Самовозгорание

Стелла так ни о чем и не узнала. Они телепортировались на Солярию сразу после допроса, прокрались в свою комнату и упали на кровать прямо в превращении. Она вся была липкой и уставшей после Андроса, но небольшая передышка в подсознании от ТБ помогла хоть немного собраться. Не пачкай кровать, иди мойся. Блум нехотя поднялась, издавая уставший стон, но уснуть чистой и правда было бы гораздо лучше, и она повиновалась. Прошаркав до ванной, она щелкнула выключателем, и загорелся яркий белый светильник под потолком. Ванная комната была большой, и Блум сразу же, стоило показаться себе в зеркале, почувствовала тревогу. Много места. Небезопасно. Да я тебя умоляю. Но она только сделала короткий шажок прочь, чтобы не видеть отражения, и замерла в дверях, переводя дыхание. Ты серьезно? Ладно, давай включим другой свет. Над раковиной были две дополнительных лампы, которые висели там как раз ради зеркала — это было отличное здоровенное зеркало, в которое можно было разглядеть себя почти в полный рост, если отойти подальше, и которого Блум очень стеснялась, потому что видела слишком много себя. Она старалась не смотреть в него — всклокоченная, потная и с жирным блеском на лице после невеселого приключения. Светильники загорелись, когда она щелкнула выключатель рядом. Затем, медленно прокравшись обратно, выключила верхний свет. Стало лучше. Рассеяное приглушенное освещение, усиленное зеркалом, показывало достаточно, чтобы она не чувствовала себя посреди подиума, но и не получила премию Дарвина за самую глупую смерть в душе, подскользнувшись на мочалке. Превращение закружилось вокруг мелкими блестками и осело на пол, а Блум осталась в купальнике. «Пакет» — рассеяно вспомнила она, обнаружив его на себе. Она отклеила от купальника скотч и небрежно бросила все подобранное из рюкзака на кресло, неподалеку от входа в ванную с той стороны. Затем наконец облегченно закрыла дверь и щелкнула задвижкой. Она одна. Здесь никого нет. Никто не войдет. Она тяжело вздохнула, принимаясь стягивать лямки купальника и стараясь слишком себя не разглядывать. Волосы были какие-то гадкие после соленой воды, кожа стянутая, а в трусах еще и откуда-то взялись мелкие камушки и ниточки водорослей. Блум в растеряности обнаружила их, спустив купальник к коленкам. Вот за что я не люблю море. Она переступила ногами, отодвигая его в сторону ногой. А еще от нее пахло тухлятиной и мертвой рыбой, и Блум знала, стоит ей включить воду, как запах станет в два раза ярче. Но она не предусмотрела, что прежде, чем окажется под душем, придется пересечь огромную ванну. А там зеркало. Да ладно тебе, это просто ты! Вот уж кого стесняться. Но Блум отвернула голову и быстро перебежала до душевой, закрывая прозрачную кабинку. Вода полилась по щелчку пальцев сверху, и Блум сморщилась, чувствуя усиливающееся амбре Андроса. Голову она помыла без проблем, с удовольствием вдыхая запах своего шампуня с цветочной отдушкой. А вот с остальным возникли проблемы. Она выдавила гель для душа и даже размазала по плечам, как вдруг уставшее сознание переклинило, когда она заново заметила свое голое тело. Это все еще мы. Но Блум уже окаменела, вперившись взглядом в плитку под ногами. «А если… А если он сейчас смотрит?..» Бля, кто? «Он. Если… Если Даркар мог наблюдать за мной, почему не может он…» Горячие струи воды с брызгами разбивались о голову, медленно стекая по спине и исчезая в стоке, но Блум не могла моргнуть, теряя связь с реальностью. Эй, ну… Ну не надо, ну-ка дыши, сейчас удар хватит, кто нас будет спасать за закрытой дверью ванны? Блум не ответила, не в силах пошевелиться. Тело стало будто в тысячу раз тяжелее, руки бессильно висели по бокам. Плачь. «Что?» Я вижу, ты хочешь плакать, если тебе будет от этого легче — заплачь. «Нет, я не… — она судорожно вздохнула, поняв, что все это время стояла, задержав дыхание. — Я не буду, я же не…» Ты «не», а теперь плачь. Блум прижала руку к лицу, зажимая рвущиеся изо рта всхлипы. Пена с рук попала в рот, и на языке стало горько. Блум медленно сползла по кафелю на пол, рвано всхлипывая, прижимаясь грудью к коленям. Вода сверху смешивалась с горячими слезами на щеках, а разбивающие об пол остывшие в падении брызги вызывали неприятную волну мурашек. Себя было жалко. Ничего. Мы его найдем и самого трахнем. Шваброй. Раз сто, чтобы сидеть не мог. «ТБ, — Блум