Удивительные приключения Фоксглав и Риддла

      Том Риддл не мог сказать наверняка, в какой момент впервые услышал его голос.       Казалось, тот существовал в нём задолго до того, как Том узнал, что магия вообще существует, — смутное эхо чего-то тёмного и холодного, свернувшееся клубком в самых дальних уголках сознания. Оно дремало, как дремлет змея зимой, но в критические моменты — когда мальчишки в приюте загоняли его в угол, когда очередная нянечка хлестала его мокрым полотенцем по рукам, когда он лежал ночью в темноте и думал о том, каково это — родиться кем-то, кого хотели, — эхо вздрагивало, приподнимало голову и тянулось к поверхности, пробуя воздух на вкус раздвоенным языком.       Однако полноценно крестраж явил себя лишь через две недели после создания.       К тому моменту Том почти сумел убедить себя, что всё прошло гладко. Насколько вообще может быть гладким процесс, в ходе которого ты отрываешь кусок собственной души и запечатываешь его в магловский ежедневник. Если не считать лёгкой мигрени по утрам да странных снов, в которых он тонул в чёрной воде, никаких побочных эффектов не наблюдалось. А они казались Тому мелочью. Не тем, из-за чего стоило беспокоиться человеку, который только что обеспечил себе теоретическое бессмертие.       В тот вечер Том сидел в гостиной Слизерина, склонившись над учебником древних рун. Камин догорал; огонь уже не давал тепла, только неровный свет, бросавший на стены тени. На столе перед Томом громоздились справочники, словари и исписанные листы пергамента — он давно потерял счёт тому, сколько их накопилось, и стопка грозила рухнуть, если задеть её локтем.       Кроме него, в гостиной не осталось ни одного слизеринца. Последний семикурсник ушёл спать около полуночи: Том кивнул ему, а затем вновь погрузился в свои исследования.       Профессор Лейнсворк поручила ему факультативную задачу: перевести древнескандинавскую поэму-заклинание, над которой безуспешно бились поколения магических лингвистов. Текст датировался девятым веком и сохранился на единственном куске пергамента, который хранился в Отделе тайн. Лейнсворк дала ему магическую копию и сказала, что если он справится, результат можно будет оформить как полноценное исследование и отправить в «Ежеквартальный вестник магической лингвистики».       Первая публикация в серьёзном магическом журнале в шестнадцать лет? Том был готов ради такого не спать хоть до рассвета. Хоть целую неделю! В конце концов, он был не просто студентом, он был потомком Салазара Слизерина. И если эту чёртову поэму никто не смог перевести за тысячу лет, то это, по его мнению, означало лишь одно: за неё ещё не брался Том Риддл. Сейчас он им всем покажет, где пикси зимуют. Или где драконы прячут свои сокровища. Или что там обычно показывают в таких случаях?       Однако довольно скоро Риддлу пришлось поумерить свои амбиции.       Чем глубже он вгрызался в текст, тем яснее понимал, почему тот не поддался никому из предшественников: каждый символ поэмы имел несколько значений в зависимости от контекста, от положения в строке и, как подозревал Том, от фазы луны и настроения автора в момент написания. Малейшая ошибка в интерпретации переворачивала весь смысл строки с ног на голову. Та, в свою очередь, тянула за собой следующую, а следующая за собой следующую, и вся конструкция рушилась, как карточный домик. Том весь вечер бился над одной-единственной строкой и всерьёз подозревал, что автор намеренно написал её так запутанно, чтобы однажды в 1943 году один амбициозный слизеринец сошёл с ума.       Он перебирал варианты, сверялся со справочниками, писал, зачёркивал и начинал заново. Свеча на столе оплыла до огарка, и фитиль потрескивал, грозя вот-вот погаснуть.       Именно тогда впервые возник голос:

Ты неправильно читаешь третий символ. Это не «защита». Посмотри на хвостик — видишь, куда он загибается? Вверх и влево. Этот символ в данном контексте означает «дыхание». Честно говоря, я молчал из вежливости последние двадцать минут, но больше не могу.

      Том замер с пером в руке. Капля чернил сорвалась с кончика и упала на пергамент, расползаясь кляксой по недописанному слову.       Несомненно, голос был его собственным; тот же тембр, те же интонации, и даже та лёгкая насмешливость, которую он всегда использовал, когда поправлял чужие ошибки. Но звучал он совсем не так, как обычно звучали в голове собственные мысли.       Сердце ухнуло куда-то в район живота. Риддл вцепился в край стола, и холод прошёл по позвоночнику сверху вниз, превращая каждый позвонок в кусочек льда. Гостиная, которая секунду назад казалась по-домашнему уютной, вдруг стала чужой, словно он очутился в ней впервые: зеленоватый свет подводных окон, тяжёлые кожаные кресла, гобелены с серебряными змеями — всё это вдруг показалось ему декорацией, за которой пряталось что-то, у чего нет названия.       — Кто здесь? — прошептал он в пустую гостиную.

Серьёзно?.. Мне даже немного обидно. Мы, конечно, знакомы всего две недели, но я-то думал, что собственную душу ты узнаешь без подсказки.

      Голос рассмеялся таким снисходительным тоном, словно был старшим братом, который смеётся над глупым вопросом, который задал ему младший.       Крестраж. Осколок души, запечатанный в дневнике, который сейчас лежал в его спальне в сундуке за тремя магическими замками и парой ловушек на случай, если кому-то вдруг захочется проверить, что такого ценного хранит староста Слизерина.       Том знал, что слышать голоса в собственной голове ненормально. Это было ненормально для обычного человека, ненормально для волшебника, но больше всего ненормально для будущего Тёмного лорда, который две недели назад расколол душу по инструкции из книги, которую Лестрейнджи держали в особой секции своей темномагической библиотеки.       Именно так заканчивались истории о магах, которые были слишком самоуверенны, чтобы озаботиться собственной безопасностью: они слышали голоса, потом начинали им доверять, потом переставали различать, где кончаются они и начинается нечто другое, а потом от них оставалась только сухая сноска в школьном учебнике с датами жизни и смерти, подозрительно близкими друг к другу.       Нет. Он не станет одним из таких волшебников. Он Том Марволо Риддл, и если кто и будет кем-то командовать в его голове, то только он сам.       Он разжал пальцы и медленно выпрямился.       — Больше никогда так не делай, — произнёс он вслух. — Если мне когда-либо понадобится твоё мнение, я открою дневник и напишу. Только так. Никаких голосов в моей голове. Никаких внезапных появлений. Тебе ясно?       В тишине, которая последовала после этого, был слышен треск догорающих углей в камине. Целая минута прошла, прежде чем голос отозвался снова.

Ясно.

      Том уже начал надеяться, что разговор на этом исчерпан, но голосу, видимо, было плевать на его надежды.

Хотя, знаешь, мог бы и спасибо сказать.

      — Я сказал — прекрати.

Да-да. Прекращаю. Просто, видишь ли, Том...

      — Я не давал тебе разрешения называть меня по имени.

…мне стало скучно. А мы оба ненавидим скуку, разве не так? Очень неприятно быть книгой, которую никто не открывает.

      Голос исчез, оставив Тома наедине с целым ворохом неприятных ощущений. Он только что говорил с частью своей души. Без артефакта-хранилища. На расстоянии, которое исключало любой известный ему вид магической связи.       На что ещё способен крестраж, если дать ему волю?       «Этого больше не повторится, — попытался убедить себя Риддл, возвращаясь к учебнику. Руки дрожали так сильно, что он промахнулся мимо пятна и случайно стёр магией половину предыдущей строки. — Я смогу его контролировать».       Потом он перевернул страницу, нашёл в тексте нужный символ, внимательно посмотрел на хвостик и мрачно черкнул над строчкой в своём пергаменте: «дыхание».       Крестраж, разумеется, оказался прав.       Несколько недель после этого голос молчал.       Том изредка общался с ним через дневник, и тот не подавал никаких признаков обиды или злости. Он был терпелив, вежлив, даже услужлив — отвечал на вопросы, подсказывал формулировки и указывал на ошибки в переводе. Ни разу не попытался заговорить напрямую и ни разу не упомянул тот ночной разговор.       И всё же каждый раз, стоило Тому взять в руки дневник, его обдавало волной магии такой силы, что перехватывало дыхание. Не враждебной, нет. Это была радость. Пугающая в своей силе радость — такая, какую испытывает собака, когда хозяин наконец-то возвращается домой после долгого отсутствия: восторг, облегчение и болезненная потребность в близости. Том чувствовал это каждый раз и каждый раз невольно отдёргивал руку, прежде чем раскрыть обложку и начать общение с крестражем.       А потом наступили каникулы, и всё стало значительно хуже.       Лето перед шестым курсом стало одним из худших в жизни Тома Риддла, а конкуренция в этой категории за шестнадцать лет его жизни была, надо признать, нешуточной.       Дневник он оставил в Хогвартсе: запер в тайнике за фальшивой стеной в подземельях и наложил столько охранных чар, что ему самому понадобилось бы минут пятнадцать, чтобы всё это снять.       Миссис Коул в то лето пребывала в состоянии непрерывной ярости. Том не знал, что именно запустило этот механизм: очередная измена мужа, которого она почему-то до сих пор не выгнала; нехватка денег на джин, который она пила теперь, начиная с обеда; или банальная усталость от жизни, в которой не осталось ничего, кроме коридоров приюта, чужих детей и войны, которая тянулась, тянулась, тянулась, и конца ей не было видно.       Наказания сыпались направо и налево — просто за то, что ты оказался не в том месте не в то время. Билли Стаббса пороли розгами за разбитую тарелку; Том слышал из коридора, как мальчишка плакал за закрытой дверью кабинета, и звук этот, похожий на поскуливание щенка, стоял потом в ушах весь вечер. Эми Бенсон просидела два часа в чулане за опоздание к обеду. Деннис Бишоп лишился ужина за «дерзость», которая выражалась в том, что он переспросил, когда миссис Коул пробормотала что-то невнятное себе под нос, отвернувшись к окну.       Риддлу какое-то время везло. Он умел мастерски не попадаться — это было первое и главное искусство, которому учил приют. Том держался подальше от её кабинета; если сталкивался с ней в коридоре, прижимался к стене и опускал глаза; отвечал коротко, тихо и только когда к нему обращались. Миссис Коул в такие моменты словно забывала о его существовании: взгляд её скользил по нему, как по предмету мебели, и шёл дальше. Том предпочитал, чтобы так и оставалось.       Везение кончилось в тот день, когда обитатели приюта Вула в очередной раз уехали из Лондона за город «дышать свежим воздухом» и «помогать фермерам».       На этот раз Тому не удалось скрыться от глаз миссис Коул, поэтому он работал наравне со всеми: раскидывал навоз на полях, таскал мешки с зерном, чинил заборы, вычищал хлев и укладывал кирпичи. Земля забивалась под ногти и не вымывалась, сколько бы он ни тёр руки ледяной водой из-под колонки. Мозоли на ладонях лопались, подсыхали за ночь и к полудню следующего дня лопались снова. Первую неделю он пытался читать по вечерам, но к концу дня буквы расплывались перед глазами, и он засыпал на второй странице, уронив книгу на пол.       В середине июля Лисандр Лестрейндж прислал ему сову с приглашением: «Отец говорит, ты можешь провести остаток лета у нас. Приезжай скорее, тут без тебя скучно». Прочитав письмо дважды, Том почувствовал, как в горле собирается ком. Том Марволо Риддл, будущий Тёмный лорд, едва не пустил слезу над письмом от друга, который звал его гостить в поместье с пуховыми подушками и, вероятно, нормальной едой. Это было унизительно. Это было прекрасно.       Однако миссис Коул оказалась непреклонна, и никакие доводы Риддла не убедили её передумать. Ни вежливые: «Это семья моего лучшего друга, мэм, они будут рады принять меня». Ни практичные: «Вам не придётся меня кормить целых две недели». Ни отчаянные — те, что он так и не высказал вслух, потому что решил, что унижаться перед миссис Коул — это хуже, чем остаться в приюте и работать до кровавых мозолей. Он никогда в жизни не будет унижаться перед этой женщиной.       — С тебя хватит и прошлого года, Риддл, — процедила она, разрывая письмо на мелкие кусочки прямо у Тома на глазах. Судя по выражению её лица, она явно наслаждалась тем, что может поставить его на место. — Пора научиться работать, а не прохлаждаться в особняках с богатыми бездельниками. У нас тут каждая пара рук на счету. Или ты думаешь, что ты лучше других?       Том молчал. Он смотрел на обрывки письма, рассыпанные по столу, и думал о том, что ему потребовался бы всего один взмах палочки и она бы согласилась на всё. Одно слово и… Но палочка лежала в сундуке, а Следящие чары Министерства сжимали шею Риддла невидимым поводком.       — Нет, мэм, — ответил он. — Разумеется, нет.       После этого разговора она начала нагружать Риддла ещё большим количеством работы. Словно мстила за что-то, чего Том не мог до конца понять. За то, что у него есть друзья? За то, что каждый сентябрь он уезжает в мир, куда ей нет доступа? За то, что он не такой, как остальные, и она это чувствует, хоть и не может объяснить? Или просто за то, что он существует, — живое напоминание о её собственной никчёмности, доказательство того, что даже сирота из её вонючего приюта может стать кем-то бо́льшим, чем она когда-либо будет?       Скорее всего, всё сразу. Люди вроде миссис Коул не нуждались в конкретной причине для ненависти.       К концу каждого дня Том не чувствовал ни рук, ни ног. Мышцы горели тупым жаром, а спина стонала при каждой попытке выпрямиться, и он, сам того не замечая, ходил чуть сгорбившись, пока не ловил своё отражение в оконном стекле и не заставлял себя расправить плечи. Том Марволо Риддл не горбится. Том Марволо Риддл стоит прямо, даже если позвоночник устал настолько, что больше не держит тело.       Вечерами он возвращался в спальню, ложился на кровать, и темнота общей спальни смыкалась над ним, как вода Чёрного озера.       В одну из таких ночей голос вернулся.

Она заплатит за это.

      Том замер, уставившись перед собой.       В комнате было невыносимо жарко; пахло потом и пылью, и голос был частью этого удушающего интерьера — он был влажностью, скопившейся на стенах, он был сыростью, забившейся в трещины, он был тем, что не выветривалось никогда. Сквозь дырявые шторы сочился жидкий лунный свет, высвечивая очертания спящих тел на соседних кроватях. Голос делал то же самое — только с самим Томом. Проникая в его суть, он высвечивал то, что Риддл прятал на самом дне.

Однажды мы вернёмся сюда. Ты и я. Она будет стоять перед нами на коленях и будет умолять пощадить её. Но мы не пощадим её, правда, Том?

      Том не ответил. Но и не прогнал голос.       Он знал, что должен был возразить. Что хотеть чьей-то смерти — это путь, который заведёт его в ещё более глубокую темноту. Что месть не способна стереть прошлое и залечить ни одной из старых ран — лишь добавить новые.       Том должен был напомнить крестражу — и в первую очередь самому себе, — что он не чудовище. Он отказался становиться Пожирателем Смерти — точнее он просто отложил это решение на потом, — и это был его осознанный выбор. Пускай он не смог тогда остановить ритуал, и крестраж всё-таки был создан, но Том Риддл ещё не утратил свою человечность. Безусловно, однажды это произойдёт — таков был путь Лорда Волдеморта, — но пока что, пока что, он предпочитал оставаться самим собой.       Однако усталая, злая и загнанная в угол часть его сознания — та самая, от которой, вероятно, и откололся осколок его души, — молча слушала то, что говорил голос. Она была измотана. У неё болели руки. У неё были содраны ладони. Ей было шестнадцать лет, и она лежала на вонючем матрасе в заднице мира, хотя могла бы лежать в гостевой спальне поместья Лестрейнджей на шёлковых простынях и есть на завтрак четыре вида домашнего хлеба и варенье из крыжовника.       И голос говорил ей то, что она хотела услышать:

Она это заслужила, Том. Каждую секунду того, что с ней случится. Она будет страдать, а мы наслаждаться её страданием.

