pourquoi tu fais ça?

      купальни встречают густым паром и еле уловимым влажным запахом сандала и цветущей вишни. раньше подобная обжитость повергла бы в шок всех, кто знает фэн синя достаточно близко, но с недавних пор ещё не высохшие мокрые следы регулярно появляются на мраморных полах купален и дворца, петляют по коридорам и неизменно уводят в спальню, к широкой постели. всегда заправленной чистыми простынями с лёгким душком сирени и ещё чего-то. фэн синь не разбирается.       в этот раз мокрые дорожки не уводят прочь из горячих источников, напротив — на кушетке, которую фэн синь теперь никогда не игнорирует, чинно складывая на ней грязные одеяния, уже лежит аккуратная стопка вещей. иногда кажется, что они не успевают пачкаться, прежде чем их отправляют в стирку.       до того, как пальцы берутся за пояс, фэн синь закрывает глаза. такова договорённость, которую он не смеет игнорировать. наловчившись снимать мудрёную одежду с закрытыми глазами, теперь фэн синь мог с уверенностью сказать, что, отправь его кто на тысячу лет назад, непременно бы помогал с облачением его высочества и в трудные времена, когда они остались только вдвоём, не позволил бы ему расхаживать в виде, в котором видел его все лета скитаний после ухода му цина.       — слишком долго, владыка наньян.       голос, перемешанный с плотным паром, будто навеянный им, вырывает из мыслей так неожиданно, что фэн синь вздрагивает, и последнее, что отделяет его от погружения в источник, — лента, обнимающая волосы, — падает к его ногам. не удосужившись её поднять, он тяжело ступает к воде, где его уже ждут.       — задумался, извини.       фэн синь уверен, что размытая бледная тень, привидением мелькающая в дальнем углу купальни, милостиво машет рукой, мол, извинения приняты. и затем, опомнившись и усомнившись, что её поняли, подаёт голос:       — мгм. как задание? тебя не было девять дней.       — так ты считал?       в ответ ему еле слышно хмыкают — настолько незаметно, что можно спутать с неаккуратным вздохом, рассеявшимся под сводами купальни.       вода расступается неохотно, жадно облизывая бёдра и живот, и после долгих скитаний по пустыне под жалящим солнцем не приносит облегчения. фэн синь медленно проводит ладонью по воде, ища ниточку духовной энергии, и, едва чувствует пальцами прохладный поток, поворачивается и следует за ним, пока ему в бедро не упирается ступня. тогда он чуть приподнимает уголки губ, и дымка скрадывает его улыбку, как если бы она была миражом.       фэн синь останавливается и ждёт — не двигается, не дышит, не опускается на колени, как делал несколько раз до этого и после получал пяткой в грудь, и самому ему от этого неуютно. но когда-то давно он принял правила игры и теперь не имеет права жаловаться.       неподвижно стоять приходится недолго — ступня движется выше и придавливает полувставший член. фэн синь обречённо вздыхает, стоически выдерживая провокацию, но колени грозят подвести, и он, честно, прижал бы, как в первый раз, когда…       когда ничего не получилось, потому что он был дураком.       рядом всплёскивает, и тёплая мокрая ладонь застенчиво ложится на шею, массируя за ухом. ласка эта ожидаемая — так начинается каждый раз, когда фэн синю позволяют быть занеженным, — но он всё равно чуть вздрагивает, не от неожиданности и не от чувств, а скорее по привычке. быть уязвимым, лишённым возможности видеть и контролировать для него уже давно не в новинку, хотя иррациональный страх, граничащий с возбуждением, до сих пор затягивает узел в животе.       рука мягко проходится по волосам, ушам и шее, задерживаясь на груди до неприличия долго. короткие ноготки царапают, тянут и не оставляют шанса сохранить рассудок, когда выкручивают сосок и отдают его в плен мягких губ и горячего языка, способного посоревноваться с кипящей водой, обнимающей бёдра.       