подавилась смешком, но он смешался с общим потоком хриплых рыданий. — ТБ, ну что за глупость?» Ну, а какого хуя? Какое право он имел нас трогать? Я его лично кастрирую и заставлю собственное яйцо сожрать. «Ну перестань, — она снова через силу вздохнула. — Боже, он ведь меня трогал». Тело вдруг со всей яркостью вспомнило, где он касался ее, отзываясь лепестками мысленных ожогов на бедрах и лице. Она медленно поднялась, сквозь резкую темноту в глазах нашла гель для душа и нервно уставилась на каплю, падающую в руку. Затем плюнула на это и стиснула баночку всеми пальцами, выливая содержимое прямо на голову. Ей нужно было смыть очень много. Баночка выскочила из скользких ослабевших рук, падая на пол, и она принялась растирать холодный гель по всему телу, чувствуя подступающее истерическое желание отмыться. Память подбрасывала моменты в пещере — металл на запястьях и щиколотках, лед на коленях, его ладонь на лбу, кончик кинжала на животе, настойчивые пальцы между ног. Блум принялась остервенело чесать предплечья, обмыливая руки друг другом, но это не помогало, и она стала скоблить ногтями по животу, оставляя красные полосы на коже. Тихо-тихо-тихо! ТБ перехватила ее руки, и Блум прижалась лбом к стенке душевой, содрогаясь от нового приступа рыданий. Под пеной, которую она уже смыла с себя, не было видно ступней, а слив не справлялся с потоком воды. Чш-ш-ш, все хорошо. «А если он снова достанет меня?» — мысленно ее всхлип звучал так же сдавленно, как и снаружи, хотя ТБ предпочла, чтобы она кричала в голос, давая волю эмоциям. Но она снова думала о тех, кто мог услышать, а не о себе. Мы оторвем ему лицо. «Он сильнее» — она снова принялась растирать пену, но теперь на ногах, не осмеливаясь просунуть руки между. Он кто? Господь бог? Не увидела нимба. Станем еще сильнее него. «ТБ». Она вдруг тихо вскрикнула, особенно больно полоснув ногтями, хотя те были очень короткие. Чш-ш-ш. ТБ мягко оттеснила ее от контроля, и пальцы перестали впиваться в мыльные скользкие бедра. «Мне так плохо» — Блум всхлипнула, зажмуриваясь. От долгих рыданий болела голова, начинали щипать кровоподтеки, которые она оставила на руках и животе. Она стояла под душем, чувствуя себя абсолютно беспомощной. Чш-ш-ш. Все хорошо. Тебя больше никто не обидит. Я с тобой. Хорошо? Вместе мы все решим. Блум судорожно кивнула, и ее собственные руки начали медленно смывать мыло друг с друга. ТБ осторожно провела по шее, поднимая голову и подставляя заплаканное лицо струям воды, и сделала похолоднее, остужая опухшие щеки. Опустилась ниже, омывая ключицы, затем плечи, освобождая нежную кожу от пены. «ТБ…» — Блум растерянно открыла глаза, когда та провела руками по груди, опускаясь ниже к животу. Растопырив пальцы, нежно обвела косточки таза. Смотри, какие мы красивые. Блум всхлипнула снова, но не отвернулась, глядя, как ТБ приподнимает их грудь, и та сминается, меняя форму. «Ты чего? — спросила она испуганно, когда кончики пальцев едва задели оформившиеся под прохладными струями соски, а затем опустились ниже, поглаживая живот, приближаясь к лобку. — Ты же не хочешь… ТБ?» Но она уже омыла кожу на границе с рыжими прядками, поливая с ладоней на ноги. Руки заскользили по бокам, за спину, сжимая мягкую попку, затем обвели ладонями бедра изнутри. Блум испуганно вздрогнула, когда пальцы коснулись половых губ. «ТБ, нельзя, — она попыталась сопротивляться, но не смогла оттеснить допельгангера в сторону, и та проникла внутрь, проводя рукой вдоль промежности. Блум задрожала от стыда и страха. — Нет, ТБ, это… Это мерзко… А если он сейчас видит это?» Придумав себе все сама, Блум почувствовала чье-то незримое присутствие. «ТБ» — всхлинула она снова, чувствуя, как та расставляет ноги шире. Она начинала чувствовала первые оттенки удовольствия от осторожного поглаживания собственных пальцев, скользкого мыла, прохладной воды, и от этого смущаясь еще сильнее. Ничей взгляд не может сделать нас мерзкой. Если он смотрит, то это он отвратительный вуайерист-насильник, а не мы. Я твоя часть и я люблю себя. И не дам причинять боль, даже если ты хочешь себе ее причинить. ТБ обхватила их руками, обнимая, и Блум закрыла глаза, растворяясь в этом ощущении. Что ж, если ТБ была создана, чтобы любить Блум вместо нее самой, она готова была принять это. Вытирайся. Она на самом деле смыла всю пену, пока Блум