      В ту ночь голос стал для Тома Риддла утешением. Слова крестража ложились на его измученное сознание, как прохладная ткань на лоб больного: он понимал, что это не лекарство, а всего лишь иллюзия облегчения, но всё равно не мог заставить себя от неё отказаться.       С этого момента голос стал приходить каждую ночь.       Днём Том работал; он научился не думать о том, что делает, — руки двигались сами по себе, а мысли уходили в мир, в котором он окажется в сентябре. Иногда он мысленно переводил руны, иногда прокручивал в голове заклинания, иногда просто считал: удары топора, шаги от амбара до телеги, камни, которые нужно перенести с одного конца поля на другой.       А вечером он ложился и ждал, когда последний мальчишка в спальне перестанет ворочаться и уснёт, и к Тому придёт его крестраж.

Ну, рассказывай. Как прошёл день? Кого сегодня будем ненавидеть?

      И Том рассказывал. Лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как ноют мышцы и саднят ладони, и рассказывал, как он вместе с Билли Стаббсом складывал забор из кирпичей и как фермер Гиббс отвесил ему подзатыльник за то, что он якобы слишком медленно работал, — хотя на деле Том работал быстрее всех, просто Гиббс считал, что мальчишке-сироте полезно получать по затылку время от времени. Как Эрик и Деннис решили шутки ради спрятать его ботинки, и ему пришлось полчаса отстирывать их в ведре, потому что эти два идиота засунули их в навозную кучу.

Ты должен проучить их. Знаешь, что я бы сделал? Подвесил бы их за щиколотки над лестничным пролётом. К утру они бы стали необыкновенно вежливы. Если бы выжили, конечно. Но даже если бы не выжили — туда им и дорога, согласись?

Я не могу подвешивать маглов за щиколотки. Если они умрут, начнётся расследование. Меня посадят в тюрьму. Или, учитывая

войну, отправят на фронт.

Какой ты невыносимо практичный. Ладно. Тогда просто запомни их имена. Когда-нибудь они пожалеют, что посмели на тебя посмотреть.

Они маглы. Они ничего не значат.

Именно. Они ничего не значат. Через сотни лет от них не останется ни имени, ни памяти — только горстка костей в безымянной яме. А ты будешь жить. Ты будешь жить, когда их правнуки сгниют и рассыплются в прах, и прах этот смешается с той самой грязью, по которой они ползали всю свою бестолковую жизнь. Подумай об этом, Том. Подумай и улыбнись.

      И Том улыбался. Потому что голос был прав: все трудности, с которыми он в жизни столкнулся — навозные кучи, и подзатыльники, и лопнувшие мозоли, и мерзкие, ничего не значащие маглы, — всё это были лишь временные трудности на его пути к чему-то неизмеримо бо́льшему.       В начале августа Том заболел.       На первый взгляд, это была всего лишь простая простуда, которую в Хогвартсе вылечили бы за пять минут и одно неприятно-горькое зелье, от которого из ушей шёл пар. Однако Риддл был далеко от Хогвартса; он был в Девоншире на старой ферме, без нормальной еды и с ледяной водой вместо горячего душа, и в этих условиях его простуда быстро переросла в лихорадку.       Том лежал на матрасе, кашляя так, что болели рёбра. Жар то накатывал раскалённой волной, то отступал, оставляя после себя ледяной озноб. Простыня под Томом промокла от пота, и он то сбрасывал одеяло, то натягивал его обратно, не в силах найти положение, в котором телу было бы хоть немного комфортно.       Миссис Коул заглянула лишь раз. Брезгливо пощупала лоб тыльной стороной ладони и, буркнув «не умрёшь», поскорее ушла. На мгновение Тому привиделось, что перед тем, как уйти, она задержалась на пороге, но, вероятно, ему это просто показалось из-за лихорадки.       Двое суток Том провёл в полном одиночестве. Другие дети к нему не приходили — то ли боялись заразы, то ли просто забыли о его существовании, — и лишь изредка кто-то из нянечек просовывал в дверь кружку тёплого чая и миску жидкой каши. Том пытался есть, но желудок скручивало, и чаще всего он просто отставлял миску и снова падал на подушку.       За эти сорок восемь часов голос не умолкал ни на минуту.

Дыши, Том. Вдох через нос, выдох через рот.

Мне холодно.

Знаю. Нужны согревающие чары. Без палочки полноценное заклинание не выйдет, но стихийная магия может дать слабое тепло, если правильно сосредоточиться. Помнишь пятую главу учебника Гуссокл для третьего курса?

Не помню. Я не могу… Голова…

Можешь, ты прочитал этот учебник трижды. Вспоминай. Движение запястья по часовой стрелке, полтора оборота. Сосредоточься на ощущении в центре груди. Там, где рёбра сходятся. Представь, что в этой точке тлеет уголёк.

      Том закрыл глаза. Сосредоточиться было невероятно сложно — казалось, что его голову набили мокрой ватой. Через некоторое время он нащупал ту точку между рёбрами, о которой говорил крестраж, представил себе красноватое свечение магического уголька и очень скоро почувствовал тепло.

Вот видишь? Получилось. Я же говорил, что ты сможешь. Ты всегда можешь больше, чем думаешь. Просто иногда тебе нужен кто-то, кто напомнит тебе об этом.

      — Спасибо, — прошептал Том в подушку.

Не за что. Тебе не нужны маглы. Тебе не нужна Коул. Тебе не нужен никто, кроме меня. Я всегда буду рядом, Том. Всегда. Потому что, когда тебе плохо, мне тоже плохо. Мы — одно целое. Помнишь?

Помню.

Не забывай. А теперь спи. Я покараулю.

      И Том уснул впервые за двое суток, провалившись в мягкую темноту, наполненную знакомым голосом, который еле слышно нашептывал ему на ухо — то ли колыбельную, то ли заклинание, то ли просто слова, в которых был единственный смысл: ты не один, Том.       Ты больше никогда не будешь один.       К середине августа их отношения изменились.       Если бы Тома спросили, чем именно они стали, он, скорее всего, не сумел бы ответить, потому что любое честное определение звучало бы тревожно. Дружба? С осколком собственной души? Партнёрство? С голосом в собственной голове? Зависимость? Нет. Нет, нет, нет.       Они стали единым целым.       Он перестал приказывать голосу замолчать. Перестал выстраивать окклюментные щиты каждый раз, когда чувствовал знакомое покалывание за правым виском — тот едва уловимый сигнал, по которому научился определять, что крестраж хочет что-то сказать. Поначалу покалывание его тревожило; теперь он ловил себя на том, что ждёт его. Он перестал вздрагивать, когда голос появлялся без предупреждения. Более того, если голос долго молчал, Том начинал беспокоиться: не случилось ли что-то? Не повреждён ли дневник? Не обнаружил ли его кто-то? Потерять его было бы невыносимо, и отнюдь не только потому, что крестраж был артефактом, дарующим Тому Риддлу бессмертие.       Голос стал его собеседником. Тем, с кем можно было часами обсуждать теорию магии и прочитанные книги — единственный интеллектуальный досуг, доступный Тому, потому что колдовать вне Хогвартса было запрещено, а всё остальное в этом чёртовом приюте сводилось к работе на ферме, водянистой каше и храпу Денниса Бишопа. Голос помнил всё, что Том когда-либо писал на страницах дневника и мог цитировать каждую запись по памяти с точностью до запятой, что, с одной стороны, было крайне полезно, а с другой — слегка жутковато.

Помнишь свою гипотезу о связи парселтанга и стихийной магии? Ту, что ты записал в марте, перед тем как…

Перед тем как создал тебя. Помню.

Я только что перечитал её. Так вот — там ошибка во втором постулате. Хочешь, обсудим?

      Они разговаривали часами. Крестраж предлагал теории — Том находил в них логические дыры. Том выстраивал аргументы — крестраж разносил их в клочья. Они оба злились, оба отказывались уступать и оба одинаково ненавидели проигрывать, а потом внезапно, как это бывает только в лучших спорах, приходили к выводу, который не видел ни один из них по отдельности, и это было похоже на то, как два куска разбитого зеркала наконец соединяются, и отражение снова становится целым.       Это было опьяняющее чувство. Том никогда ни с кем не мог так разговаривать. Ни один человек — ни Лестрейндж, ни Малфой, ни профессора Хогвартса — не понимали его так, как понимал голос в его голове. Что, при ближайшем рассмотрении, было вполне логично: трудно найти собеседника, который понимает тебя лучше, чем ты сам.       В один из последних дней августа миссис Коул отправила Тома на чердак фермерского дома.       — Разбери здесь, и чтобы к ужину всё блестело, — сказала она, небрежно махнув рукой на помещение.       Том нахмурился, окинул взглядом масштаб работы и принялся за неё с примерно тем же энтузиазмом, с каким Геракл, должно быть, смотрел на Авгиевы конюшни. Через час, разбирая завал в углу, он обнаружил стопку книг. Большинство оказались именно тем, чего и следовало ожидать от фермерского чердака: пособия по учёту скота, справочники по удобрениям и роман без обложки, первая страница которого начиналась с фразы: «Агнес никогда не думала, что любовь придёт к ней в образе конюха». Том брезгливо отложил его в сторону, стараясь не прикасаться к липкой обложке больше необходимого. На самом дне стопки он обнаружил сборник скандинавских саг — дешёвое издание с отваливающимся корешком и пожелтевшими страницами.       Что ж. Чердак подождёт. Тому Риддлу с детства нравилась северная мифология. Что-то в этих суровых богах, жестоких великанах и неизбежном Рагнарёке находило отклик в его душе.       Он сел на пол, прислонившись спиной к стене, и раскрыл книгу. Обычно крестраж немедленно начинал комментировать то, что читал Том: разносил логические ошибки, придирался к неточностям и язвил по поводу стиля изложения. Но в этот раз голос молчал, и эта тишина начинала тревожить Тома.       Он дочитал сагу о Локи и его детях, перелистнул несколько страниц и начал следующую, но голос всё ещё молчал.

Эй. Ты здесь?

Здесь. Я задумался.

Это что-то новое. О чём?

О Фенрире.

О волке, привязанном к скале?

О нём, да. Боги знали, что он опасен с того самого дня, когда он родился. Знали, что он вырастет и уничтожит мир. Проглотит солнце и убьёт Одина. Всё это было предсказано. И вместо того, чтобы убить его, пока он был щенком, они решили его приручить. Улыбались и говорили друг другу: «Мы его контролируем».

      Где-то внизу хлопнула дверь, и донёсся приглушённый голос Гиббса, орущего на кого-то из мальчишек.

А потом, когда Фенрир вырос и стал слишком сильным, боги обманули его и заковали в цепи. И удивились, когда он откусил руку тому, кто был ему ближе всех.

      Том на мгновение опешил, не поняв, к чему клонит осколок его души.

И к чему ты это мне рассказываешь?

Ни к чему. Мне нравятся истории о глупцах, которые получают то, что заслужили.

      Но Тому странным образом показалось, что крестраж улыбается. Он не мог это знать наверняка — как вообще можно увидеть улыбку у голоса? — однако это ощущение не покидало его до конца дня. Том несколько раз перебирал в голове сагу о Фенрире, и каждый раз чувствовал покалывание за правым виском. Крестраж наблюдал. Ждал, пока Том сам сделает выводы.       Том искренне пытался их сделать, но так до конца и не понял, кого именно имел в виду крестраж — себя или самого Тома Риддла.       И не был уверен, что хочет знать.       Как-то ночью — Том не мог уснуть, потому что Деннис храпел так, что стены дрожали, — крестраж вдруг спросил:

Том. Ты когда-нибудь думал о том, что будет, если дневник уничтожат?

      Вопрос прозвучал нарочито небрежно, как если бы кто-то между делом спросил: «Кстати, а ты захлопнул дверь?», но Том слишком хорошо знал этот тон, потому что сам использовал его, когда хотел спросить о чём-то важном и при этом не показать, насколько ему важен ответ. За этой небрежностью скрывался страх.

Думаю, что ты перестанешь существовать.

А с тобой? Что произойдёт с тобой?

Думаю, что ничего. Ведь я оригинал, а ты моя копия.

      Крестраж на время замолчал. Том лежал в темноте, слушая храп Денниса, и ему показалось, что воздух в комнате стал холоднее. Он натянул одеяло до подбородка.

Копия. Интересное слово.

Я не имел в виду…

Нет, нет. Ты прав. Формально так и есть. Ты — целое, я — осколок. Ты дышишь, ходишь на уроки, чувствуешь, как дождь падает на лицо. Пьёшь кофе. Прикасаешься к вещам и знаешь, тёплые они или холодные. Ты можешь повернуть голову и увидеть небо. А я существую в пустоте между чернильными строчками и не чувствую ничего, кроме тебя.

      Том открыл глаза и уставился в потолок. Трещина в штукатурке тянулась от стены к стене, как русло пересохшей реки. Деннис громко всхрапнул, перевернулся на другой бок, затих на несколько секунд, а затем захрапел снова, уже тише.

Мне жаль.

      Он сам не знал, зачем это сказал. Извиняться перед частью собственной души было невероятно глупо — всё равно что извиняться перед собственной отрезанной рукой за то, что она больше не может чувствовать пальцы. Рука не виновата, что её отрезали. Но и ты не виноват — ты просто хотел выжить. Ты просто хотел жить вечно. Это ведь не преступление — хотеть жить?       Хотя нет, в случае Тома виноват был именно он.

Не нужно меня жалеть, Том. Я просто хотел, чтобы ты знал: для меня ты — единственное, что существует. Единственное окно, через которое я вижу мир. Когда ты не пишешь в дневнике и не разговариваешь со мной, для меня нет ничего, кроме тишины и темноты. И ожидания.

      Том молчал. Он не мог подобрать имя тому, что чувствовал, — вина, тревога, жалость? Все это вместе, а вместе с этим и смутное ощущение, что крестраж говорит ему это не просто так. Осколок был частью Тома Риддла, а значит, как и настоящий Том Риддл, прекрасно знал, что искренность может быть оружием, и что самый надёжный способ привязать к себе человека — это грамотно поданная уязвимость: обнажи горло да покажи мягкое брюхо, и тот, перед кем ты это сделал, будет защищать тебя яростнее, чем если бы ты ему заплатил.       За каждым словом крестража мог стоять тонкий расчёт. И хуже всего было то, что расчёт работал.

Я не собираюсь тебя уничтожать.

Я знаю.

Ты в безопасности.

Я знаю, Том. Спасибо.

      Риддл пролежал без сна до рассвета, наблюдая как небо за окном медленно светлеет: сначала из чёрного становится тёмно-синим, потом серым, потом грязно-розовым. Всё это время он пытался решить задачу, которая не имела решения: манипулирует ли им крестраж или манипуляция Тому лишь мерещится, потому что сам Том Риддл на месте крестража поступил бы именно так?       Где проходит граница между искренностью и хитрой стратегией, если тот, кто говорит, — это ты сам? Если он думает твоими мыслями, чувствует твоими чувствами, ненавидит твоей ненавистью? Если он — это ты, только запертый в темноте между чернильными строчками?       Ответа он так и не нашёл. Зато нашёл у себя на щеке мокрый след, который яростно стёр тыльной стороной ладони и решил никогда об этом не вспоминать.       До Хогвартса оставалось девять дней.       Они продолжали общаться: каждый вечер, каждую ночь, а иногда и днём, если Тому удавалось остаться одному хотя бы на полчаса. Сидя за хлевом на перевёрнутом ведре, с книгой на коленях, которую он держал на случай, если кто-то заглянет за угол, — Том мысленно разговаривал с собственной душой. Козы за стеной жевали сено и пахли так, как пахнут козы, то есть отвратительно, а Том обсуждал с голосом в своей голове природу непростительных заклятий, лучшие способы нарезки ингредиентов и причины падения Римской империи.       Он давно понял, что эти разговоры были лучшим, что с ним случилось за долгое время.       И, Мерлин, как же это его пугало.       В какой-то момент Том осознал, что не всегда может понять, где заканчивается он и начинается другой он, Том-в-Дневнике. Их мысли переплетались и сливались, как два ручья, впадающие в одну реку, и иногда — всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы по спине прошёл холодок, — Том не мог понять, кто из них двоих только что подумал ту или иную мысль. Он? Или крестраж? Граница размывалась, как линия горизонта в тумане: Том знал, что она существует, но не мог показать, где именно она проходит.