ласка кажется невесомой, призрачной, как морок, насланный сандаловой дымкой, и кажется, что стоит приоткрыть глаза, как он рассеется, не оставив никакого напоминания о произошедшем под каменными сводами. эфемерная нежность дурманит; несдержанный полувздох-полустон предательски срывается с губ, и фэн синь сам не верит, что его голос способен звучать так жалостливо и тонко, будто он молит. молит сделать хоть что-то с его возбуждением, любовью, жадностью и страстью, склубившимися в сердце и разрывающими его.       тонкие губы задумчиво замирают, прежде чем спуститься ниже и очертить языком напряжённый пресс, прикусить тазовые косточки, слизать с пшеничной кожи испарину. дрожь прокатывается по телу, перемешиваясь со страхом надуманности и возбуждением. горячий, неровный выдох в пах электризует воздух и чуть не вышибает из фэн синя душу и способность стоять на ногах. колени неловко подгибаются, и он уходит под воду почти с головой, но его подхватывают и прижимают к обнажённой груди.       раньше фэн синь бы не подумал, что способен стыдливо прятать голову в сгибе шеи и вздрагивать от лёгких прикосновений к пояснице и бёдрам, как невинная девица. он надеялся, что будет вести, доводить до исступления, заставлять стонать и двигаться навстречу, но в его жизни появился му цин, который перевернул всё с ног на голову.       и несмотря на то, что фэн синь никогда не был принимающей стороной, его каждый раз доводят до состояния, когда он вот-вот готов приглашающе раздвинуть ноги для единственного человека, способного довести его до состояния опьянения. без вина, без слов и взглядов, только касаясь руками и языком.       на подбородок ложатся пальцы и несильно сжимают, приподнимая голову и заставляя оторваться от тонкой шеи. в момент, когда губ касаются в целомудренном поцелуе, в фэн сине перегорает, взрывается тысячами фейерверков.       он действительно любит целоваться с му цином.       с того самого дня, как они впервые оказались в купальне вместе и му цин позволил зацеловать себя, прежде чем оттолкнул.       но теперь, фэн синь уверен, его никто отталкивать не будет. теперь ему известно, что му цин с ума сходит по незатейливым касаниям губами, чаще сухим и ломким, чем мокрым и жарким; что фэн синь может променять своё зрение на страстную ночь; что му цин очень стесняется, когда на него смотрят, и не выдерживает тяжёлого тёмного взгляда.       ещё фэн синь знает, что можно приоткрыть глаза, чтобы подглядеть за распаренным и заведённым му цином, но важно сделать так, чтобы дрожь ресниц не выдала нарушителя, иначе его тут же оставят, напоследок хлопнув тяжёлой дверью.       пока губы лениво касаются губ, перемещаясь от одного уголка к другому, фэн синь не замечает, как его подтягивают выше. в конце концов, он возвышается над му цином и целует уже сам, настойчиво, мокро, вылизывая рот и обхватывая талию. так, как нравится ему самому.       — му цин.       чужое имя соскальзывает с губ само по себе, в мимолётный перерыв между поцелуями, и фэн синь сам не знает, зачем. под ним вздрагивают и в следующий момент прижимаются губами к уху, выдыхая короткое:       — смотри.       фэн синь смотрит. он открывает глаза, чуть щурится, но быстро привыкает к мягкому приглушённому свету и смотрит-смотрит-смотрит, как трогательно краснеют уголки глаз, поджимаются опухшие губы и подрагивают ресницы. глаза му цина подёргиваются дымкой, и он выглядит как загипнотизированный, когда обвивает шею руками, не разрывая зрительного контакта, и снова соединяет их губы в сухом поцелуе, простом касании. по его шее, плечам и щекам ползут стыдливые пятна, придавая и без того распаренному виду больше распущенности, открытости.       