казалось, что та пытается соблазнить ее собой же, и теперь тянулась за полотенцем. «Отнеси меня?» Ага, а еще чего? Я теперь все буду за тебя делать? — ТБ усмехнулась, промакивая волосы, и Блум неуверенно переняла у нее контроль, вытирая капли с рук и лица. Когда она вышла, завернутая в полотенце, пар вырвался в спальню, и Блум почувствовала, насколько в ванной было теплее. В кровать давай, простынешь. И волосы посуши. «Не хочу» — Блум капризно сморщилась, едва касаясь шевелюры пальцами и та перестала быть такой мокрой, чтобы вода стекала по спине. Она натянула трусы, совсем не соблазнительные, обычные хлопковые трусы, еще и с веселенькими цветочками. Сверху пижамные штаны и кофту, но без цветочков — редкий для ее размера и возраста комплект был с Сейлор Мун. Блум пригладила ткань на груди, разглядывая чередующиеся медальоны Лунной Призмы, талисман волшебной ручки и бегущих белых зайчиков на розовом фоне. Она вздохнула и залезла в кровать, собираясь уснуть. Она встала в такую рань сегодня, а сейчас уже наступил поздний вечер, пока она таскалась по Андросу. Кстати об Андросе. «Никуда больше не полезу, не волнуйся». Я и не волнуюсь. Ты серьезно ошибаешься, если думаешь, что мы общаемся только словами. Я чувствую твои состояния. Вот чем опять у тебя башка забита, а? «Да просто думаю. Это ведь так странно, — Блум перевернулась на бок. — Что мы опять встречаем злодея, который был на Домино». Да, подозрительно часто. «Трикс то ли дети, то ли реинкарнации Прародительниц, Даркар мог быть моим родственником, Валтор их ученик… Господи, я так рада, что этим теперь заниматься не мне, а взрослым обученным магам» — она уткнулись носом в подушку, закрывая глаза. На Андросе члены Совета рассказали ей, кто такой Валтор, и чем знамениты он и его метка, поэтому ее страх теперь подкреплялся знанием. Могущественный маг, лучший ученик ТДВ, он был достаточно самоуверен, чтобы выйти лично против Команды Света. Это же его и погубило, он проиграл, и его отправили на Омегу. Как ни странно, в падении Домино он повинен не был, пусть и напал в числе первых, стоило Трем Древним Ведьмам, эдаким матерям их темномагического кружка, дать команду. Целью было вытащить из дворца королевскую семью и выпить из них все силы, став величайшими магами, вершителями судеб и угнетателями измерения. Этим Трикс и занимались по наказу своих прототипов, когда охотились за кольцом Стеллы, а затем за Блум — искали Огонь Дракона. У самого Валтора, как ТБ ни уточняла, не было известно, какая была сила, но его могущество не оставляло сомнений. Блум теперь к тому же было ясно, откуда у него как будто бы проскальзывало что-то личное в издевательствах над ней, но что было не ясно, так это почему Фарагонда опять рассказала только половину правды. На первом году она посчитала, что ей, Блум, хватит Трёх Древних Ведьм, на втором добавился Даркар, выскочивший как черт из табакерки, теперь вот Валтор. Блум могла поклясться, что учись она в Алфее больше трёх лет, оказалось бы, что были ещё участники, просто директриса Алфеи про них опять «забыла» до момента, пока те не вступят в игру. «Она так хочет защитить меня или подставить? Знай я про Валтора хоть толику того, что мне рассказал Шадаран, я бы его за километр облетала!» Так уж за километр? «Но я точно знала бы, что связываться с ним опасно». Благодаря ее знаниям на русалках удалось опознать метку Валтора, которую он любил ставить ещё до падения Домино, но секрет магического эффекта был хорошо защищён самим Валтором, никогда не распространяющимся на эту тему, и хитровыдроченной техникой вязи, не оставлявшей узлов. А учитывая, что метку он придумал, когда Даркар уже был в союзе, влияния костлявого феникса нельзя было не предположить. Да выклянчил наверняка у Даркара, а теперь ходит петухом, какой я молодец, какая у меня мощная магия и моржовый хер. Блум выдавила улыбку и закрыла глаза, пытаясь заснуть, но мысли все время возвращались к событиям сегодняшнего дня. Забудь, просто забудь. Если он мертв — это никогда больше не повторится, если он жив, то мы ещё натянем ему глаз на жопу. Блум боязно перевернулась на спину, пытаясь пристроиться поудобнее, но теперь темнота, казавшаяся спасением от самой себя, пугала. Вон тот дальний угол — очень темный. А вдруг там кто-то стоит и смотрит на нее? Блум почти разглядела мужской силуэт, когда ТБ выбросила из-под