Ты станешь великим, Том. Мы станем великими. Мы станем Лордом Волдемортом, и весь мир будет перед нами трепетать.

Так и будет.

Будет. Но для этого нам нужно думать о будущем. Пора задуматься о втором крестраже.

      Том мысленно поморщился. Ему было неприятно вспоминать о ритуале создания крестража, который он пережил несколько месяцев назад. То, как магия рвала его изнутри, и его душа трещала по швам, разрываясь на части, было самым отвратительным ощущением, которое Риддл когда-либо переживал. И ему совершенно не хотелось его повторять.       Конечно, у него был план получить абсолютное бессмертие, — и для этого ему придётся ещё несколько раз прибегнуть к ритуалу, — но «когда-нибудь» и «прямо сейчас» — это очень разные вещи.       В конце концов, он был бессмертен и мог позволить себе не торопиться.

Одного осколка недостаточно, Том. Если уничтожат дневник…

Я же сказал, что ты в безопасности. Успокойся, всему своё время.

У тебя будет много врагов, Том. А дневник — это кожа и бумага, и любой огонь, достаточно сильный…

Хватит.

…Адское пламя, например, с лёгкостью уничтожит…

Я СКАЗАЛ — ХВАТИТ!

      Голос вновь долго не отвечал, выдерживая паузу и давая Тому время пожалеть о резкости — ровно настолько, чтобы следующая фраза попала точно в цель.

      Как скажешь. Я просто хочу, чтобы мы оба были в безопасности. Ты ведь сделаешь для этого всё, мой дражайший я?

Конечно. Я сделаю для нас всё.

Я знаю, Том. Я в тебе не сомневаюсь.

      Так слово «мы» окончательно заменило «я». Вода точит камень, как говорят маглы, и Том даже не заметил этого, пока не провалился в дыру, которой ещё вчера не было.       Впрочем, всё изменилось первого сентября тысяча девятьсот сорок третьего года, когда Хогвартс-экспресс тронулся с перрона девять и три четверти, оставляя позади Лондон, приют и миссис Коул. За окном мелькали фигуры провожающих: матери прижимали платки к глазам, отцы стояли с каменными лицами и только изредка поднимали руки, младшие братья и сёстры подпрыгивали на месте, пытаясь разглядеть кого-то за стёклами вагонов. Том прижался виском к стеклу и смотрел, как фигуры уменьшаются и тают в паровозном дыму. Он чувствовал привычную пустоту в том месте, где у нормальных людей, видимо, что-то болит при расставании. Риддла никто не провожал: ни сегодня, ни в прошлом году, ни в самый первый раз, когда одиннадцатилетний мальчик в поношенной мантии, купленной на средства школьного фонда, прошёл сквозь стену и оказался в мире, где возможно было всё, кроме одного — чтобы кто-то стоял на перроне и махал ему вслед.       Голос не умолкал всю дорогу от приюта до вокзала: размышлял о самом себе, о планах на учебный год, о встрече Вальпургиевых Рыцарей, которую Том должен был, по его мнению, провести в первый же день и о потенциальных новобранцах среди пятикурсников. Риддл слушал вполуха, мысленно кивая в нужных местах.

..и если мы найдём диадему Рейвенкло, это решит проблему второго хранилища. Я думаю, стоит начать поиски с Выручай-комнаты… Том? Том, ты вообще слушаешь или опять считаешь столбы за окном?

      Дверь купе с грохотом отъехала в сторону.       Лисандр Лестрейндж ввалился первым. Увидев Тома, он расплылся в такой широкой улыбке, словно не виделся с ним год, а не два месяца. За ним, чуть более степенно, вошёл Абраксас Малфой — аристократично бледный, безупречно причёсанный, в новой мантии, которая стоила, вероятно, больше, чем весь годовой бюджет приюта Вула. Подмышкой он нёс свежий номер «Ежедневного пророка». Последним, на ходу разворачивая шоколадную лягушку, протиснулся Лео Нотт.       — Том! — Лестрейндж шагнул вперёд и, не дав Риддлу подняться, буквально подхватил его с места и заключил в объятие такой силы, что у Тома хрустнули рёбра.       И в ту же секунду голос крестража оборвался на полуслове. На его месте осталось тусклое эхо, а потом и эхо рассеялось как дым.       Риддл не понимал, как сильно скучал по тишине, пока не получил её обратно.       — Лисандр, — выдавил Том, похлопав друга по спине. — Ты меня сейчас задушишь.       — Прости, прости. — Лестрейндж отстранился, но не отпустил руку: придерживая Риддла за плечи, он разглядывал его на расстоянии вытянутой руки. — Мерлин, Том. Ты вообще ел этим летом?       — Разумеется.       — Враньё, — констатировал Лисандр. Он провёл ладонью по волосам — Том прекрасно знал, что этот нервный жест появлялся у его друга каждый раз, когда он не знал, злиться ему или тревожиться, и в итоге делал и то, и другое. — Ты же просто кожа и кости. И эти синяки под глазами…       — Я в порядке, Лисандр.       — Ты не в порядке. Ты выглядишь так, будто тебя все лето заставляли заниматься рабским трудом.       Том промолчал, потому что это было неудобно близко к правде.       Абраксас, стоявший у двери, негромко кашлянул. В отличие от Лисандра, он обладал редким талантом незаметно сглаживать неловкие моменты, что продемонстрировал и в этот раз.       — Рад тебя видеть, Том, — сказал он, протягивая руку. — Хорошо выглядишь.       — Лисандр секунду назад сообщил мне обратное. — Том приподнял бровь. — Вы уж определитесь между собой.       — Я сказал «хорошо», а не «прекрасно», — невозмутимо качнул головой Абраксас, усаживаясь напротив и раскрывая газету. — Это разные вещи.       — Да всё с ним нормально, чего пристали к человеку, — встрял Нотт, весело помахав Тому рукой и присаживаясь рядом с Малфоем. Он вытер пальцы о мантию, за что получил от Абраксаса брезгливый взгляд. — Ничего такого, чего не исправят нормальная еда и хорошая компания. Будешь лягушку? — Он протянул Тому ярко-фиолетовую упаковку. — Бери, бери, у меня их полный чемодан.       Том взял конфету и разорвал упаковку. Шоколад оказался чуть подтаявшим — явно пролежал в кармане Нотта не один час. Том откусил кусочек, и сладкий вкус показался неприлично резким после месяцев водянистой каши и чёрствого хлеба. Он перевернул карточку: молодая рыжеволосая волшебница в кружевном чепце помахала ему с глянцевой поверхности. Подпись на обороте сообщала, что волшебница прославилась тем, что влюбилась в водяного из озера Лох-Ломонд и провела остаток жизни на дне в виде трески.       — Достойная биография, — сказал Том, убирая карточку в карман.       — Ну что, — сказал Лисандр, вытягивая ноги через всё купе, отчего Малфой был вынужден поджать свои. — Рассказывай.       — Что рассказывать?       — Всё. Как лето? Что делал? Почему не ответил на моё второе письмо? И третье? И четвёртое?       — Не получал, — коротко ответил Том.       Это было правдой: писем он не получал. Миссис Коул могла их перехватить. Могла разорвать, как разорвала первое. Но могло быть и такое, что письма просто не дошли: совы не всегда находили адресатов в деревенской глуши, среди ферм, похожих друг на друга, как близнецы.       Лестрейндж окинул его этим своим пристальным лестрейнджевским взглядом, а затем хмыкнул.       — Ладно. Тогда мы расскажем тебе, что ты пропустил. — Он откинулся на спинку сиденья и сцепил руки за головой — Введём тебя в курс дел, а то ты там совсем одичал на своей ферме.       — Я не одичал.       — Том, у тебя земля под ногтями. — Лисандр кивнул на его руки. — Не спорь.       Риддл тут же сжал пальцы в кулаки, пряча ногти в ладонях. Когда он доберётся до ванной старост, то проведёт там весь вечер. А ещё надо не забыть перед выходом из поезда наложить на себя косметические чары — не хватало только, чтобы кто-то из посторонних заметил его бледный вид и начал задавать вопросы.       Том Марволо Риддл должен оставаться безупречным всегда и везде.       — Значит, так, — продолжил Лестрейндж, меняя тон на нарочито лёгкий. — Первое: отец подарил мне на день рождения новую метлу. Последняя модель, ещё даже не поступила в продажу. Летит так, что уши закладывает. Естественно, я решил её обкатать. Полетел до Бирмингема.       — Зачем? — спросил Абраксас, не отрываясь от газеты.       — Потому что мне так захотелось, Бракси. Это нормальное человеческое желание — полететь в Бирмингем. Так вот, я долетел туда за сорок минут, но на обратном пути свернул не туда и оказался в Уэльсе.       — В Уэльсе, — повторил Том.       — В Уэльсе. В деревне, название которой я не смогу произнести, потому что она состоит из одних согласных. Там были только козы и один очень подозрительный валлиец, который пытался продать мне одну из них за три шиллинга. Я объяснил, что у меня нет шиллингов, потому что я волшебник. Он сказал, что принимает галлеоны.       — Ты шутишь, — фыркнул Нотт.       — Клянусь фамильным сервизом Лестрейнджей. Потом я два часа искал дорогу домой. Летел по звёздам, как какой-нибудь магловский мореплаватель.       — По звёздам, — повторил Абраксас с выражением бесконечного терпения. — Средь бела дня.       — Ну, образно говоря. Не придирайся к деталям, Бракс. А второё, — продолжил Лисандр, паскудно ухмыльнувшись, — у Малфоев была вечеринка. Жаль, что тебя не было, Том, ты бы оценил по достоинству. Нотти пытался показать заместителю министра карточный фокус.       — Это был не фокус, — оскорбился Лео, выпрямляясь на сиденье. — Это было сложное чародейство с элементами иллюзионизма. Я три недели над ним работал.       — Он поджёг гобелен.       — Всего лишь слегка подпалил. Самый краешек! Никто бы и не заметил, если бы домовик не начал кричать и биться головой об стену.       — Фламандская школа, пятнадцатый век, — произнёс Абраксас, переворачивая страницу. — Ручная работа. Единственный сохранившийся экземпляр. Отец до сих пор ждёт компенсацию, Лео. Двести галлеонов.       — Двести?! — Нотт аж присвистнул. — За эту тряпку? Бракс, честное слово, она же чудовищная. Там единорог коричневого цвета и дама в чепце, которая явно не рада такой компании.       Абраксас закрыл газету, аккуратно её сложил, положил на колени и внимательно посмотрел на Нотта. Он ничего не сказал — просто молча посмотрел, но Леонарду этого хватило, чтобы сдаться:       — Хорошо, — застонал он и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл лицо ладонями. — Так и быть, я напишу отцу.       — Будь так добр, — невозмутимо сказал Абраксас и снова раскрыл газету.       — И третье. — Лисандр многозначительно поиграл бровями, явно приберегая лучшее напоследок. — Я кое-что нашёл в нашей библиотеке. «Магическое соблазнение для волшебников, которые знают, чего хотят». Издание тысяча восемьсот восемьдесят девятого года. С иллюстрациями.       — С иллюстрациями? — переспросил Нотт, мгновенно забыв и про гобелен, и про двести галлеонов.       — С движущимися иллюстрациями, Лео.       — Мордред, — выдохнул Нотт с благоговением.       — Дай угадаю, — Абраксас приподнял бровь, — ты взял её с собой в школу.       — Естественно. За кого ты меня принимаешь?       — За человека, который заблудился по дороге из Бирмингема.       — Вот так расскажи вам что-нибудь по-дружески, а вы будете попрекать меня этим до конца жизни.       — Ты залетел в Уэльс, Лисандр.       — Уэльс — прекрасная страна!       Том молча слушал смех и перебранку своих друзей. За окном мелькали зелёные холмы, а на голубом небе висели облака, похожие на те, которые рисуют дети, когда их просят нарисовать небо, — то есть самых разных форм и размеров. Поезд мерно покачивался, выстукивая колёсами ритм. И Том вдруг подумал, что и этот ритм, и это по-сентябрьски голубое небо, и эти весёлые перебранки в тесном купе, где четверо мальчишек сидели так близко, что соприкасались коленями, — всё это складывалось в ощущение, для которого у Тома не было другого определения, кроме слова «дом».       Ради этого стоило пережить лето. Ради чувства, что ты наконец-то оказался на своём месте.       — Том, дружище, ты вообще слушаешь? — Лисандр щёлкнул пальцами у него перед лицом, и Том моргнул, выныривая из мыслей. — Ты уже пять минут смотришь в окно с таким лицом, будто увидел там Мерлина верхом на драконе.       — Я слушал, — соврал Том. — Ты говорил про книгу.       — Про книгу я закончил сто лет назад. — Лисандр усмехнулся, скрестив руки на груди. — Потом Нотти рассказывал про тётушку Герберту, которая проиграла гоблину в покер фамильное поместье, а затем Абраксас зачем-то решил просветить нас про новые ограничения Министерства на импорт артефактов из Трансильвании. Ты пропустил очень захватывающий рассказ о таможенном законодательстве.       — Ничего захватывающего в нём не было, — невозмутимо покачал головой Малфой. — Я поделился информацией, которая имеет прямое отношение к нашим финансовым интересам. Половина лавок в Косом переулке не может получить поставки уже третий месяц. Министерство требует сертификаты, про которые в Трансильвании никто отродясь не слышал. Даже Горбин теперь работает с посредниками, а это плюс тридцать процентов к цене.       — К сожалению, это я прослушал, — пожал плечами Риддл. — Но в своё оправдание скажу, что не планирую в ближайшее время покупать артефакты у Горбина.       Прищурившись, Нотт с любопытством оглядел Тома.       — Только не говори, что мысленно повторяешь учебный материал, — взмолился он. — Мы ещё даже не доехали, а ты уже учишься.       — Или Том просто отвык от нашей болтовни, — тихо сказал Малфой с понимающей улыбкой. — И ему нужно время.       Риддл почувствовал, что и на его губах появляется улыбка — первая настоящая улыбка за всё лето. Ощущение было странным, словно одежда, которую снял в июне и надел в сентябре, и с удивлением обнаружил, что она всё ещё впору.       — Просто задумался о том, что рад вернуться.       Лисандр изучающе посмотрел на него, и что-то в его взгляде смягчилось. Остальные тоже притихли, Нотт даже перестал жевать.       — Плохое лето? — тихо спросил Лестрейндж, наклоняясь вперёд.       — Можно и так сказать.       — Хочешь поговорить?       — Нет. Может быть, потом. Но не сейчас.       — Ладно.       Лисандр кивнул, и Том заметил быстрый обмен взглядами между ним, Малфоем и Ноттом — один из тех молчаливых разговоров, которые ведут люди, знающие друг друга достаточно долго, чтобы обойтись без слов. Три пары глаз, три коротких кивка, и решение принято: не давить, не расспрашивать, просто быть рядом и ждать, когда он будет готов.       Через некоторое время Лестрейндж вытащил из дорожной сумки увесистый свёрток. Когда он его развернул, Том увидел, что внутри лежали сэндвичи с ветчиной, пирожки и несколько яблок.       — Это Пинки собрал, — улыбнулся Лисандр, протягивая Риддлу один из сэндвичей. — Там на десятерых, я столько не съем. Ну, теоретически, конечно, съем, но предпочту поделиться.       — Я не… — поднял руку Том, но Лестрейндж был непреклонен.       — Это не просьба, ешь давай. Как мы с тобой будем ходить на двойные свидания, если ты выглядишь так, будто тебя вчера откопали? Девочки подумают, что ты вампир.       — Вообще-то, — неожиданно вставил Нотт, — девчонки считают, что вампиры — это очень даже привлекательно. Вы что, не слышали про Амариллиса Лестата и его романы? Дамочки с ума сходят. Моя мать скупает всё, что он пишет.       — Твоя мать читает бульварные романы про вампиров? — недоверчиво переспросил Малфой.       — Не бульварные, а готические, Абраксас, — оскорбился Нотт. — Там вампиры благородные, таинственные и с трагическим прошлым. Кусают красивых девушек и дарят им вечную жизнь. Очень романтично, между прочим.       — Выходит, Том сейчас на пике моды, — усмехнулся Лисандр, окидывая Риддла оценивающим взглядом. — Бледный и загадочный. Осталось клыки отрастить.       — И научиться превращаться в летучую мышь, — подхватил Нотт. — Хотя с твоими успехами в трансфигурации, Том, это вопрос одного свободного вечера.       — Вы все идиоты, — покачал головой Том.       Впрочем, он не сумел сдержать счастливой улыбки. Даже не попытался.       За окном поезда степенно проносилась Англия. Нотт доел, кажется, уже третий сэндвич и задремал, уронив голову на плечо Абраксаса; тот в ответ лишь молча занял более удобное для него положение и продолжил читать. Лисандр листал ту самую книгу с движущимися иллюстрациями, периодически хмыкая и показывая Тому особенно впечатляющие страницы. Тот неизменно реагировал приподнятой бровью и лёгким покачиванием головы, что Лисандр неизменно интерпретировал как восхищение.       Голос молчал уже несколько часов, и впервые за долгое время это более чем устраивало Тома.       В Хогвартсе всё окончательно встало на свои места, и дневник отступил на задний план. Том забрал его из тайника и спрятал на дне сундука — под кипой учебников, запасными мантиями и коробками с перьями и пергаментами. Задвинув сундук под кровать, он задёрнул полог и на время почти забыл о его существовании.       Учёба, друзья, собрания Вальпургиевых Рыцарей, обязанности старосты, вечерние патрулирования, факультативы — жизнь вернулась в привычное русло и заполнила каждый час, каждую минуту, каждую секунду, не оставив ни единой щели, в которую мог бы просочиться голос. Крестраж пытался — иногда Том чувствовал знакомое покалывание за виском: посреди лекций, в библиотеке, однажды прямо на патрулировании, когда Том вёл по коридору двух второкурсников, явно пытавшихся добраться до Астрономической башни в неположенное время. Том ставил окклюментный щит и шёл дальше.       У него не было времени на разговоры со своей душой. Да и желания, признаться честно, тоже.       Он предпочитал проводить время со своими друзьями. Лестрейндж веселил Тома историями о троллях на Трансфигурации и подсовывал цитаты из злополучной книги про соблазнение ведьмочек в самые неподходящие моменты — например, посреди лекции Слагхорна о противоядиях. Риддлу пришлось отчаянно имитировать кашель, чтобы профессор не начал задавать вопросы, почему его лучший ученик то смеётся, то краснеет, а иногда и то и другое одновременно. Малфой же разбирал с ним новости с фронтов войны с Гриндевальдом и обсуждал политику Министерства. Тому нравилось слушать мнение Абраксаса: несмотря на юный возраст, его друг становился невероятно серьёзным, когда дело касалось политики и дипломатии. Он многое узнал именно из бесед с Малфоем и невероятно ценил его за то, что тот часто даёт Риддлу пищу для размышлений.       Ну а Нотт… Нотт просто был Ноттом. Леонарда всегда выдавало одно из двух: либо звук фортепиано, доносящийся из общей гостиной, либо запах еды. Нотт играл Моцарта перед завтраком, Бетховена после ужина, а в промежутках постоянно что-то жевал: шоколадные лягушки, тыквенное печенье, яблоки и сэндвичи, которые он таскал в карманах мантии. Однажды Том застал его в гостиной за репетицией: он разучивал какую-то сонату и ел тыквенный котелок, умудряясь удерживать его между указательным и средним пальцем так, чтобы не пачкать клавиши. Это, пожалуй, было наиболее точным образом Леонарда Нотта, какой только можно себе представить       Настолько красочным, что Том даже зарисовал его в один из своих дневников. Просто на память.       И во всём этом шуме, который всегда окружал Тома и его друзей, не осталось тёмной пустоты, в которой крестраж расцветал, как плесень в сырости. Не в силах прорваться к хозяину голосом, крестраж напоминал о себе просто фактом своего существования. Иногда, проходя мимо кровати или просыпаясь ранним утром, Том чувствовал слабый импульс, исходящий из сундука. Тихий и ненавязчивый, он напоминал далёкий звук колокола, доносящийся откуда-то из-за холмов.       Крестраж ждал. Копил силы в темноте сундука, питаясь тонкой нитью магической связи с носителем, и терпеливо ждал своего часа. Ждал так, как ждать могут только те, у кого впереди вечность.       И он дождался.