по меркам фэн синя, они смотрят друг на друга вечность, но на самом деле несколько мимолётных мгновений — и после му цин прячет взгляд за подрагивающими ресницами. впалые, еле тронутые румянцем щёки, острые скулы и милая морщинка, залёгшая меж бровей — фэн синь готов прямо сейчас съехать умом и стать самым-верным-последователем, как хуа чэн. броситься в пучины обожания, преклонить колени и никогда не вставать, целуя острые коленки и молочные бёдра, повторять как в бреду самые нелепые молитвы.       му цин целует так сосредоточенно и серьёзно, будто в уме сочиняет поэму или составляет стратегию по захвату очередного демона. пальцы перебирают пряди, проходятся по плечам, оставляя ямки-полумесяцы от коротких ногтей, обхватывают лицо, ложатся на щёки — и хаотичность, скорость их блужданий никак не вяжется с целомудрием, степенностью и размеренностью, пронизывающими поцелуй.       шея затекает, а губы начинают неметь, когда фэн синь ложится грудью на грудь, позволяет обнять себя крепче и прижимается к паху му цина, устраиваясь между бёдер. когда член проезжается по разгорячённой коже, в лопатки предупреждающе впиваются ногти, и губы ловят чёткое:       — не в воде.       — разумеется.       после первого опыта близости в воде му цин строго-настрого запретил повторяться, лишил фэн синя шанса на эксперименты и заставил довольствоваться постелью. милования не в счёт — если они в пределах их дворца и можно без свидетелей добраться до спальни.       фэн синь на пробу двигает бёдрами, когда му цин обхватывает его ногами за талию и прижимает к себе так сильно, что между ними не остаётся свободного пространства. с тонких губ срывается мягкий вздох.       движения, скованные и оттого неторопливые, чуть мутят и вздымают воду вокруг, и мелкие волны лениво плещутся, пригреваясь на распаренных плечах. му цин, разрешив фэн синю открыть глаза, сам на него практически не смотрит — вместо этого, обнимая за плечи, передаёт тонким, едва уловимым потоком духовную энергию, залечивая потёртые колени, незначительные ранки на спине и руках, до этого неприятно покалывающие от горячей воды.       — спасибо, — тёплым выдохом в губы. любовным почти признанием в сердце. фэн синя действительно когда-нибудь погубит его глупая верность.       на головках выступают капли предсемени, тут же растворяясь в воде, и дыхание тяжелеет и распаляется все больше. до тех пор, пока на затылок фэн синю не ложится узкая бледная ладонь, а лоб не встречается со лбом. так, соприкасаясь носами, они замирают на несколько мгновений, пока с губ не падает синхронное:       — пора.       фэн синь подхватывает ношу — драгоценную, неповторимую, — и тяжело вылезает из воды, чертит за собой ручьи по пути к покоям, чуть не поскальзываясь.       и, как только колени упираются в кровать, как хрустальную статуэтку опускает му цина на край. оглаживает плечи, любуется: распаренной кожей, тяжёлыми влажными прядями, липнущими к лицу, шее, груди. ловит нетерпеливый вздох губами; чувствует, как сердце тяжело бухает о рёбра, стоит му цину поднять на него осоловевший взгляд.       фэн синь снимает с бортика собственное ханьфу, промакивает впадинки острых ключиц, шею; ведёт по груди, обводит по кругу соски, обтирает лопатки и поясницу. раздвигает бёдра и собирает скользящие капли языком, закручивая на коже причудливые узоры. му цин над ним кривится в отвращении, но расставляет ноги шире. приглашает.       и фэн синь не дурак отказываться. впервые, может, без слов и ужимок открывает рот, обхватывает головку и с громким чмоканьем насаживается на член. выбивает задушенный стон и вторит ему, посылая по стволу вибрации. он бы сказал, что ему нравится отсасывать, но только в этом нет ничего такого — кроме, разве что, потерявшего связь с миром му цина. но это точно стоит потёртых коленей, онемевших губ и боли в челюсти.       