одеяла руку, и огненный шар величиной с кулак разбился о стену на той стороне. «ТБ!» Блум подпрыгнула в кровати, но импровизированный шарик сам погас, не оставив ни огня, ни копоти. Там никого нет, видишь? «Не делай так, я чувствую себя шизофреничкой, когда ты пытаешься проверить мои фантазии» — но она облегченно выдохнула, укладываясь обратно. Впрочем, стоило ей закрыть глаза, а воспоминанию об озарившейся светом комнате истаять, как все вокруг снова начало казаться враждебным. Темные пятна становились ещё темнее за закрытыми глазами, редкие скрипы за окном — шагами около кровати, плечи и шею, торчавшие из-под одеяла, обхватывали невидимые руки. Последний раз она испытывала такой суеверный ужас, когда назло маме посмотрела ужастик, ходила днём веселая, думая, что пронесло, а потом ночью чуть не умерла от страха и напросилась спать к родителям. Это только твое воображение. ТБ пыталась увещевать ее, но безрезультатно. Блум пропиталась своими пугающими фантазиями как подушка, на которую они легли спать с мокрой головой. Липкий сковывающий тело страх проникал под кожу, стискивая сердце. «Страшно». Блять, ну я же с тобой. «Тебя нет здесь в прямом смысле» — прошептала Блум про себя, и ТБ поняла, что так они никогда не уснут. Хост вздохнуть лишний раз боялась, в ужасе ожидая, когда над ней нависнет оскаленное лицо, а в шею вцепится рука в бархатной перчатке. Ясно, я поняла. Вызванивай конфетную фабрику, скажи, что нам нужны все вишнёвые леденцы, какие у них есть. «Что?» — дрожащим даже про себя голосом спросила Блум, и ТБ пришлось расшифровать. Скаю звони, скажи, что мы сейчас приедем! «Нет, ТБ, мы не можем просто так приехать к Скаю посреди ночи и потребовать жалеть меня» — возразила Блум неуверенно, но ТБ хлопнула в ладоши, включая свет и частично разгоняя страх вместе с тенями. Была ещё не менее пугающая темнота за окном. Послушай-ка вот что. Ты сейчас в состоянии несостояния и нуждаешься в утешении кого-то более физичного, чем я. Это должен быть тот, кто не будет задавать вопросов сейчас, не устроит нам церебральный секс после, с кем у тебя устойчивая эмоциональная связь. И плюс не каждый будет рад видеть тебя в час ночи и держать за ручку, пока не уснешь. Это могла бы быть Стелла… Блум только открыла рот, чтобы воспротивиться, но ТБ закончила сама. Но ты не хочешь грузить ее, потому что думаешь, что у нее и своих проблем сейчас хватает. Будешь всю ночь винить себя. Вернуться сейчас на Землю к маме? Блум молча продолжила слушать, поняв, что ТБ и правда хорошо понимает ее ход мыслей. Можно, но с мамой ты в около-ссоре, а потом от нее ещё и не отобьешься. А даже если ты и доверишься рассказать все про сегодня, в чем я сомневаюсь, у нее ещё от прошлых наших приключений не отлегло от сердца. Незаконченное изнасилование истерзанную материнскую душу точно не залечит. Папа дай бог, если не на смене. Остальные Винкс? Вы не так близки. Остаётся Скай. «Но…» Он наш парень, ты ему доверяешь, позволяешь себе быть слабой, когда он рядом. К нему можно вломиться посреди ночи со слезами на глазах. Если скажешь, что не готова рассказать, он ничего не спросит. С ним можно плакать и всю ночь пролежать рядом. Ты ведь ему доверяешь? «Да, но… — Блум закусила губу, мысленно представляя себе это. Его и правда можно будет обнимать, и тогда темнота не будет такой страшной. Рядом с ним безопасно. — Но разве я могу его грузить своими проблемами?» А для чего он у тебя тогда вообще? На балу с ним танцевать? В горе и в радости, вся хуйня. Собирайся. Блум и сама не поняла, как спустила ноги на пол и потянулась к телефону. *** Когда раздается телефонный звонок, Скай уже почти спит. — Ты в Фонтане? Можно я приеду? — спрашивает она дрожащим голосом после короткого приветствия, и он замирает. — Да, я пока что здесь… Что случилось? — ему заранее страшно. С ней произошло столько за последний год, что его начинает трясти только от одной этой жалобной интонации потерявшегося в незнакомом городе ребенка. — Ты в порядке? Ты не ранена? Все хорошо со Стеллой? — Можно я просто приеду? — спрашивает она уже другим тоном, начиная сомневаться, стоило ли звонить, и он спешно отвечает. — Да, да, конечно, когда тебя ждать? — Я… Я под дверью. Схватившись за голову, он идёт открывать, пытаясь понять, достаточно ли прилично выглядит комната, чтобы она здесь оказалась, и параллельно