⸻ ✦ ⸻

      Как это обычно бывает с событиями, которые меняют ход вещей, катализатором стало не древнее проклятие, не пророчество, достойное баллады, не артефакт из Отдела тайн, не послание от древнего мага и не ритуал, проведённый в полнолуние на перекрёстке трёх дорог.       Причиной стала девчонка.       Крестраж никогда не питал нежных чувств к друзьям Тома: Лестрейнджа он считал глупцом и балагуром, Малфоя — расчётливым приспособленцем, который учуял, что рядом с Риддлом можно урвать немного чужого величия и выдать его за своё. Нотта же крестраж вообще едва замечал — просто мальчишка, оказавшийся в нужном месте в нужное время.       Дружба, по убеждению крестража, была источником слабости, а друзья Тома — гирями на ногах человека, которому предназначено летать. Но инструменты не обязаны нравиться; они обязаны быть полезными, а эти трое чистокровных были полезны, и крестраж готов был их какое-то время потерпеть.       Фрейю Фоксглав крестраж возненавидел в ту же секунду, когда узнал о её существовании. С того самого разговора, когда Том, утративший из-за зелья «вдохновения» свою магию, признался дневнику: «Я повстречал другого змееуста».       Крестраж задумался, а потом выдал единственно возможный, с его точки зрения, ответ:

Убей.

      Конечно же, Том не послушал.       И чем больше он общался с Фоксглав — чем глубже увязал в этой ни на что не похожей связи с этой странной девчонкой, — тем сильнее становилась ненависть крестража.       О, Том отлично понимал, что именно так бесило осколок. Понимал каждый пункт этого списка, потому что список был составлен его собственным разумом — или тем, что осталось от его разума внутри дневника.       Крестраж ненавидел то, что она змееуст, потому что это делало её соперницей и угрозой уникальности, которую Том считал своим правом по рождению. Как смеет кто-то ещё обладать этим даром?       Ненавидел то, что она связана с Гонтами, потому что это давало ей доступ к наследию Слизерина, а оно должно принадлежать только ему. Ненавидел то, что она создала фибулу — артефакт, чья магия почему-то умела успокаивать Тома лучше, чем крестраж. Как будто этот кусок металла, выкованный руками шестнадцатилетней ведьмы, знал что-то такое, чего не знал осколок его собственной души. Он ненавидел то, что Фоксглав могла одним взглядом заставить Тома — Тома Марволо Риддла, будущего Лорда Волдеморта — бросить все планы и побежать за ней в поисках, — Мерлин тебя раздери, Том — при-клю-че-ний.       Но больше всего крестраж ненавидел то, чего сам был не в состоянии почувствовать.       Тепло, которое разливалось по телу Тома, когда Фоксглав оказывалась рядом, — густое и нежное, словно горячее сливочное пиво в декабрьский вечер. Когда ты заходишь с мороза в «Три метлы», и холод ещё стоит в костях, но первый глоток уже растекается в груди, и мир вокруг становится чуть приятнее. Тепло, которого крестраж не знал и никогда не узнает, потому что в чернильной пустоте дневника нет ни декабря, ни сливочного пива, ни того, от чего сбивается дыхание.       А дыхание Тома сбивалось. И делало это слишком уж часто для человека, который всегда считал любые привязанности бесполезными. А такие привязанности и подавно.       Риддл и сам не понимал, когда они с Фоксглав успели так абсурдно быстро сблизиться. Несмотря на то, что они были знакомы всего несколько недель, один из их разговоров в её спальне едва не закончился катастрофой. Том не ожидал такого ни от неё, ни уж тем более от себя — видит Мерлин, все эти так называемые чувства были ему так же важны и нужны, как работа на ферме старого Гиббса от рассвета до заката. Он не планировал того, что случилось тогда между ними: как они оказались опасно близко друг к другу, и как его взгляд сам собой упал на её губы и как его мозг, его идеально дисциплинированный мозг Мордред-его-раздери, решил в этот конкретный момент уйти на обеденный перерыв.       И тогда крестраж нанёс удар.       В момент, когда Том был максимально уязвим, когда все его ментальные щиты рухнули к чертям под напором гормонов и совершенно нелепого желания прикоснуться к её шраму, голос вернулся. Он явил себя в образе полноценной галлюцинации — настолько реальной, что Том на секунду потерял способность отличать её от действительности.       Вместо ладони Фрейи, что с такой невыносимой нежностью легла ему на грудь, он увидел когтистую лапу. Он каким-то шестым чувством знал, что ещё мгновение, и та вцепится ему в грудь и вырвет оттуда то немногое, что осталось от его души, — жалкий, потрёпанный, но ещё живой кусок, который и делал его Томом. Вырвет, а затем отдаст его Лорду Волдеморту. А тот примет подношение и улыбнётся — и его улыбка будет улыбкой Тома, его голос — голосом Тома, его глаза — глазами Тома, — а затем настоящий Том умрёт.       Окончательно и бесповоротно.       Том неосознанно отшатнулся, оттолкнув её, а затем увидел, как удивление в глазах Фрейи сменилось обидой, а обида — пониманием. Словно она ждала этого. Словно привыкла, что весь мир всегда от неё отшатывается, и Том просто оказался очередным, кто ей это доказал.       Разумеется, Том не мог объяснить Фоксглав случившееся и просто ушёл, оставив её одну.       А затем между ними случился разговор. Он тащил Фрейю по коридору подземелий, а внутри него клокотал целый ворох эмоций, из-за которых у него сводило челюсть и хотелось кого-нибудь проклясть. Том не знал, что взбесило его больше: то, что этот аврор с белозубой улыбкой и совершенно нелепым именем, которое Том принципиально отказывался запоминать, посмел заикнуться о свидании с Фоксглав; или то, что она, судя по всему, была не особенно против. Не согласилась — она точно не соглашалась, — но и не отказала, превратив его в уродливую жабу, как, по мнению Тома, и следовало поступить любому человеку с минимальным чувством вкуса.       — А даже если я и заигрывала с ним, то что с того? — холодно спросила она, когда Том всё же высказал ей своё негодование. — Тебе до этого есть какое-то дело, Риддл?       И Том — чёртов наследник Слизерина, будущий Тёмный Лорд, человек, который контролирует каждое своё слово и каждый свой жест, — открыл рот и произнёс на парселтанге то, что никогда не посмел бы произнести ни на одном человеческом языке:       — Ессть.        Слово вырвалось и заскользило между ними, словно маленькая змейка. Уже через мгновение у Риддла возникло острое желание поймать его и затолкать себе обратно в глотку.       — Тогда определись, что тебе нужно, Том, — ответила ему Фоксглав так устало, что Риддлу одновременно захотелось её обнять и провалиться сквозь каменный пол подземелья, потому что именно он был причиной её усталости. Он и его проклятая неспособность решить, кем он хочет быть: мальчиком, который стоит перед девочкой и не может отвести от неё глаз, или монстром, у которого вместо сердца — расчёт и амбиции.       Он выбрал отступить. Ему нужно было как следует всё обдумать. Том Риддл не принимает решений на эмоциях. Том Риддл сначала думает, а потом чувствует. Или, в идеальном мире, не чувствует вообще.       Крестраж тут же возник в его голове, словно паук, притаившийся в углу паутины:

Правильное решение, Том. Эта девчонка делает тебя слабым, мой дражайший я. Это недостойно Лорда Волдеморта. Мы не ради этого отказались от человечности.

Я ни от чего не отказывался.

Если тебе так легче, пожалуйста. Если тебе нужно верить, что ты по-прежнему тот мальчик, который когда-то решил, что сможет расколоть душу и остаться прежним, — верь. Я не буду тебя разубеждать. Но мы оба знаем правду, не так ли, Том? Мы оба знаем, что тот мальчик умер в ту ночь. А тот, кто занял его место, должен перестать притворяться, что у него всё ещё бьётся сердце.

      Риддл стиснул зубы, но промолчал, потому что любой ответ означал бы продолжение разговора, а продолжать он не хотел. Не сейчас. Не об этом. Не с частью себя, которая не умеет чувствовать и ненавидит тех, кто умеет.       И всё же — и от этого «всё же» Тому хотелось удариться головой об стену — крестраж был прав в главном: привязанность делала его уязвимым. Любые человеческие чувства рано или поздно станут слабостью, которую смогут использовать против него. Враги, которых у него пока не было, но которые неизбежно появятся, когда он станет тем, кем задумал, обязательно используют её против Тома. Тёмные лорды не могут позволить себе такую роскошь, как учащённый пульс при виде чужой улыбки.       Но Том уже не мог ничего с собой поделать.       Он не знал, в какой момент Фрейя Фоксглав стала для него важна. Он мог бы, наверное, восстановить хронологию. Разложить по полочкам каждый их разговор, каждый взгляд, каждое прикосновение, но это было бы так же бессмысленно, как пытаться установить точный момент, когда ночь переходит в утро. Нельзя ткнуть пальцем в календарь и сказать: «Шестое сентября. Четверг. Двенадцать тридцать семь пополудни. Именно в эту секунду она стала мне небезразлична».       Нет, она проникла под его кожу незаметно, как яд, у которого нет вкуса и запаха: сначала ничего, потом лёгкое покалывание, а потом ты просыпаешься однажды утром и понимаешь, что первая мысль — не о крестражах, не о Рыцарях, не о бессмертии, а о том, как они стояли на вершине башни Мерлина и разговаривали, и как ветер трепал её волосы, и как она смеялась над чем-то, что он сказал, и как…       Мерлин.       Мерлин.       Тому было невыносимо стыдно за то, что он стоит по колено в том же болоте, что и любой шестнадцатилетний идиот с потными ладонями. Стоит и бездействует, глядя, как его с каждой минутой затягивает всё глубже. Потому что вытащить себя обратно означало бы перестать чувствовать то, что он чувствовал, а он, к собственному ужасу, не хотел переставать.       Даже зная, чем это закончится. Даже зная, что это слабость. Даже зная, что крестраж наблюдает за ним из чернильной темноты дневника с тем выражением лица, которое, будь у дневника лицо, было бы выражением абсолютного отвращения.       Впрочем, Фоксглав помогла ему, сама того не ведая. Помогла и одновременно сделала в десять раз хуже, потому что именно так, по-видимому, работало всё, что было с ней связано.       После того как она ушла с его друзьями — с его Рыцарями, которые почему-то слушали её так, будто это она была им Лордом, а не он, — Том принял окончательное решение.       Он сосредоточится на том, что для него действительно важно: на Лорде Волдеморте и планах на будущее. Он отстранится, пока он ещё может. Пока «хочу» не раздавило «должен» окончательно.       Крестраж, узнав об этом решении, пришёл в восторг:

Наконец-то! Наконец-то ты думаешь головой, а не тем органом, которым обычно думают мальчишки твоего возраста! Мерлин, я уже начал опасаться, что этот день не наступит никогда. Том, я горжусь тобой. Я уже говорил тебе, что Фоксглав…

      Том поставил окклюментный щит, закрываясь от голоса.       Но было уже слишком поздно: крестраж успел почувствовать вкус победы, и он ему понравился.       С того дня голос не оставлял его ни на секунду. За лето Том привык к нему как к собеседнику: язвительному, но в целом послушному и готовому замолчать по первому требованию. Теперь же, с момента, как Том начал избегать Фрейю, он словно сорвался с поводка.       Крестраж держался властно и бесцеремонно; он больше не спрашивал разрешения и не ждал приглашения. Он просто говорил — когда хотел, что хотел и сколько хотел — и замолкать не собирался. Всю неделю. Без перерыва. С утра до вечера и с вечера до утра.       Стоило только Тому открыть глаза, первое, что он слышал, был голос в его голове:

Доброе утро, мой дражайший я. Надеюсь, тебе приснилось что-нибудь познавательное. Принципы рунической магии, например. Или рецепт философского камня. Или хотя бы законы Гампа. Но нет — судя по тому, как ты улыбался во сне, опять она. Не буду спрашивать подробности, моё воображение и так работает сверхурочно.