фэн синь невольно давится, когда член толкается в горло, и пытается отшатнуться. не получается: его удерживают на месте за шею, не дают отстраниться, лишь немного выпустить член изо рта, чтобы восстановить дыхание через нос и не захлебнуться слюнями.       перед глазами все плывёт, вспыхивает яркими красками и темнеет, пока воздух неровными порциями разрывает лёгкие.       — повторяй за мной, — тихо говорит му цин, щелкая пальцами на ухо.       и дышит. через нос, медленно и глубоко, не отводя взгляда. такой спокойный, почти равнодушный — разве что лихорадочный румянец выдаёт, что ему нравится рот фэн синя. такому, честно, не повиноваться нельзя.       с каждым надрывным вздохом круги, застилавшие взгляд, рассеиваются и заменяются звёздами в глазах му цина. яркими, чёткими, невообразимо слепящими. фэн синь завороженно кивает и расслабляет горло, пропускает глубже — так, как хочет не он, но так, как ему прикажут.       му цин не издевается, как это бывает обычно, а мягко давит на голову и оттягивает за волосы. задаёт темп медленный, но заставляет утыкаться носом в лобок. и фэн синю бы посмеяться от щекотки волосков, но уголки губ растянуты и немного саднят. так доказывают, что он старается.       — такой старательный, — вторит его мыслям голос му цина. надломившийся, хрипловатый, чуть не свистящий от удовольствия, — пускай.       рука выпутывается из волос, ласково проводит по щеке и очерчивает растянутые вокруг члена губы. фэн синь с трудом понимает, что от него хотят.       — пускай, — повторённое, падает в гулкую тишину и теряется.       фэн синь его не слышит, только плотнее смыкает губы и прижимается языком к головке, слизывая выступающие капли. над ним дико шипят, маскируя полустон, и отдирают за волосы. боль немного отрезвляет, и наваждение нехотя спадает. с прошлым хлюпом он выпускает член изо рта и слышит шумный выдох. уголки губ неконтролируемо приподнимаются.       растирая колени, фэн синь неловко заползает на кровать и нарочито бессильно падает на му цина, вдавливая того в простыни, за что сразу получает тычок под рёбра. ему хочется пошутить, приподнять игриво брови — но веселье разбивается о морозный взгляд напротив. такой, что немеют и руки, и ноги, и всё немеет в ожидании очередного психа, глупой громкой ссоры.       но му цин молчит, упорно, долго. не кричит, но смотрит въедливо, будто решает, будет ли продолжение. думает что-то, и в глазах его крутится неразрешимая головоломка, которую он сам же и придумал. губы пару раз размыкаются, готовые сказать ответ — и смыкаются снова.       разочарованный, фэн синь приподнимается на локтях, неловко чешет шею и отстраняется, напоследок прижавшись губами к плечу.       — душа моя, сразу бы сказал, что тебе не… не хочется.       получается обидчиво и ранимо — так, как фэн синь пытается никогда не говорить. думает, его засмеют, затопчут ехидством и не поленятся напоминать, что он кобель, только на сношения годный.       но му цин не смеётся, более того — будто пропускает слова мимо ушей, хватает за запястье и тянет назад. молча вдавливает в грудь, прижимает к неспокойно стучащему сердцу. то отбивает мантру: «дай мне время. я волнуюсь. дай мне собраться, ещё немного».       и фэн синь покорно ждёт, обмякая. му цин нервно обнимает его, — прижимает что есть мочи, согнутыми пальцами больно впивается в предплечья и не даёт сдвинуться с места. фэн синь мягко касается губами груди, и сердце на мгновение замирает, после чего ускоряет свой бег. стучит-стучит-стучит, пока му цин с трудом расцепляет губы.       — п-позволь… м-мне…       что угодно на свете, думает фэн синь. что угодно, лишь бы не заикался и не трясся так, будто сейчас в обморок грохнется.       — что я м-могу для т-тебя сделать?       — чт… что ты опять себе надумал? — фэн синя зло пихают в грудь, когда он нависает сверху, — ты мне ничего не должен за это.       и му цин под ним напрягается, как от удара, хотя лицо кривится совсем немного — истерично, если знать его достаточно хорошо. и фэн синь меняет тон, пока не рвануло:       — хорошо, душа моя, хорошо, всё, как пожелаешь. точнее, как пожелаю я… да, в общем. ложись на подушки. быстрее, не трясись ты так!       и командный тон приводит му цина в себя: он хмыкает и дёргает головой, хлещет волосами по лицу, но отползает на подушки, аккуратно ложится — скованно, зажато, пряча опавший член. фэн синь глубоко вдыхает: у самого не стоит уже, и страсти схлынули, но теперь закончить означает только нарваться на скандал.       и он терпеливо подползает ближе, разгибает негнущиеся муциновы колени. улыбается уголками губ, когда ловит загруженный тёмный взгляд, и плещет масло на пальцы, смазывая себя и растирая по бледной коже.       — выпрями ноги, детка. сожми бёдра, — проверяет, просовывая ладонь меж ног, — да, вот так, хорошо.       му цин под ним расслабляется достаточно, чтобы раскинуть руки в стороны и откинуться на подушки. как бог, единственный в мире достойный тысяч и тысяч храмов, изящный и недосягаемый. такой, что целовать-кусать-трахать, перед этим положив весь мир к его ногам и облизав их, оглаживая языком каждый палец и каждую венку.       когда толстый член протискивается меж бёдер, фэн синь задерживает дыхание. экстренно тушит пожар, застилающий глаза, и с кривой усмешкой думает о том, что с му цином он всегда как слепой. его обхватывают хорошо, бёдрами плотно прижимая с двух сторон. внутри, конечно, приятнее, но.       но беззащитный взгляд му цина, его дрожащие от напряжения ноги и пошедшая стыдливыми пятнами грудь не менее хороши. да, столь же прекрасны.       и трахая му цина в бёдра, фэн синь снова хмелеет. в этот раз в голову ударяет нежность такой силы, что остаётся только покусывать щиколотки и икры в попытках выпустить хотя бы часть накопившегося томления.       му цин же под ним тяжело и медленно дышит, сверкая глазами, кусает руки и — о боже — сосёт пальцы, обхватывая тонкими губами костяшки и неловко втягивая щёки. фэн синь готов спустить в этот момент. он трётся о член му цина, и они синхронно вздрагивают на особо удачном толчке, снова возбуждённые.       — детка, растяни себя.       — дай масло.       — а мне кажется, тебе оно не нуж…       его больно бьют пяткой в грудь, выбивая воздух, и фэн синь отшатывается. хочется огрызнуться или согнуть пополам, переломив в пояснице, но гнев тонет в бездонных глазах, затопленных чернотой такой плотной, что черновод бы позавидовал. сгорает в румянце на высоких скулах.       бутылёк передается из рук в руки, согревается, и масло жирно разливается по длинным пальцам, падая на простыни и оставляя тёмные пятна. не отстираются.       фэн синь с сожалением отрывается от бёдер, тяжело падая рядом. му цин не любит, когда он пялится во время прелюдий, и пару раз бил за это коленкой в нос. потом они дрались, целовались и трахались, а на следующее утро продолжали махать кулаками. и ничего такого спустя столько лет в этом нет, но фэн синю пока не хочется разбивать себе лицо.       му цин раскрывается неохотно: быть слабым не любит, но принимать член — очень даже. острые коленки разводятся медленно, скованно, и смазанные пальцы быстро юркают между. чтобы никто не успел разглядеть.       лежать просто так скучно — фэн синь накручивает на пальцы пряди смоляных волос, оттягивает, целует, вдыхает. на самом же деле специально наклоняется ближе к чужому лицу, чтобы поймать момент.       