натягивает футболку и штаны, чтобы ее удар не хватил при виде полуголого принца. Взгляд цепляется за небрежно брошенные джинсы на спинке стула, но это ладно. Она стоит под дверью с таким видом, будто провела в коридоре минимум ночь — волосы всклокочены, выражение лица испуганное, превращение искрится… Превращение? — Боже, Блум, что случилось? Ты сражалась? — он протягивает руки, собираясь ощупать ее на предмет повреждений, а затем обнять, но она вдруг напряжённо замирает и чуть отклоняется назад, как будто ей неприятны прикосновения. Боже. — Блум? — спрашивает он в растерянности, и она поднимает на него глаза. Красные. — Блум?! — он начинает паниковать, но она вдруг делает резкий шаг вперёд и бросается ему на шею, пряча лицо на плече. Она точно плачет. — Малыш. Над ухом раздается всхлип, он закрывает дверь, затем прижимает ее к себе, гладит по спине. — Расскажи, что случилось. Расскажи мне. Трясет головой. Ясно. Значит, не сейчас. Он целует ее в кусочек плеча, торчащего из-под пижамы. Стоп, пижама? Он удивлённо замечает, что она уже не в превращении, а стоит босиком в комплекте из штанов и кофты с какими-то незнакомыми ему рисунками: медальон, розовая ручка и кто-то похожий на Кико, но белого цвета. Вот почему она превратилась — чтобы не переодеваться. Что заставило ее покинуть собственную кровать посреди ночи? И как она прошла контроль на входе в такое время? Кто сегодня дежурит? Милдред и Джереми? Они ее знают, могли пропустить. Хотя она же фея, что ей за сложность заколдовать младшекурсников. На ней нет бюстгальтера. Он это понимает, когда она прижимается всем телом, судорожно всхлипывая, и мягкая грудь трется об него. Через тонкую ткань футболки он прекрасно все чувствует. О чем ты только думаешь в такой момент. — Все хорошо. Блум, — он хотел бы ее отодвинуть хоть немного, но это, во-первых, жестоко, во-вторых, бесполезно. Она ищет у него защиты, обхватив за шею с такой силой, будто от этого зависит ее жизнь, и отцепить ее сейчас будет сложнее, чем оседлать дикого дракона. Он знает. — Блум, я с тобой, малыш, не плачь. Она кивает, затем на секунду отстраняется, прекращая всхлипывать, чтобы взглянуть мокрыми голубыми глазами в лицо и присесть. Присесть? Она ловко запрыгивает на него, обхватывая ногами, и он забывает как дышать. Ясно. Она уже на грани отчаяния. Его милая, невинная Блум, краснеющая от робких поцелуев, имеющих мало что общего с теми, каких хотел он, запрыгнула сверху, обхватывая его бедрами. Ее приходится держать за спину, хотя очень неудобно и хочется пониже. Ей тоже неудобно. Она ерзает, а он стоит, боясь повешевелиться, понимая, что она ходит по очень тонкому льду, но продолжает что-то шептать, кажется, утешительное. Лечь. Нужно лечь. У него сегодня экзамен по фехтованию, на котором нужно укатать Ривена, чтобы он навсегда закрыл свое самодовольное хлебло. Вчера уже был другой, по рукопашной борьбе, на котором хлебло закрыл Брендон. Надо быть в форме. И ещё нужно лечь, пока он еще может думать головой. У нее мокрые волосы. Не совсем мокрые, но влажные, пахнут ее шампунем, какая-то сладкая девчачья гадость, какой пахнут все шампуни с пометкой «женский» ну и ещё одеколон Гелии. Кажется, Флора подарила на день специалиста, после чего весь корпус еще месяц над ним смеялся. Но Блум он идет. Она всегда моет голову одним и тем же шампунем, и когда это запах ее волос, он становится его любимым. Когда он пытается уложить ее и нависает сверху, она сжимается, отворачивая голову. Боится. Почему. Он не понимает, но ложится рядом, перекатываясь в сторону. Она сразу расслабляется. Господи. Почему. — Блум, расскажи мне, что случилось. Она наконец перестает содрогаться от кашля и слез, но молчит, глядя на него мокрыми грустными глазами. Ответа он не дождется, это он понимает быстро. — Темно, — говорит она, и он берет ее за руку. Конечно, темно, он уже лег, когда она позвонила. — Включить? — Не надо, — выдыхает рвано, сдерживая ком в горле. Она всегда так плачет. Очень тихо. Сначала сдавленно, пытаясь успокоиться, но не справляется, на нее снова накатывает, она трясет головой, сдерживая всхлипы, по щекам струятся дорожки слез, губы дрожат. Она часто плачет в последнее время. Он бы хотел это исправить. Но она молчит. Ему нельзя знать. Пока или вообще — рано судить. Но он может взять ее за руку и поцеловать тонкие пальчики, обхватившие