      Том предпочитал не отвечать. Он молча вставал, молча умывался, молча одевался и молча спускался в Большой зал, где молча занимал своё привычное место. Но Большой зал был предательским местом: где бы ты ни сел, слизеринский стол был настолько длинным, что рано или поздно взгляд натыкался на то, что ты так отчаянно пытался игнорировать.       Фоксглав садилась через два-три человека от него рядом с Блишвик или Лестрейнджем и ела тосты с таким безмятежным видом, будто её совершенно не волновало, существует ли Риддл вообще. Том, впрочем, подозревал, что эта безмятежность была не совсем настоящей, потому что иногда, когда он отвлекался на кофе или на масло, которое отказывалось ровно намазываться на тост, он ловил на себе её быстрый взгляд. Взгляд, который исчезал в ту же секунду, когда Том поднимал голову.

О, она сегодня в хорошем настроении. Смеётся, слышишь, Том? Это ведь тот самый звук, от которого у тебя уши краснеют?

      Что за чушь несёт крестраж?! У Тома никогда не краснели уши. По крайней мере, он на это надеялся. На всякий случай он поправил волосы так, чтобы они закрывали уши, и тут же разозлился на себя за этот жест.

Как думаешь, что её насмешило? Может, Лестрейндж рассказал ей что-нибудь забавное. Он ведь такой остроумный, наш Лисандр. Такой обаятельный. Такой — как там девчонки говорят? — милый. У него, в отличие от некоторых, уши не краснеют. И он не шарахается от неё, как от чумы. Хотя, может, дело и не в Лисандре. Может, тот аврор прислал ей сову. Интересно, что он написал? «Дорогая мисс Фоксглав, я по-прежнему свободен, и зубы мои по-прежнему ослепительны. Не желаете ли составить мне компанию в Хогсмид? С неизменным обожанием, Капитан Идеальная Челюсть». Как думаешь, она согласится?

      Том сжал чашку в пальцах. Кофе был уже третьим за утро, но вкуса он не чувствовал примерно со второго глотка первой чашки. Глаза скользили по строчкам «Ежедневного пророка», не цепляясь ни за одно слово: он прочёл первое предложение передовицы четыре раза и по-прежнему не имел ни малейшего представления, о чём оно.

О Мерлин, Том. Ты настолько жалок, что даже мне, осколку души, за тебя неловко. Сидишь, как побитый книзл, уткнувшись в газету. И, кстати, ты держишь её вверх ногами.

      Том опустил взгляд и едва не застонал: газета и правда была вверх ногами. Колдография министра магии на первой полосе висела вниз головой, и маленький волшебник на снимке, судя по выражению лица, был крайне недоволен этим обстоятельством. Он цеплялся за край рамки обеими руками и беззвучно что-то кричал.       Том молча перевернул газету, и министр с облегчением выпрямился и поправил мантию.

Вот видишь. Без меня ты даже газету правильно прочитать не в состоянии. Представь, что будет, если я замолчу. Ты, вероятно, начнёшь надевать мантию задом наперёд. Или случайно женишься на первой встречной.

      Абраксас, сидевший рядом, покосился на Тома поверх собственного экземпляра «Пророка». Его голубые глаза задержались на лице Риддла, но затем вернулись к газете. Впрочем, он ничего не сказал — Малфой редко говорил, когда можно было промолчать, и это было одним из тех его качеств, которые Том безоговорочно ценил. Сейчас он ценил это особенно сильно.       Голос появлялся и на уроках.       Особенно он любил Трансфигурацию, потому что Трансфигурацию вёл Дамблдор, а Дамблдор был единственным человеком в Хогвартсе, которого крестраж ненавидел, пожалуй, даже сильнее, чем Фоксглав.       В ту среду Дамблдор решил напомнить шестикурсникам принципы превращения живых объектов в неживые. Тема была невероятно простой, и Том мог бы выполнить задание с закрытыми глазами, связанными руками и, пожалуй, даже не просыпаясь, если бы в его голове не поселился незваный комментатор.

Посмотри на этого старика, Том.

      Голос появился, едва Дамблдор начал свою вступительную часть. Профессор стоял у доски в ослепительно оранжевой мантии с золотыми звёздочками, а кусочек мела за его спиной сам по себе выводил на доске магические диаграммы.

Посмотри на эту мантию. На эти звёздочки. На эту бороду! Он похож на рождественскую открытку, которая обрела сознание. И при этом он единственный человек в этом замке, которого можно назвать по-настоящему опасным. Забавно, правда? Самый опасный волшебник Британии выглядит как чей-то сумасшедший дедушка.

      Том сжал перо и уставился в пергамент, на котором не было написано ни строчки.

Он ведь давно тебя подозревает. Сам знаешь. Каждый раз, когда он на тебя смотрит — и, кстати, он смотрит прямо сейчас, нет, не поворачивайся, — он видит не старосту и не лучшего ученика. Он видит мальчика, который расколол душу надвое, чтобы обмануть смерть, и теперь сидит на уроке и притворяется, что ему интересно превращать черепаху в шкатулку.

Дай мне послушать лекцию.

Зачем? Том, ты превратил спичку в иголку через пятнадцать минут после начала своего первого в жизни урока трансфигурации. Ты мог бы вести этот курс сам, если бы захотел. Есть ли на земле хоть что-нибудь, чему этот рождественский дедушка в звёздочках может тебя научить?

Он может научить меня тому, чего я не знаю. Для этого и существуют учителя.

Он не учитель, Том. Он надзиратель, который нарядился в смешную мантию, чтобы ты забыл, что он за тобой следит. Ну вот, он опять на тебя смотрит. Я бы на твоём месте улыбнулся.

      Том непроизвольно поднял глаза, и проклял себя за это ровно через четверть секунды. Дамблдор и правда смотрел в его направлении. Или, может быть, на Лестрейнджа за соседней партой. Или на муху на стене. С Дамблдором никогда нельзя было знать наверняка: этот человек мог смотреть тебе прямо в глаза и одновременно считать трещины на потолке, наблюдать за птицами за окном и читать мысли студента через три ряда — и ни одно из этих действий не отражалось на его лице.       Их взгляды на мгновение пересеклись. Дамблдор чуть улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Тома непроизвольно сжимались челюсти, — и невозмутимо продолжил объяснение.

Видишь? Видишь? Я же говорил. Он следит за тобой, Том. И однажды он…

      — Мистер Риддл?       Голос Дамблдора вырвал его из оцепенения. Том моргнул и обнаружил, что все остальные ученики уже колдуют, а он сидит с пустым пергаментом и пером, застывшим в руке. Черепаха Риддла целеустремлённо ползла по парте в сторону Абраксаса.       — Вы с нами, мистер Риддл? — спросил Дамблдор.       — Да, профессор. Простите, задумался.       — Задумчивость — прекрасное качество. — Дамблдор поправил очки и чуть наклонил голову. — Если только она не мешает превращать черепаху в шкатулку. А ваша, боюсь, скоро доберётся до мистера Малфоя. Не хотелось бы, чтобы он пострадал, — его отец пришлёт мне двадцать писем, и каждое будет длиннее предыдущего.       Студенты захихикали. Абраксас сохранил невозмутимость, но уголок его рта дрогнул.       Том подхватил черепаху, положил перед собой и наколдовал заклинание, вложив в него всю злость, что накопилась в нём за последние дни. Через мгновение перед ним лежала безупречная шкатулка из чёрного дерева с серебряными змеями на крышке.       — Превосходно, мистер Риддл. — Дамблдор кивнул. — Пять баллов Слизерину.       Когда он ушёл, Том всё равно чувствовал на себе его взгляд: даже повернувшись спиной, Дамблдор, казалось, продолжал наблюдать. У этого человека были глаза повсюду — на затылке, на кончиках пальцев, на стенах кабинета и, кажется, в самом воздухе.

Прекрасная работа, мой дорогой я. Злость — прекрасное топливо. Ты только что доказал это всему классу. Вопрос лишь в том, какие эмоции ты выбираешь: те, что превращают черепах в шедевры, или те, от которых ты забываешь, какой стороной держать газету.

      Следующим уроком была История Магии, и это было единственное занятие в расписании, на котором Том мог рассчитывать на передышку — по той простой причине, что профессор Биннс был настолько невыносимо скучен, что даже крестраж этого не выдерживал.       Профессор монотонно гудел о гоблинских восстаниях тысяча шестьсот двенадцатого года, — гоблины восставали, их подавляли, они восставали снова, их снова подавляли, и так по кругу, — и половина класса уже спала. Сидящий рядом с Томом Лисандр клевал носом, то и дело проваливаясь в сон.       Том же сидел прямо и конспектировал, не особенно вдумываясь в содержание. Он ждал, когда голос снова заговорит.       Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Крестраж молчал.       Том позволил себе почти незаметный выдох облегчения. Может быть, даже паразиты в голове имеют свои пределы? Может быть, монотонность Биннса — это оружие, о котором волшебный мир не подозревает: средство настолько сильное, что оно подавляет даже осколок души тёмного мага?       

Не радуйся. Я молчал, потому что слушал.

      У Тома непроизвольно открылся рот.

Слушал Биннса?!

      Скажешь тоже! Зачем мне эта чушь про гоблинов? Нет, Том. Я слушал твои мысли. Знаешь, о чём ты думал последние двенадцать минут?

О гоблинских восстаниях.

Ты думал о том, каким шампунем пахнут её волосы.

      Том обнаружил, что перестал писать.

Лаванда? Или что-то цитрусовое? Может, это была пшеница? Тебя беспокоит то, что ты не можешь определить запах. И, должен заметить, меня тоже, пускай и по совершенно другой причине.

Я ни о чём таком не думал, не говори глупостей.

Конечно, не думал. И о том, как она щурится, когда читает что-то на доске, тоже не думал. И о том, как стучит тростью по каменным плитам тоже не думал. Ты абсолютно ни о чём таком не думал, Том. Это всё моё воображение. Я же просто осколок души в дневнике, что я понимаю.

      Стиснув зубы, Риддл заставил себя дописать предложение до конца и поставил точку с такой силой, что едва не порвал пергамент. Лестрейндж окончательно сдался и теперь спал, подложив под голову учебник. Гоблины тысяча шестьсот двенадцатого года продолжали восставать, но это не интересовало ровным счётом никого в классе — включая, по всей видимости, самого Биннса.       На Зельеварении произошло то, чего с Томом Риддлом не происходило ни разу за шесть лет учёбы.       Он испортил зелье.       Эликсир «Безмятежности» требовал точности: ровно шесть капель лунной росы, собранной в полнолуние, и ни каплей больше. Том держал флакон над котлом, аккуратно отсчитывая капли, когда краем зрения увидел, как мимо его стола прошла Фоксглав. Она не смотрела в его сторону, погруженная в список ингредиентов, но Том всё равно поднял голову. Просто чтобы убедиться, что она не врежется в стеллаж. Просто из вежливости. Просто из базового человеческого…

НЕ СМОТРИ НА НЕЁ.

      Резкая боль ударила его в правый висок, и Том вздрогнул всем телом. Рука дёрнулась, и вместо шести капель в котёл хлынула добрая четверть флакона. Зелье, мгновение назад мерцавшее перламутровой лазурью, зашипело, потемнело и приобрело цвет и консистенцию болотной жижи, а из котла повалил бурый дым, пахнущий палёной шерстью.

Ну вот, Том. Полюбуйся, что ты натворил.

Что я натворил?!

Именно ты. Я велел тебе не смотреть, ты посмотрел. Пришлось напомнить тебе о твоём собственном решении отстраниться. Считай меня своей силой воли — той самой, которой тебе так отчаянно не хватает в последнее время.

      Том сжал руки в кулаки, пытаясь перетерпеть боль. Перед глазами всё плыло — стеллажи, котлы и лица одноклассников. Краем зрения он видел, что Фоксглав обернулась на звук шипения, и на её лице мелькнуло беспокойство, прежде чем она снова повернулась к стеллажу.       — Том? — Слагхорн тут же материализовался рядом с Риддлом. Он заглянул в котёл, и его лицо вытянулось. — Мальчик мой, что случилось? Это совершенно… абсолютно… — Он поморщился и замахал рукой, разгоняя бурый дым. — Это, прости за прямоту, вообще мало похоже на зелье. Это больше похоже на то, чем питаются тролли.       — Простите, профессор. Рука соскользнула.       Слагхорн внимательно посмотрел на Тома и снова покачал головой.       — Останься после урока, Том. Хочу убедиться, что с тобой всё в порядке. А пока… — Он взмахнул палочкой, и котёл с содержимым исчез. — Начнём сначала. Ингредиенты у тебя есть?       — Да, профессор.       После урока, когда класс опустел и последний студент скрылся за дверью, Слагхорн подошёл к нему снова. Руки он сцепил за спиной — верный признак того, что разговор будет серьёзным или, по крайней мере, настолько серьёзным, насколько Слагхорн вообще был на это способен.       — Ты бледен, Том. Бледнее обычного, а ты и так не отличаешься загаром. И эти тени под глазами… Когда ты в последний раз нормально спал? Может, стоит навестить сестру Джунипер? У неё прекрасное Зелье Сна — мой собственный рецепт, между прочим.       — Всё в порядке, профессор. — Том изобразил улыбку. — Просто недосып. Слишком много готовлюсь к Ж.А.Б.А.м.       — К Ж.А.Б.А.м?! — Слагхорн расхохотался, и его живот заколыхался под жилеткой, расшитой серебряными мандрагорами. Мандрагоры подпрыгивали при каждом «ха-ха» и, казалось, тоже хохотали. — К Ж.А.Б.А.м! На шестом курсе! Вот что мне в тебе нравится, Том, — это твоя основательность. Твоя, так сказать, фундаментальность. Другой бы на твоём месте гонял на метле и думал о девчонках, а ты…       Том с трудом удержал лицо. Крестраж в его голове издал звук, отдалённо напоминающий сдавленный смешок.       — …но прошу тебя, не переусердствуй. — Слагхорн покачал толстым пальцем. — Молодость бывает лишь раз, мой мальчик. Не стоит тратить её целиком на учебники. Я когда-то совершил ту же ошибку и до сих пор жалею, что не пригласил Клариссу Бёрк на бал в тысяча девятьсот одиннадцатом. Прелестная женщина! Глаза как два сапфира. — Он мечтательно вздохнул. — Впрочем, она потом вышла за Эдгара Кэрроу, и с тех пор он стал угрюмым отшельником, так что, возможно, мне повезло. Бедняга даже на Рождество не улыбается.       Он похлопал Тома по плечу и ушёл, насвистывая что-то жизнерадостное. У порога он обернулся:       — Загляни ко мне в следующую среду на ужин. Я пригласил одного своего бывшего ученика. Он сейчас работает в Отделе тайн — крайне перспективный молодой человек. — Слагхорн многозначительно приподнял бровь. — Уверен, вам найдётся о чём поговорить.       — Спасибо за приглашение, профессор.