увидел один раз, случайно, когда му цин был в хорошем настроении и разрешил посмотреть. так вот, момент.       можно не видеть, как тонкие пальцы кружат по входу и нервно давят, заставляют расслабляться. можно не видеть, как фаланга среднего с усилием погружается внутрь; как растягивается задница, блестящая от смазки, принимая второй и третий пальцы. можно не видеть, с каким старанием му цин выкручивает запястье, загоняя в себя до костяшек.       но. его лицо напряжено, а губы сжаты в тонкую линию, когда он только примеряется и уговаривает себя расслабить мышцы.       но. он морщится, когда проталкивает первую фалангу, и хватает фэн синя за предплечье. по его груди и шее расползаются красные пятна.       но. каждый раз, добавляя палец, он вздрагивает и круглит губы в немой «о». любимой «о» фэн синя, к слову.       и, наконец, когда му цин бьёт себе по простате, его подбрасывает, и он жмурится до пятен перед глазами, шипит сквозь зубы «блядство» и зло царапает фэнсиневы грудь и руки.       вот такой он, этот момент. и фэн синь ловит его жадно, одержимо, облизывая взглядом лицо, в чёрных зрачках видит, как пальцы появляются и исчезают, обхватываемые тугими мышцами; в милой «о» различает, как хорошо му цин старается, готовя себя для него.       чёрт возьми, фэн синь так любит его.       и когда короткие ногти больно впиваются в грудь, а глаза — чёртовы пропасти, — смотрят так глубоко, в голове щёлкает с протяжным: «теперь можно».       он дёргает за бледное запястье, вырывая пальцы, наспех втискивает член в му цина и стонет, низко и хрипло, от того, как ему правильно. под ним закатывают глаза и сжимают подушку: не любят, когда лицом к лицу, но молчат. стыдно попросить, может.       — тугой. красивый, — неосознанно падает с губ, и му цин кривится, закрывая глаза рукой. подбородок его дрожит, и на тонкой шее вздуваются вены, напрягаясь, чтобы не проронить ни звука, — и гордый.       теснота и жар плавят мозги не хуже извержения вулкана. у фэн синя вся кровь отливает к члену, и он еле держится, чтобы не кончить, как только головку обидчиво всасывает внутрь вместо бесцеремонно выдернутых пальцев. снизу слышатся удовлетворённые вздохи.       они не спешат. мерно покачиваясь, фэн синь не отводит взгляда от раскрасневшегося лица и думает, что вознесётся ещё раз. и ещё. и ещё столько, сколько они будут делить постель.       потому что быть в му цине за гранью реальности. жарко, туго, влажно — крышу сносит медленно и методично с каждым стоном, с мельчайшей судорогой поджатых пальцев ног. она кренится и трещит, когда по раскрашенным румянцем щекам катятся слёзы. складывается домиком, когда му цин на глубоком толчке всхлипывает и сжимается так замечательно-сладко, что хочется выть.       и фэн синь воет. он утыкается в шею распластанного под ним бога, стонет утробно, срываясь на хрип, и вгоняет до конца, звонко шлёпая бёдрами о ягодицы. его трясёт, когда он кончается как личность и с такой силой прижимается и сжимает му цина, что тому приходится царапаться и пихаться, выплёвывая проклятья.       но фэн синь чувствует, как живот пачкается в чужом семени, и устало улыбается, упираясь подбородком в часто вздымающуюся грудь.       — тебе понравилось, детка? — голос сиплый, но ресницы хлопают невинно, будто не было ничего за гранью поцелуев.       — з-заткнись, придурок. неси обратно в купальни.       твёрдо встречая взгляд, ещё затуманенный слезами наслаждения, фэн синь приподнимается и мягко целует му цина в лоб, висок, нос и губы — лёгкими, едва уловимыми касаниями; мягко выскальзывает и под тихий вздох подхватывает на руки занеженное тело, медленно и аккуратно ступая в остывшие купальни.       — я люблю тебя, душа моя.       — я знаю, — сопровождается закатыванием глаз и покашливанием; добавляется тихо, — я тоже.