его ладонь. Она смущается, отводя взгляд, но лучше так, чем слезы. Он целует снова, выше, там где запястье, подтягивает ее к себе, давая обхватить себя за плечи и прижаться щекой к груди, но похоже на сегодня это максимум, она уже красная. Ее всегда так мало. Но зато не видно ее тела под задравшейся кофтой. Обнаженная полоска кожи там, где обычно смотреть и трогать нельзя. Но он ее видит и хочет коснуться. Хочет, чтобы она смущённо улыбалась, разрешая ему погладить себя под тонкой пижамой, дурацких кроликов которой топорщат ее напряжённые соски, и он не может не замечать этого. Хочет, чтобы она зажмурилась, когда он медленно снимет кофточку, накроет грудь рукой, мягко сжимая, проведет большим пальцем по розовой горошине соска. Ей бы понравилось, как он будет целовать ее грудь, сминать в поцелуе губы, проникая языком внутрь. Как его руки будут гладить ее выгибающуюся навстречу спину, сжимать мягкую попку, пока ещё в штанах. Она бы с затаенным интересом наблюдала, где ещё он хочет ее коснуться, провести кончиками пальцев по чувствительным местам, срывать с губ первые стоны. Он с удовольствием бы послушал, как она стонет, он знает, что голос у нее в этот момент становится выше, она прячет его, не даёт вырваться из горла, как в саду. Зачем. Она бы обняла его, прижимаясь всем телом, подцепи он за резинку пижамные штаны, чтобы снять их, запустила бы пальцы в волосы. Стянула в кулак. Господи, у кого она научилась так делать. Ему очень нравится. Теплая и нежная, она бы растянулась под ним, робко наблюдая, как он касается губами низа живота, оттягивает край белья, медленно спускает к коленям, обнажая ее полностью. Ласково погладил бы бедра. Эти красивые ножки тоже заслужили, чтобы их целовали. Он знает, как она выглядит в купальнике — выходные на пляже Диких Земель были тем еще испытанием. И хочет знать, как будет без него. Она наверняка испугается, когда он захочет раздвинуть колени, придется долго уговаривать, целовать шею и ключицы, ласково гладить по спине и рукам, упрашивая, убеждая, что это не страшно, что он будет осторожным. Она согласится, прижимая руку к губам, стараясь не смотреть. Но не удержится, когда он стянет футболку, смущенным взглядом разглядывая его. Ей интересно. Он помнит ее робкие любопытные взгляды в его сторону, когда он в дурацкой обтягивающей форме специалиста. Жаль, в первый раз она точно не осмелится протянуть руку, потребовать приблизиться, чтобы она могла положить ладонь ему на грудь, поцеловать самой. Не в первый раз. Когда-нибудь потом, если у него получится в этот. Он будет ненавязчиво касаться ее там, чтобы подготовить. Скорее всего она девственница. Или, что хуже, имела неудачный опыт. Она испугается. Она очень пугливая, когда доходит до этого. Его смелая, сильная, но такая стеснительная девочка. Недоверчивая. Он бы научил ее. Как не стесняться себя, говорить, чего хочешь, показывать, где поцеловать, исследовать себя и его. Как получать удовольствие. Он бы медленно вошел в нее, давая привыкнуть к ощущениям внутри, ловя каждый вздох, погрузился бы до конца, нависая сверху, покрывая поцелуями растерянное лицо. Какой она была милой на Солярии, когда делала так сама. Но он же не может спаивать ее. Нет, она будет в ясном сознании, когда он начнет осторожно двигаться, опираясь на локти, удерживая вес тела над ней, постепенно ускоряясь, придерживая ее, помогая поймать темп, она будет тихо постанывать, прижимаясь ближе, притягивая его к себе за шею, запрокидывая голову. Красные от смущения щеки, припухшие губы, лихорадочно блестящие в темноте глаза, она внутри тесная и горячая, готовая к нему. Влажные стеночки плотно обхватывают его, она сжимается внутри, когда он целует тяжело вздымающуюся грудь, облизывает языком. Он бы узнал, что ей нравится, какие участки ее тела самые чувствительные, где нужно прикасаться, чтобы услышать, как она жалобно зовёт его по имени, просит. Только у нее получается звать его так, будто это что-то особенное. Для всех остальных Скай — это «ты должен», «не опозорь честь семьи», «прикрой меня», «достойный жених», «этого мало», «будь лучше». Для Брендона — «молодец, высочество», «ну ты как всегда», «бля, где мое пиво» и «Ривен сегодня у меня получит». Для самого Ривена — «папочка тебе все купил», «а я все равно выиграю», «отсоси, хуепринц», «тебе просто повезло» или «держи своего бешеного пажа подальше от меня, блять!». Диаспро, не к ночи будет помянута, это всегда одно и то же — «ты должен сделать меня королевой, я рождена править и мне абсолютно покласть на твое мнение, что значит, ты не свадебный манекен?!» И когда в его жизни появилась Блум, оказалось что Скай это ещё и просто я люблю тебя. Ее «Скай» — это почти всегда «я люблю тебя». Иногда ещё «я скучаю», «не дразни меня», «хочу, чтобы ты всегда был рядом». Но сейчас она лежит под боком эмоционально разбитая, глотая слезы, и он не знает, как это исправить.