Какой трогательный разговор. Папочка Слагхорн заботится о своём любимчике. Может, расскажешь ему правду, Том? Как думаешь, он по-прежнему будет хлопать тебя по плечу, если узнает, что ты всё-таки создал крестраж?

      — Заткнись, — прошептал Том, сжимая кулаки.

Грубить нехорошо, Том. Я ведь забочусь о тебе. А кто ещё позаботится, если не я? Слагхорн? Ему нравишься не ты, а перспектива когда-нибудь сказать: «А ведь я учил самого Тома Риддла!» Дамблдор? Он спит и видит, как выведет тебя на чистую воду. Лестрейндж? Верный пёс, не спорю. Но даже верные псы кусают хозяев, когда в поле зрения появляется красивая сука. Ты же сам знаешь, как он на неё смотрит, правда? Малфой? Нотт? Они всего лишь инструменты.

      — Ты не прав, они мои друзья.

Друзья. Ну конечно. Как скажешь, Том. Как скажешь.

      Голос крестража был пропитан снисхождением. И Том ненавидел этот тон, потому что крестраж использовал его собственную интонацию. Том частенько к ней прибегал, когда разговаривал с людьми, которых считал ниже себя: с глупыми гриффиндорцами, с маглами, с теми, кто не стоил его времени.       Тон вежливого превосходства — тот, от которого собеседник чувствует себя не просто оскорблённым, он чувствует себя жалким.       Каково это — увидеть собственное оружие, направленное на тебя самого? Услышать, как твоя же снисходительная мягкость, твоё же ласковое «ну конечно» — всё, что ты годами затачивал для других, — поворачивается лезвием к твоему собственному горлу?             Отвратительно. Вот каково.       На обед в четверг Том пришёл намеренно поздно. Он рассчитывал, что Большой зал к этому часу опустеет достаточно, чтобы можно было поесть в тишине без необходимости поддерживать светскую беседу или изображать, что у него всё хорошо. Расчёт оказался верным лишь наполовину: зал действительно опустел, но Малфой и Нотт по какой-то необъяснимой причине задержались. Они сидели на своих обычных местах, и, судя по виду, ждали Тома.       Лисандр, к счастью, отсутствовал: в этот день проходили очередные отборочные испытания в квиддичную команду, и Лестрейндж — бессменный вратарь с третьего курса — ушёл на поле ещё до обеда.       Том сосредоточенно ел, а Нотт и Малфой переговаривались поверх его головы — обсуждали расписание матчей, новую метлу Лестрейнджа и шансы Слизерина выиграть чемпионат.

Чем быстрее ты доешь, тем быстрее уйдёшь от этих двоих и их увлекательной дискуссии об этой нелепой игре.

      Когда Том отодвинул тарелку, Абраксас тут же прекратил разговор и повернулся к нему. Он медленно отложил газету, и Том тут же напрягся — отложенная газета была плохим знаком. Малфой откладывал «Ежедневный пророк» только в случае, когда собирался сказать что-то важное.       — Том, — начал Абраксас осторожным тоном, — ты выглядишь напряжённым в последние дни. Что-то случилось?       — Всё нормально, Бракс. Просто голова болит.       — Опять? — Нотт нахмурился. Перед ним стояла нетронутая тарелка с пирогом, и это, пожалуй, было ещё более тревожным знаком, чем отложенная газета Малфоя. — Третий день подряд, Том. Это ненормально! Сходи к Джунипер, она даст тебе что-нибудь от мигрени. Хочешь, я с тобой схожу?       — Мне не нужно…       — Том, с тобой явно что-то не так! Ты вчера на зельях чуть котёл не взорвал!       — Я сказал, всё нормально!       Голос прозвучал резче, чем он рассчитывал. Пара первокурсников на другом конце стола вздрогнули и уткнулись в тарелки. Нотт замер с открытым ртом. Когда Абраксас сузил глаза, Том тут же понял, что допустил ошибку.       Том Марволо Риддл не повышает голос. Никогда.

Накричал на друзей. Некрасиво, Том. Так люди начнут задавать вопросы, а ты ведь не хочешь отвечать на вопросы, правда? «Почему наш безупречный староста орёт на людей за обедом?» «Почему он не спит?» «Почему у него трясутся руки?» Ой, кстати, Том, у тебя трясутся руки, ты заметил?

      Том посмотрел на свои руки и скривился, когда увидел, что пальцы мелко подрагивают.       — Простите. — Он потёр переносицу и выдохнул. — Не хотел срываться. Просто недосып, к выходным пройдёт.       Лео и Абраксас с беспокойством переглянулись, но ничего не сказали. Конечно, они не верили ему, но не стали давить — все его друзья за шесть лет совместного проживания выучили: спорить с Риддлом бесполезно. Если захочет, он расскажет сам. Или не расскажет.       Скорее всего, не расскажет.       После обеда Том пошёл в библиотеку. Это было единственное место во всём Хогвартсе, где он мог просидеть три часа, не произнеся ни слова, и никто не начал бы спрашивать, всё ли с ним в порядке.       Том сел в дальнем углу, за столом у окна с видом на озеро и достал «Продвинутую Трансфигурацию» — шестьсот страниц формул, диаграмм и теорем, каждая из которых требовала такого уровня концентрации, что на посторонние мысли просто не оставалось места.       Чуть меньше, чем через час, в тишине читального зала разнёсся знакомый звук ударов трости по каменному полу.

      Твою мать.

      Том не поднял глаз, продолжая смотреть в книгу.

      Умница. Продолжай в том же духе. Смотри в книгу и делай вид, что тебя интересует трансфигурация беспозвоночных.

      Тук-тук-тук. Шаги приближались, а потом прошли мимо, удаляясь куда-то в сторону секции Травологии. Когда звук затих, Том обнаружил, что не дышал последние пятнадцать секунд.

Ты так старательно не смотришь на неё, что это заметнее, чем если бы ты на неё уставился. Ты — худший конспиратор в истории тёмных искусств, Том.

Ты наказываешь меня болью каждый раз, когда я смотрю на неё, а теперь высмеиваешь за то, что я не смотрю. Тебе не кажется, что здесь есть определённое противоречие?

Никакого противоречия. Я хочу, чтобы тебе было плохо в обоих случаях. Это называется воспитанием, Том. Так ты быстрее научишься.

      Научусь чему?

Не чувствовать.

      Той ночью — или, может быть, следующей; последние дни смешались в сознании Тома в одно мутное пятно, где вторник отличался от четверга только тем, на какие он ходил уроки, — Том лежал без сна и смотрел в тёмно-зелёный полог кровати. Откуда-то из-за портьер Лестрейнджа доносилось тихое бормотание: Лисандр разговаривал во сне, и, судя по отдельным словам, ему снился квиддич.       Том не спал третью ночь подряд.       В руке он сжимал волшебную фибулу. Он точно не помнил, когда именно взял её в руки — пальцы сами нашли артефакт в темноте на полке рядом с изголовьем. Металл был привычно тёплым, и по внутренностям Тома текла магия, успокаивая его уставшее за последние дни сознание. Он провёл большим пальцем по камню в центре артефакта, а затем положил фибулу на грудь.

Ты опять её держишь.

      Том закрыл глаза и не ответил.

Каждый вечер одно и то же. Ты гладишь эту безделушку, как влюблённый поглаживает письмо от предмета своих воздыханий. Это совершенно нелепо, Том.

Я просил тебя заткнуться.

А я просил тебя не играться с металлической брошкой в три часа ночи вместо того, чтобы спать. Утром ты будешь усталым и снова сваришь на Зельеварении какую-нибудь бурду.

      Том убрал фибулу обратно на полку. Повернувшись на живот, он вжался лицом в подушку и зажмурился. Сон не шёл.       Через минуту рука снова потянулась к полке.

Невероятно.

      Том прижал фибулу к груди и наконец уснул. Или ему показалось, что уснул: граница между сном и бессонницей стёрлась, как и все остальные границы в его жизни.       Всё достигло апогея в субботу за ужином, и Том потом будет думать, что если бы он мог выбрать момент, когда его жизнь окончательно сошла с рельсов, — он выбрал бы именно этот: семь часов вечера, Большой зал, стол Слизерина. Весь факультет собрался, чтобы полакомиться фирменной мясной запеканкой, которую эльфы готовили только несколько раз в год.       Фоксглав сидела через шесть человек от Тома рядом с Лестрейнджем. Том пытался не считать, через сколько именно человек она сидит, но мозг сосчитал автоматически: два пятикурсника — близнецы Кэрроу, Теодор Розье, третьекурсница, чьё имя он не мог вспомнить, Нотт и Малфой. Шесть человек и примерно тринадцать футов пространства, заполненного едой, посудой и чужими разговорами.       Лестрейндж что-то увлечённо ей рассказывал, размахивая вилкой, с которой капал соус, а Фоксглав слушала, подперев щёку кулаком, и иногда с улыбкой кивала.       Риддл смотрел на них поверх журнала «Практическая трансфигурация» и чувствовал, как под его рёбрами медленно закипает гнев. Когда она откинула голову и рассмеялась, закипание усилилось. На третий раз, когда она наклонилась к Лисандру и что-то шепнула ему на ухо, а тот расплылся в довольной улыбке, закипание превратилось в гул.       И тогда в голове Тома Риддла появилась мысль.

«Я убью её и создам второй крестраж».

      Это будет очень просто: нужно только сварить зелье, подготовить артефакт, выбрать место и время. Затем убить. Провести ритуал. Спрятать тело. Вернуться в спальню. Уснуть.       Жить вечно.       Том обдумывал эту мысль несколько секунд, а потом его прошиб холодный пот.       Он вскочил, и чашка, стоящая на краю, опрокинулась: кофе потёк бурой рекой, заливая салфетку, журнал и тарелку с запеканкой, и закапал на пол.       Том неверяще уставился на свои руки — идеальные руки идеального студента, который только что в собственном воображении убивал человека. Убивал девчонку, которая была ему, очевидно, небезразлична.       Откуда… Из какой части его сознания выползло это?       За столом воцарилась тишина. Дюжина пар глаз уставилась на старосту, вскочившего с места так, словно под ним загорелась скамья. Лестрейндж замер с вилкой в воздухе. Малфой медленно опустил газету — второй раз за неделю. Нотт застыл с открытым ртом и куском пирога на полпути к нему. А Фрейя Фоксглав — Том не мог не посмотреть на неё, взгляд сам собой метнулся к её лицу, — нахмурилась.       И только тогда крестраж подал голос:

О.

      Том сглотнул. Горло было сухим, как старый пергамент.

Ну надо же.

Это не… Это не моя мысль. Это ты! Это ты мне её подсунул!

Том. Дорогой мой. Любимый. Единственный. Послушай меня внимательно. Я сижу в сундуке. Под кипой учебников и двумя запасными мантиями, между вторым томом «Стандартной книги заклинаний» и парой шерстяных носков. Я — твоя копия, а ты — оригинал. Помнишь? Ты сам мне это объяснил этим летом. Так вот, мой дражайший я: копия не может вложить мысль в оригинал. Эта мысль — твоя.

      Том закрыл глаза. Сердце колотилось так, что он чувствовал его в кончиках пальцев.

Нет.

Да.

Я бы никогда…

Ты уже однажды говорил «никогда», Том. «Я никогда не создам крестраж». И создал. «Я никогда не отдам человечность ради бессмертия». А затем отдал. «Я никогда не позволю себе чувствовать». А потом появилась она. «Никогда» — это просто слово, которое люди произносят, чтобы почувствовать себя лучше, перед тем как сделать то, что собирались сделать с самого начала.

      Том подхватил свои вещи и бросился прочь.       — Том? Ты куда? — раздался голос Лестрейнджа, но Риддл уже был у выхода, расталкивая локтями застрявших в дверях гриффиндорцев. Коренастый пятикурсник с лицом бульдога буркнул ему что-то вслед, но Том окинул его таким холодным взглядом, что тот отшатнулся к стене. Пивз, болтавшийся под потолком вестибюля вниз головой, с восторгом наблюдал за происходящим.       — О-го-го! Риддл-Скриббл куда-то мчится! — завопил он, кувыркнувшись в воздухе. — Опять в сортир, мальчик мой? Третий раз за день! — Он захихикал и полетел следом, держась под потолком. — Тебе бы к целителю, дружочек! Ненормально бегать в уборную после каждого бутерброда!       В любой другой день Пивз получил бы проклятие, от которого икал бы до Рождества, но сейчас Тому было всё равно. Он бежал по коридору, и факелы на стенах мелькали оранжевыми пятнами, а шаги гулко отражались от камня.       Все это время в голове не умолкал голос крестража:

Подумай, Том. Убить её — это же почти милосердие! Девчонка всё равно умрёт. От этого своего проклятия, — тик-так, тик-так, часики тикают? — или от того, что влезет, куда не следует, — а она влезет, ты же знаешь, она не умеет иначе. Она умрёт молодой, и всё, что от неё останется, — это шрам в чьей-то памяти. Но если ты используешь эту смерть, тогда в ней будет хотя бы смысл.

      Том резко остановился у лестницы в подземелья и вцепился обеими руками в собственные волосы.       — Прекрати, — прошептал он. — Уйди. Оставь меня в покое. Просто оставь меня в покое.

И кроме того, у тебя ведь есть идеальное вместилище для второго крестража. Твоя любимая игрушка. Та самая, которую ты гладишь каждую ночь перед сном.

      Фибула. Он говорил о фибуле.

Она вся пропитана магией, которая так тебе нравится. Представь, Том: ты вложишь туда осколок своей души, и часть тебя навсегда останется внутри вещи, которую эта девчонка создала для тебя. В каком-то смысле это даже романтично, не находишь?

ХВАТИТ! ПОШЁЛ ВОН ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ!

      Том прижался спиной к стене и, зажмурившись, начал строить окклюментный щит. Он представил себе непроницаемую стену, которая закрывает его от всевидящего ока собственной души и начал строить, стиснув зубы и чувствуя, как пот стекает по вискам и собирается на подбородке.       Щит продержался несколько секунд.       К собственному ужасу, Том обнаружил то, что, в сущности, должен был понять с самого начала: крестраж был таким же мастером легилименции, каким был и сам Том Риддл.

Ты можешь строить стены до конца жизни, Том. Я буду ждать по ту сторону каждой из них. Разве ты ещё не понял, что от меня не избавиться? Я — не болезнь, которую ты можешь вылечить. Не проклятие, которое ты можешь снять. Не враг, которого ты можешь победить. Я — выбор, который ты сделал. Теперь тебе остаётся только смириться с последствиями.

