и закутываясь в одеяло, Мори отключает гаджет и смотрит печальными глазами за Осаму. Следит, зная, что тот не останется, и не желая, чтобы тот оставался. Зная, что ему тоже нужно одеваться, чтобы вернуться домой вовремя, он встаёт и потягивается. Спина хрустит. Что-то внутри у него тоскует, хочет лишь обычного обращения к себе, как к человеку и не более, но что же получается? Он натягивает трусы в комнате, где около противоположной стенки перематывает шею и недовольно щупает вспухшие следы от ногтей Осаму, и он знает, что увидит эту картину снова через неделю. Он видел такую же неделю назад, и две, и месяц, и год назад - каждый раз, одно и то же время, и они уже практически и не говорят друг с другом. Только помогают расслабиться и уходят каждый в свою жизнь, забывая на неделю о том, что они делали в постели. И это то, как всё должно быть. Это правильно, когда ты босс мафии, встречать рассвет одному и правильно не иметь отношений с врагом и предателем, которому желают смерти почти все. Это правильно. Но почему тогда так тяжело?