Сейчас нельзя.

— Скай, — она всхлипывает, и он притягивает ее ближе, зарываясь носом в волосы. Почему сейчас его имя звучит как «мне очень плохо, пожалуйста, сделай что-нибудь»? Что он может сделать? Все, что пока удается — повторять какие-то глупые ничего не решающие слова. — Все хорошо. Я здесь. Я рядом. Можно чередовать их, говорить быстро или с долгими паузами, гладя ее по спине, но эффект один и тот же. Она очень близко, нужно отодвинуться. Хотя бы не прижиматься тазом. Вот уж что ей сейчас не нужно, так это его эрекция. Сам возбудился, сам терпи. Извращенец. Она плачет, а у тебя стояк при виде ее оголившегося живота. На первом курсе его смущали все феи в превращении. Сейчас только одна. Он целует ее в макушку, пропуская подсохшие пряди между пальцев. Через семь часов экзамен. Ривен точно весь Фонтан оббежит и обоссыт, если победит лучшего специалиста курса, принца Эраклиона, бла-бла-бла, у тебя личный тренер, а у меня только талант и луковая башка. Пошел он нахуй этот Ривен. Блум стала дышать ровнее. Засыпает. А он похоже, спать сегодня не будет. Утро наступает незаметно. В какой-то момент он задремал, но теперь все тело ломит, шея затекла. Блум лежит у него на руке, но первое, что он делает, смотрит на часы. Полчаса до восьми. Хорошо, что у него нет будильника. Морщинка у нее на лбу наконец разгладилась, а на лице ни следа тяжёлой ночи. Регенерация феи. Он проводит рукой ей по щеке, запоминая, как она приоткрывает губы во сне. Брови у нее приподняты, ресницы едва подрагивают — видит какой-то сон. Вытащить руку из-под ее головы — целое приключение, но у него получается. Она растерянно хмурится, подтягивая колени к груди, и обхватывает руками ближайшую подушку. Такая милая. Рыжие волосы разметались под головой, если они и высохли, то наверняка в каком-нибудь странном положении. Будет она причесываться или оставит, как есть, наморщив нос при виде отражения? Он скорее всего уже не увидит. Стоит ему уйти, она проснется и сбежит. Она подпустила его так близко и позволила быть рядом так долго только потому, что была в отчаянии. Ночь прошла, безопасная темнота рассеялась, ей больше негде прятаться от его взгляда и расспросов. А он хочет знать. Он пишет, чтобы она дождалась его и все рассказала, затем ищет, куда бы приклеить записку. На секунду хочет ей на лоб, но с улыбкой отказывается от шалости. В итоге клеит на дверь, затем быстро делает внизу приписку. Стоит ей собраться уходить — увидит. Он видит в ванне себя. Дурацкий верхний свет не делает ситуацию лучше, ещё и лампочка премерзкого жёлтого цвета, от которого синяки под глазами становятся зеленоватыми. Красавец. Ладно. Это его последние дни в Фонтане, а потом прощай, общага метр на метр, здравствуйте, личные комнаты принца. А ведь по возвращении ему придется фактически учиться всему заново. Он так долго был специалистом, что придворные, кажется, вообще забыли, что принц существует и как выглядит. Улыбаться, налаживать отношения. Придется. Блум же окажется там в конце концов. И такой прием, как в этом году от родителей, давящих кислые улыбки при виде нее, она не получит, он об этом позаботится. Эраклион узнает, что принц больше ни под кого не прогнётся, и королевой будет девушка, которую он выберет, а не та, у которой самые богатые родители. Деньги, да… После диверсий Йошиноя они особенно нужны. И что они делают в такой ситуации? Закатывают бал в честь юбилея Эраклиона. Чертов Юбилей. Блум нельзя туда вести, она не готова появиться там, а дворец не готов к ее появлению. Ее просто заклюют, а он не сможет порубить на кусочки всех, кто захочет проверить ее на прочность. Он вообще мало что может. Ладно, этот бал пройдет без нее. Лучше он подготовит все к следующему разу, чем даст снова расстроить ее. Ещё бы Стелла не проболталась, но у нее вроде своих дел