⸻ ✦ ⸻

             Из прокля́того лодочного сарая Том ушёл первым. Поторопился он намеренно, потому что знал, что произойдёт, если он задержится хоть на минуту. Лисандр последует за ним, посмотрит на него этим своим невозможным проницательным взглядом и потом скажет что-нибудь простое и прямое, как он всегда говорил, и Том не сможет ответить, потому что любой ответ будет правдой, а правда в данном случае была территорией, на которую он заходить не собирался.       Гравий хрустел под ногами, и впереди маячил замок. Том поднимался по лестнице, и с каждым шагом расстояние между ним и лодочным сараем увеличивалось, а расстояние между ним и тем, от чего он бежал, — нет.       Как же все это невыносимо…       Том слишком устал за эти дни. Слишком многое пошло не по плану, а он ненавидел, когда вещи идут не по плану. Сейчас Риддл хотел одного: забыться тяжёлым сном без сновидений и проснуться, обнаружив, что всё это — крестраж, лодка, которую они вынуждены были разделить на троих, и сама Фрейя Фоксглав — лишь лихорадочная галлюцинация его переутомлённого мозга.       Он добрался до парадных дверей, проскользнул внутрь, миновал вестибюль, где портреты проводили его сонными взглядами, спустился в подземелья и через несколько минут оказался в спальне.       Том разделся и, даже не удосужившись умыться и почистить зубы, запрыгнул на кровать, задёрнув балдахин.              Не прошло и десяти минут, как дверь спальни распахнулась.       Лисандр Лестрейндж не пытался соблюдать тишину: он ввалился в комнату, как к себе домой, — впрочем, это и был его дом, — и от его тяжёлых шагов на тумбочке Тома задребезжал стакан. Он услышал, как Лисандр шумно стягивает ботинки и отбрасывает их в сторону.       — Лис? — сонно пробормотал Абраксас. — Какого Мордреда ты так шумишь?..       — Прости, прости, — совершенно не раскаиваясь, ответил Лисандр. — Не хотел будить.       — Ты вломился в дверь, как горный тролль, — проворчал Нотт, но в его голосе было куда больше любопытства, чем раздражения. — Как прошла дуэль? Том размазал Поттера по стенке? Пожалуйста, пожалуйста, скажи, что размазал.       — Ещё как размазал! — Лисандр запрыгнул на кровать, и пружины протестующе заскрипели. — Поттер понятия не имеет, с кем связался. Том разделался с ним за пару минут.       — Жаль, что я всё пропустил, — с искренним сожалением протянул Лео, и послышался шорох одеяла — видимо, он сел на кровати. — Давно хотел посмотреть, как кто-нибудь хорошенько вставит этому гриффиндорскому павлину.       — Зрелище того стоило, поверь, — подтвердил Лисандр. — Поттер улетел так, что его пришлось будить Ренервейтом.       — А дальше? — спросил Абраксас. — Или просто разошлись?       Том замер, невольно перестав дышать. Сейчас Лисандр расскажет им про Фоксглав, про мантию-невидимку, про то, как они втроём лежали в темноте, и…

Конечно, расскажет. Зачем ему что-то скрывать? Это ведь такая хорошая история. Лестрейндж обожает хорошие истории.

      — Том вернулся в спальню, — спокойно ответил Лестрейндж. — Сказал, что устал, и пошёл спать. А я заглянул на кухню к домовикам.       — Серьёзно? — фыркнул Малфой. — Ты пошёл на кухню? В середине ночи? Один?       — А что такого? — встал на защиту друга Нотт. — После таких приключений аппетит должно быть зверский.       — Нотти дело говорит, — усмехнулся Лисандр. — Рекомендую наведаться как-нибудь ночью. Домовики делают пирог с патокой, от которого хочется плакать от счастья.       — Вы двое совершенно невозможны, — рассмеялся Абраксас.       — Ладно, хватит, — хлопнул в ладони Лисандр. — Пора спать.       Послышался шорох одеял, скрип кроватей, и через несколько минут спальня погрузилась в тишину.       Том лежал неподвижно, глядя в темноту, и в его груди шевельнулось запоздалое чувство облегчения, смешанного с благодарностью.       Лисандр не рассказал.       А ведь мог бы. Мог бы превратить их ночную вылазку в очередную байку, которой мальчишки так любят делиться друг с другом: «А вот послушайте, что Риддл учудил». Нотт бы подавился собственным языком. Малфой бы поднял обе брови, что тоже стало бы очередным тревожным знаком от Абраксаса Малфоя. К завтраку историю обсудили бы в уютных слизеринских подземельях, а к обеду она, возможно, долетела бы и до башни Гриффиндора.       Но Лисандр промолчал.

Как трогательно. Верный пёс хранит секреты хозяина. Ну просто рыцарь круглого стола. Ланселот с мозолями от метлы! Уверен, они с Фоксглав как следует посмеялись над тобой, когда ты сбежал.

      — Заткнись, — прошептал Том в темноту, а затем лёг на живот и, закрыв глаза, попробовал считать про себя.       Как там Нотт учил его на втором курсе? «Мама говорит, чтобы уснуть, надо считать лунтельцов, которые прыгают через ограду».

О нет. Только не это.

      «Один лунтелец. Серенький и пушистый. Прыгает через ограду…»

Прекрати немедленно! Тебе что, шесть лет? Ты собираешься стать Тёмным Лордом и считаешь сказочных зверушек?

      «Два лунтельца. Прыг-скок. Через ограду».

Если бы Салазар мог, он воскрес бы из мёртвых исключительно ради того, чтобы повторно умереть от стыда за своего потомка.

      Том застонал. Лунтельцы не помогали. Он перевернулся на бок и попытался думать о двенадцати способах применения крови дракона, которые описал Дамблдор, — и о двенадцати альтернативных, которые когда-нибудь опишет он сам. Первый: чистящее средство. Второй: основа для зелий. Третий: средство от паразитов. Четвёртый…       Четвёртый не вспоминался. Вместо него в голове Риддла возникли воспоминания о сегодняшней ночи.       Том ругнулся и переключился на законы Голпалотта. Третий закон: антидот к смешанному зелью должен быть чем-то большим, чем сумма антидотов к отдельным компонентам…       Мантия-невидимка, наброшенная на троих. Тесное пространство, в котором невозможно было шевельнуться, не задев кого-то локтем или коленом.       Нет, чёрт возьми. Руны! Надо думать о рунах. Том же обожает руны и всё, что с ними связано.       Не помогло.       Двадцать три свойства полынной настойки? Принципы трансмутации? Законы Гампа? Что угодно, лишь бы вытеснить из головы образы, которые продолжали в ней настойчиво появляться.       Ничего не работало.       Он попробовал дыхательное упражнение, которому научился на третьем курсе, когда начал осваивать окклюменцию: выдох — два — три — четыре, вдох — два — три — четыре. Успокой тело, тогда успокоится и разум. Простейший принцип, работавший безотказно все эти годы: перед экзаменами, перед собраниями Рыцарей, перед каждым разговором с Дамблдором.       Но в этот раз…       Темнота лодочного сарая. Запах мокрого дерева и озёрной воды. Тепло чужих тел рядом — слева Лисандр, сверху Фрейя, и между ними — он, и его рука на её рёбрах, и её дыхание на его лице.       Выдох — два — три — четыре.       Не помогало. Дыхательная техника сейчас куда больше напоминала попытку колдовать сломанной палочкой: все движения верные, а результат нулевой.

Давно пора обзавестись Зельем сна без сновидений. Раз уж ты настолько слаб, что не способен даже нормально уснуть, не устроив в собственной голове эту… пошлую клоунаду. Я ожидал от тебя большего.

      Челюсть Тома непроизвольно сжалась.

Мне просто нужно время, чтобы…

Время? Для чего, мой дорогой? Чтобы прокрутить воспоминание ещё тридцать раз?

      Том нахмурился и попытался выстроить окклюментный щит, но тот вновь продержался всего несколько мгновений, а потом голос просочился сквозь защиту и фыркнул с таким снисхождением, что Риддлу захотелось ударить самого себя по голове.

Ты размяк, Том. Раньше ты держал окклюментные щиты часами — помнишь, на пятом курсе, когда Дамблдор пытался тебя расколоть после убийства Миртл? А теперь ты едва удержал его четыре секунды. Что случилось? Мысли о Фоксглав так сильно отвлекают?

      Голос многозначительно замолчал.

Или мысли вовсе не о ней, а, Том? Может, дело ещё и в Лестрейндже?

Не говори глупостей.

Глупости ли?

      Том скривился и, с трудом разглядев стрелки в полумраке, — на часах было начало шестого — откинул одеяло и сел. В отличие от него, остальные обитатели спальни редко закрывались балдахином: мягкий свет от печки в центре комнаты освещал их силуэты. Нотт посапывал, свернувшись калачиком, Малфой по привычке спал на спине, а Лисандр раскинулся поперёк кровати. Одеяло сползло, обнажив плечо и часть спины — широкой и загорелой, с россыпью родинок вдоль лопатки, которые Том видел тысячу раз и которые почему-то именно сейчас, в этом свете, казались…

Любуешься?

      Том тихо ругнулся, взял полотенце с крючка на стене, палочку с тумбочки и тихо двинулся в ванную комнату.              Увидев себя в зеркале ванной, Риддл тут же неприязненно отвернулся. Отражение выглядело именно так, как он себя чувствовал: бледное, осунувшееся и с загнанным взглядом. Никогда прежде Том Марволо Риддл не позволял себе выглядеть настолько плохо. Он с юности понял, что именно его внешний вид — красивого, опрятного, вежливого мальчика с ангельской улыбкой — больше всего внушает людям доверие.       Существо в зеркале не внушало доверия. Существо в зеркале внушало желание как можно скорее позвать целителя или, на худой конец, священника.       Том снял пижаму, бросил её на каменную скамью у стены и забрался в кабинку. Повернув кран, он принялся крутить его, пока горячая вода не стала обжигающей и кипяток не ударил по макушке, плечам и спине. Он жёг кожу так, что у Риддла перехватывало дыхание, а в каждый дюйм тела впивались раскалённые иглы. Пар быстро заполнил кабинку, превратив воздух в горячую вату. Том стоял, закрыв глаза и подставив лицо под струю, и, как бы некомфортно ему не было, не собирался убавлять температуру.

Горячая вода, Том? Серьёзно? Это твой план? Сварить себя заживо в надежде, что я испарюсь вместе с паром? Ты можешь кипятить себя до ожогов и волдырей, но мысли останутся. И я тоже останусь. Я всегда буду с тобой, Том. В огне и в воде, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас. Хотя, учитывая обстоятельства, смерть отменяется. Так что нам с тобой ещё очень долго мучить друг друга.

      Риддл предпочёл не отвечать. Он просто растворился в ощущениях, позволив себе на несколько мгновений не думать ни о чём, кроме боли от кипятка.       Если он выдержит её, то выдержит всё что угодно.       Всё что угодно.

⸻ ✦ ⸻

      Когда утром Том поднялся в Большой зал, длинный стол Слизерина был заполнен меньше чем наполовину. Воскресенье — священный день для всех, кто ценит сон больше завтрака: большинство студентов ещё спало, предпочитая появляться лишь к самому концу, когда на столе оставались лишь пустые тарелки. Этим счастливчикам доставались остывшие тосты, холодный чай и укоризненные взгляды эльфов, чьи кулинарные шедевры были так нагло проигнорированы.       Однако друзья Риддла вопреки всякой логике уже были на месте.       Бо́льших любителей поспать по выходным, чем Нотт и Лестрейндж, нужно было ещё поискать, и поиски эти заняли бы годы, потому что равных им не существовало. Нотт однажды проспал двенадцать часов подряд, и Лисандр потом клялся, что трижды проверял его пульс и один раз, на всякий случай, поднёс к его носу зеркальце, как это делают в магловских детективах, чтобы убедиться, что покойник действительно покойник.       Тем не менее все трое уже сидели на привычном месте ближе к середине стола — достаточно далеко от преподавательского, чтобы разговаривать свободно, но не на самом краю, где ютились первокурсники, с испуганным видом ковыряющие ложками кашу.       Том направился к ним, стараясь держать спину прямо. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках, и Том мысленно отсчитывал футы до скамьи. Двенадцать. Десять. Семь. Он прошёл мимо третьекурсниц, хихикающих над чем-то в журнале «Юная ведьма» — одна из девочек подняла голову и улыбнулась ему, и Том, разумеется, улыбнулся в ответ, потому что Том Риддл улыбается однокурсникам всегда, в любой день, в любую погоду, в любом состоянии, даже если в этот момент его мозг пытается вылезти из черепа через правый висок. Пять футов. Три. Скамья.       Опустившись на своё место напротив Лисандра, Том тут же потянулся к кувшину с кофе. Пальцы предательски дрогнули, и он тут же сжал их в кулак, прежде чем кто-нибудь успел заметить. Последнее, чего ему сейчас хотелось, — это очередные расспросы о самочувствии.       — Том, доброе утро! — Лео Нотт тут же повернулся к нему, и его лицо сразу приняло обеспокоенное выражение. Он прищурился, вглядываясь в лицо друга. — Как спалось?       — Бывало и получше, — ответил Том, надеясь, что этих трёх слов хватит, чтобы закрыть тему.       Не хватило, конечно.       — Мерлин, Том, — не унимался Нотт. — Ты выглядишь так, будто тебя пожевал и выплюнул гиппогриф. Тебе срочно нужен нормальный завтрак.       Лео придвинул к нему блюдо с сосисками. Они были золотисто-коричневые и шкворчали так аппетитно, что даже Абраксас, который ел по утрам только овсянку и ягоды, покосился в их сторону.       — На одном кофе далеко не уедешь. Знаешь, что говорит моя бабушка?       — Нет, Лео, не знаю, но у меня есть стойкое предчувствие, что сейчас узнаю.       Нотт взял тарелку Тома и, не дожидаясь разрешения, принялся накладывать ему еду.       — Она уверяет, что сосиски лечат всё. Плохое настроение? Сосиска. Усталость? Сосиска. Разбитое сердце? Две сосиски. «Тролль» по Трансфигурации? Три сосиски и кусок пудинга. Проклятие Вечного Насморка? — Он задумался на секунду. — Ну, тут я не стопроцентно уверен, но скорее всего тоже сосиски. Магия сосисок, Том, — он поднял вилку, — самая магическая магия из всех магий.       Абраксас громко фыркнул в свой апельсиновый сок. Лисандр хмыкнул и, не говоря ни слова, потянулся вилкой за одной из сосисок.       — Спасибо, — сказал Том, рассеянно принимая тарелку, на которой теперь громоздилось не меньше шести сосисок, гора яичницы и два тоста. — Я это учту.

Этот глупый мальчишка заботится о тебе, как домовой эльф о своём хозяине. «Мистер хозяин бледненький! Мистер хозяин не кушал! Может, мистеру хозяину ещё сосисочку?» Трогательно до тошноты, особенно если учесть, что это делает чистокровный волшебник, который должен мечтать о величии, а не о том, как накормить тебя завтраком.

      — Перестаньте смотреть на меня, как на умирающего лебедя, — сказал Том, взглянув на своих друзей. От их озабоченных взглядов он чувствовал себя неуютно.       — Лебедя? — Лео наклонился. — Нет-нет-нет. Ты скорее на сову похож. Бледную такую, взъерошенную и злую. Которую разбудили посреди дня и заставили лететь в другую часть страны с совершенно пустяковым письмом. — Он помолчал, с довольной улыбкой оценивая собственное сравнение. — Да. Точно. Сова. Ешь сосиски, Том. Видишь вон ту, жирненькую? — Он ткнул вилкой в самую большую сосиску на тарелке. — Это сосиска надежды. А вон та, поменьше — сосиска оптимизма. Съешь обе, и к обеду будешь как новенький.       Несмотря на усталость, боль и навязчивый голос в голове, уголки губ Тома против воли растянулись в слабой улыбке. Лео Нотт обладал необъяснимым талантом находить абсурдное в обыденном и заставлять людей улыбаться даже в самые паршивые дни.       Том вздохнул, взял нож и принялся нарезать сосиски. Может, Нотт был прав? Хотя бы в том, что наличие еды в желудке лучше, чем её там отсутствие. Его организму нужна энергия, чтобы справляться с… со всем этим.       Первый кусок мяса показался ему безвкусным. Второй напоминал картон. Третий был, пожалуй, даже неплох. На четвёртом сосиска закончилась, и Том потянулся к следующей.       — Ну вот! — просиял Нотт. — Видали? Магия действует — уже и цвет лица улучшился. Ещё пару укусов, и ты снова станешь нашим любимым невыносимым всезнайкой Риддлом.       — Я не всезнайка, — покачал головой Том.       Три пары глаз уставились на него с одинаковым выражением.       — Ладно, — признал Том. — Может быть, немного.       Лисандр хмыкнул и открыл было рот, собираясь что-то сказать — вероятно, выдать какое-нибудь саркастическое замечание, — но в этот момент к их столу подошёл староста седьмого курса Теодор Розье.       — Риддл, Лестрейндж, — произнёс он серьёзным тоном. — Вас вызывают к директору Диппету.       Разговоры за столом Слизерина оборвались. Головы повернулись в их сторону, и Том почувствовал, как десятки пар глаз уставились на них с нескрываемым интересом. Кто-то перешёптывался, прикрывая рот рукой, кто-то откровенно таращился, забыв про завтрак. Двое первокурсников на дальнем конце стола привстали, вытягивая шеи.       — К директору? — Абраксас нахмурился. — С какой стати?       — Неужели… — Нотт округлил глаза и понизил голос. — Неужели это из-за вчерашней ду…       — Лео, — оборвал его Абраксас.       — Молчу-молчу.       По столу прокатилась волна возбуждённого шёпота.