достаточно. Надо будет проведать ее. И лучше с официальным визитом, все чин по чину, чтобы заложить у всех мысль, что наследники не просто дружат, а в крепких взаимовыгодных отношениях. Вот Стелла будет со смеху валяться, когда получит от него официальное письмо. Пусть смеётся. Кто над ним только не смеялся. Когда он заканчивает с умыванием, она ещё спит. Сжалась калачиком на краю кровати. Он открывал окно, когда уходил в ванную, наверное, ей холодно. Он накрывает ее одеялом и на мгновение замирает, разглядывая. Такая красивая. Они впервые ночевали вместе. Ему понравилось. Только в следующий раз нужно будет попробовать утихомирить разыгравшееся либидо и уснуть. В следующий раз, да… Если бы он остался, чтобы увидеть, как она просыпается… Она бы тогда не смогла тайком покинуть комнату, пока его нет. Послать нахуй, что ли, этот экзамен? Что они с ним сделают, если он опоздает часика на три-четыре? Исключат? Наследного принца, одни носки которого стоят дороже всей школы вместе взятой? У него последний экзамен, все и так знают, на что он способен. Тройку влепят? Напугали ежа голой жопой. Он работать не будет, диплом показывать некому, а родители перебесятся. Выговор? А кто узнает? Опять-таки на работу ему не устраиваться, рисков никаких. Все что он может потерять — поздравительные фанфары выпускнику с красным дипломом на въезде в столицу Эраклиона. Фанфары. Блум. Блум. Фанфары. Выбор не стоит. В дверь кто-то стучится, и Скай мысленно обещает оторвать посетителю голову, если его фея проснется, но это Брендон, так что голову придется оставить на месте. — Чувак, ты что, проспал? — спрашивает тот, и Скай выталкивает его в коридор. Он закрывает за собой дверь и делает страшные глаза. Брендон делает такие же и показывает на дверь. — Это что, Блум? У тебя? — Ни слова, — делает он предупреждающий жест, но друга уже не остановить. Их общая со Стеллой черта. — В рот меня ебать, кто устраивает секс-марафон в ночь перед последним экзаменом? Ты что, вообще не ложился? — все-таки заметил. — Затрахать тебя, это еще надо… — Ничего не было, — обрывает его на полуслове. — Закрыли тему. Забудь. Брендон ещё хочет отпустить шутку или две, но по глазам видит, что это может быть опасно для жизни. — Ладно… Но если… — Брендон. — Молчу. И он делает такое лицо, что становится понятно — повод для подколов на ближайшие полгода он ему обеспечил. — Сегодня на спаринге возьму тебя в противники, — предупреждает Скай. Это и угроза, и просьба. Брендон приподнимает брови. — Ты серьезно? Да Ривен же дрочит на ваш экзаминационный поединок с первого курса. — Пусть дрочит дальше, у Музы больше не будет парня, если я против него сегодня выйду. — Да ладно тебе, выдохни, — друг видит, что настроение у него премерзкое. — Я с тобой хоть под венец пойду, базару нет. Ты просто сам-то потом его не придушишь, когда он по всему Фонтану разнесет, что ты зассал? Скай медленно закрывает и трет глаза. — Он по-твоему кто? Дракон? Моя мать? Где он и где дворец Эраклиона. После выпуска наши миры не пересекутся больше никогда, если я этого не захочу. Брендон смотрит на него так, будто впервые увидел. — Воздержание идет тебе на пользу, — подлая улыбочка. Уже придумал целый стендап, засранец. — Ага, попробуй как-нибудь, у меня как раз остался пояс верности твоего размера. — Ладно, высочество, оставь свой пояс до лучших времён, я ещё не в таком отчаянии. Ты готов? Он оглядывает его, но сегодня высочество ничем не отличается от обычных специалистов — футболка и штаны. Еще и мятый, как из жопы. — Что, понтоваться не будешь? — складывает руки на груди. — А как же вырядиться по форме напоследок? — Для кого? Для Кодаторты? — Скай усмехается и ерошит волосы. — Он меня в каком виде только не видел, Саладин может сосать, а комиссии я не боюсь. — Боже, что с людьми делает отсутствие секса. Попробовать, что ли, тоже? Руки накачаю в конце-концов. — Ты у меня договоришься, — обещание, которое он может исполнить, даже несмотря на то, что Брендон ему молочный брат. — Идём, пока твой траходром не открылся для первых посетителей. И он толкает его вперёд по коридору. За окном мелькает красный металлический бок — первый курс сдает управление шатлом. — Но-но! Я работаю для одного единственного клиента! Брендон ещё косится на дверь его комнаты, и Скай тоже оборачивается. Только бы Блум была там, когда он вернётся.