Вот и всё, Том. Конец твоей безупречной репутации. Тебя выставят из Хогвартса с позором из-за какой-то дурацкой дуэли и последнее, что ты увидишь, — это сияющее лицо Дамблдора. «Ах, мистер Риддл, вы подавали такие надежды… Но правила есть правила».

      Том непроизвольно сжал челюсти, но тут же заставил себя мыслить трезво. Он был лучшим учеником школы, старостой факультета, обладателем награды за особые заслуги, любимчиком Слагхорна и, в целом, ходячим примером того, каким должен быть студент Хогвартса. Одна ночная дуэль — которую ещё надо доказать — никогда бы не перечеркнула всё то, чего добился Риддл за шесть лет в Хогвартсе. Никто его не отчислит. Думать обратное — абсурдно.       Что до Лисандра — тот за шесть лет накопил столько дисциплинарных взысканий, что если бы его хотели выгнать, нашли бы повод куда убедительнее.       Лестрейндж, между тем, откинулся назад.       — И что Диппету от нас нужно, Розье? — спросил он, лениво почёсывая подбородок. — Мы завтракаем. У нас тут сосиски надежды и оптимизма. Было бы преступлением оставить их остывать.       — Директор не делится подробностями с обычными старостами, — ответил Розье с таким напускным сожалением, что оно было практически неотличимо от злорадства. — Просто сказал: найти вас и привести. Немедленно.       Малфой и Нотт с беспокойством переглянулись.       Том поставил чашку на стол и поднялся. На миг его накрыло головокружение, и мир качнулся, но он быстро взял себя в руки, вцепившись пальцами в край стола. Через секунду всё вернулось на место, и Том принял привычное невозмутимое выражение лица.       Паршивое начало дня. Паршивое начало всего этого грёбаного учебного года.       — Всё будет хорошо, — успокаивающе сказал он своим друзьям. — Не хороните нас раньше времени. Пойдём, Лисандр.       Лестрейндж поднялся следом, не выказывая ни малейшего признака беспокойства. Он потянулся, разминая плечи, и несколько гриффиндорок, проходящих мимо их стола, хихикнули. Лисандр подмигнул им, не прерывая потягиваний.       — Мы сами дойдём, — бросил Том, обращаясь к Розье. — Можешь быть свободен.       Теодор усмехнулся, отсалютовал им двумя пальцами и, развернувшись, направился обратно к своему месту за столом, где его уже ждала компания семикурсников. Не успел он сесть, как к нему склонились несколько голов, и Том расслышал обрывки шёпота: «…директор?.. а зачем?.. а правда, что…»       Путь до седьмого этажа прошёл в относительном молчании— по крайней мере, со стороны Тома. Лисандр насвистывал какую-то жизнерадостную мелодию и изредка бросал на друга взгляды, которые, вероятно, считал незаметными.       Когда они поднялись на седьмой этаж и свернули в знакомый коридор, ведущий к кабинету директора, Лисандр вдруг остановился и преградил Тому путь рукой.       — Ну, — сказал он тихо, оглядываясь через плечо. — Что будем говорить?       Риддл поправил слизеринский галстук — даже в выходные он старался выглядеть образцово, — проверил, ровно ли сидит жилет и разгладил складки на брюках. И только после этого натянул на лицо маску примерного ученика.       Что бы ни сказал директор Диппет, Риддл несомненно найдёт способ выкрутиться. За годы учёбы в Хогвартсе ему и не из такого дерьма приходилось выбираться — в основном благодаря Рыцарям и их неуёмной жажде устраивать хаос без прямого на то указания. Да и сам он тоже не единожды оказывался в положениях, требующих определённой изобретательности. Вроде той, где ручной монстр Салазара Слизерина убил младшекурсницу, а Риддл использовал её смерть для создания крестража, а потом каким-то чудом умудрился остаться на свободе и даже получить награду за особые заслуги перед школой. По сравнению с этим дуэль с Поттером — детская шалость.       — Говорить буду я, — сказал Том, встречаясь взглядом с Лисандром. — Ни о какой ночной дуэли мы не знаем. Не слышали, не видели, не участвовали. Весь вечер мы с тобой были в спальне: делали домашнее задание по Трансфигурации и Древним рунам.       — Прекрасно. — Лестрейндж хлопнул его по плечу. — Звучит настолько скучно, что Диппет уснёт, не дослушав до середины.       Том позволил себе усмешку:       — Именно. И ты, кстати, рано лёг спать. Устал после тренировки по квиддичу. Всё ещё жалуешься на плечо после того падения.       Лисандр озадаченно заморгал:       — Какого падения?       — Того, которое было на прошлой неделе, — терпеливо пояснил Том. — И которое я только что выдумал.       — А-а-а, того падения! — Лицо Лисандра просветлело. — Это было чудовищно, директор. Я летел на метле, и вдруг — бах! — земля. Плечо хрустнуло, в глазах потемнело. Жизнь пронеслась перед глазами. Видел прабабушку на облаке. Она махала мне и говорила: «Не иди на свет, Лисандр!»       — Без прабабушки на облаке, пожалуйста, — поморщился Том. — На все вопросы отвечаю я. Ты только соглашаешься и, если спрашивают напрямую, отвечаешь односложно.       — «Да, сэр», «нет, сэр», «Том абсолютно прав, сэр»?       — Именно. Чем проще история, тем сложнее её опровергнуть. Не импровизируй. Не шути. И ради всего святого, Лисандр, — он посмотрел ему в глаза, — не подмигивай.       Лейстрейндж расхохотался.       — Ладно, ладно. — Он поднял руки в примирительном жесте. — Можешь на меня рассчитывать, дружище. Я буду сама серьёзность.       Том первым подошёл к горгулье.       — Волшебная астролябия, — произнёс он пароль, и каменная статуя ожила и отъехала в сторону.       Спиральная лестница медленно понесла их вверх. С каждым витком Том чувствовал, как внутри него нарастает напряжение. Мысленно он уже вовсю прокручивал в голове возможные сценарии разговора, готовил ответы на неудобные вопросы и подбирал нужные интонации для каждой ситуации.

Смотри не облажайся.

      Том в очередной раз проигнорировал голос.       Когда лестница доставила их к массивной дубовой двери, Том вошёл первым, толкнув её решительным движением.       И тут же замер на пороге, едва сдержав удивлённый выдох.       — Клянусь саламандрой, — пробормотал за его спиной Лисандр. — Диппет созвал Визенгамот.       Настолько разношёрстную компанию кабинет директора не вмещал в себя, должно быть, со времён основания школы.       Кроме вполне ожидаемых Диппета, беспомощно ёрзающего на стуле, Дамблдора, стоящего у окна со скрещёнными на груди руками, и Слагхорна, который промокал лысину платком и выглядел встревоженным, в помещении находилось не менее десятка посторонних.       Трое авроров в бордовой форме, а также несколько мужчин и женщин в дорогих мантиях и с такими кислыми физиономиями, что от одного взгляда на них становилось понятно, что это сотрудники Министерства Магии. Портреты бывших директоров тоже бодрствовали: одни привстали в рамах, другие нацепили на лица очки, чтобы как следует всё рассмотреть, а седой волшебник в остроконечном колпаке даже притащил на свою картину нарисованный стул и уселся, облокотившись о раму.       В центре кабинета, беседуя с одним из чиновников, стоял импозантный светловолосый мужчина с серебряной тростью. Том прекрасно знал этого человека, потому что жил с его сыном в одной комнате вот уже шесть лет подряд.       Акрициус Малфой был главой британской конфедерации магов, а также председателем попечительского совета Хогвартса. Человеком, чьё слово весило не меньше, чем слово Министра Магии. Человеком, который мог одним письмом уничтожить чью угодно карьеру или, наоборот, вознести на недосягаемые высоты.       Едва ли такую компанию собрали из-за ночной дуэли старшекурсников. Случилось что-то серьёзное. Что-то, что заставило всех этих людей бросить свои дела и явиться в Шотландию.       Но что?..

О. Всё значительно интереснее, чем я ожидал.

      — Наконец-то. — Малфой поднял голову, оторвавшись от разговора, и на его лице появилась лёгкая улыбка. — Мы уже начали беспокоиться, что вам потребуется карта, чтобы найти кабинет директора.       У Акрициуса Малфоя была раздражающая манера растягивать гласные, словно каждое слово было слишком важным, чтобы произносить его в обычном темпе. Абраксас унаследовал от отца многое — тонкие аристократические черты лица, высокий рост и платиновый цвет волос. Лишь в одном сын отличался от отца: у Абраксаса были тёплые ярко-голубые глаза, в то время как у старшего Малфоя — серые и холодные, словно ртуть, застывшая на морозе. Глаза человека, который никогда в жизни не сомневался в своём превосходстве над остальными смертными.       — Акрициус! — Лестрейндж горячо пожал руку Малфою. — Какой сюрприз! Как тётушка Игрейн? Сто лет не виделись! Непременно передавайте привет!       Том едва удержался от того, чтобы не закрыть лицо рукой. Один из авроров кашлянул. Чиновница в дорогой мантии приподняла брови так высоко, что те почти скрылись под полями шляпы.       Малфой, впрочем, позволил себе мимолётную улыбку — из тех, что у Малфоев считались проявлением бурной радости. Лестрейнджи и Малфои дружили домами несколько поколений, и Лисандр, вероятно, и правда мог назвать Акрициуса дядей — если бы такие, как Акрициус, не ненавидели панибратство всеми фибрами своей аристократической души.        Том ограничился почтительным кивком. В отличие от Лисандра, он не мог похвастаться личным знакомством с Малфоем-старшим. Они виделись несколько раз — на официальных мероприятиях в школе, на вечеринках Слагхорна, мельком на перроне Кингс-Кросс, — но ни разу не обменялись ни единым словом. Том был лучшим учеником за последние десятилетия, старостой Слизерина и гордостью преподавательского состава Хогвартса, но для Акрициуса Малфоя он оставался сиротой без роду и племени, а значит кем-то вроде предмета мебели.       — Раз все в сборе, Армандо, можем начинать. — Малфой повернулся к директору, и мимолётная улыбка, предназначенная Лестрейнджу, тут же исчезла. — Каждая минута на вес золота.       Директор Диппет несколько раз нервно кивнул.       — Конечно, Акрициус, — пробормотал он. — Конечно. Сейчас же. Немедленно.       Стоящие в стороне Дамблдор и Слагхорн многозначительно переглянулись: если уж с директором никто не советовался, то до их мнения тем более никому не было дела. Дамблдор лишь сильнее сжал губы — единственный знак недовольства, который он мог себе в этот момент позволить.       — Этой ночью на территории школы пропала ещё одна студентка. — Акрициус не стал тянуть шишугу за хвост. — Именно поэтому мы все здесь.       Ещё одна? После Лавинии Пиритс — ещё кто-то?.. Но как? Когда?

Ещё одна глупая девчонка потерялась? Какая трагедия. Надеюсь, её зовут Фрейя Фоксглав. И именно поэтому вас сюда и вызвали.

      По венам Тома разлился холод. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, и он поспешил разжать их, прежде чем кто-то успел заметить.

Заткнись. Закрой свой гребаный рот.

О, как грубо. Задел за живое? Смотри-ка, великий лорд Волдеморт переживает за судьбу одной маленькой…

Я СКАЗАЛ, ЗАТКНИСЬ.

      Голос в голове мерзко захихикал, но всё же затих. По крайней мере, на время: ему тоже было любопытно послушать, что скажет Малфой. Даже расколотая часть души, обитающая в дневнике, не была лишена банального любопытства. В конце концов, развлечений у неё было немного.       — Кто пропал, сэр? — спросил Том, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Малфой повернулся к нему и окинул Тома взглядом, в котором читалась презрительная насмешка. Будто сам факт того, что полукровка осмелился задать вопрос, был одновременно забавным и слегка оскорбительным. Смотрите-ка, мебель заговорила.       — Фисба Гринграсс.       Не Фоксглав.

Ах, а какая возможность была от неё избавиться. Не повезло. Ну ничего, в следующий раз. И, пожалуйста, сотри с лица облегчение — мне за тебя невыносимо стыдно.

      — Гринграсс? — широко раскрыв глаза, переспросил Лисандр.       В его реакции не было ничего удивительного: Гринграссы, хоть и враждовали с Лестрейнджами после того, как Лисандр соблазнил молодую жену главы их дома, — или, если точнее, она его, — но всё равно оставалась частью их высокородного чистокровного круга. Одной из Священных Двадцати Восьми. И пропажа любого из них означала, что угроза подобралась опасно близко к их неприкосновенному миру.       — Министерство взяло вопрос под свой контроль, — продолжал Малфой, небрежно взмахнув тростью в сторону авроров. — С сегодняшнего дня делом займётся лично Тесеус Скамандер.       — Сам глава Управления? — присвистнул Лисандр. — Да вы, должно быть, шутите.       Том закрыл глаза на секунду. Лисандр. Нет. Не надо.       — Я-то думал, — продолжил Лестрейндж с улыбкой, — нужно минимум три исчезнувших чистокровки, чтобы Министерство соизволило оторвать задницу от кресел.       В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как один из портретов бывших директоров — кажется, это был Финеас Найджелус Блэк — негромко крякнул и пробормотал нечто подозрительно похожее на «а мальчишка-то не дурак».       — Лисандр, — процедил Том сквозь зубы. — Прекрати.       — Что? — Тот повернулся к нему с выражением искреннего недоумения. — Я просто констатирую факт, Том. В начале года в школе убили девочку, и Министерство прислало двух авроров через неделю после её похорон. Блестящее расследование. Пиритс пропала — тоже прислали непонятно кого. — Он бросил мимолётный взгляд в угол кабинета, где мужчина в бордовой форме недовольно хмыкнул. — Но стоило исчезнуть Гринграсс, и вот, пожалуйста: Скамандер, авроры, глава попечительского совета. Половина Министерства в одной комнате.       Он развёл руками и обвёл кабинет насмешливым взглядом.       — Поправьте меня, если ошибаюсь, но разница между всеми этими случаями ровно одна: фамилия пропавшей. Первой была маглорождённая — ну, с этими вечно что-то случается, кому какое дело. Второй — Пиритс: чистокровная, но не из Священных, так что тоже не страшно. А теперь — Гринграсс. — Он улыбнулся. — Совпадение, я полагаю?       Акрициус Малфой долго смотрел на Лисандра. Тем самым взглядом, от которого люди помельче обычно бледнели и начинали заикаться. Лестрейндж не побледнел и не заикался. Стоял, засунув руки в карманы мантии, и нагло улыбался этой своей фирменной лестрейнджевской улыбкой, которая одних доводила до белого каления, а других обезоруживала.       — Я же просил тебя молчать, — чуть слышно прошипел Том.       — Прости. — Лестрейндж пожал плечами. — Уж очень чесалось.       Впрочем, Том знал, что Лисандр прав. Система была одинаковой везде — и в маглов­ском мире, и в волшебном. Жизнь грязнокровки стоила ноль галлеонов и ноль усилий. Жизнь полукровки, возможно, потянет на пару сиклей, если полукровка найдёт себе влиятельного покровителя. Но жизнь чистокровной волшебницы из Священных Двадцати Восьми? За неё готовы были мобилизовать лучших авроров, перевернуть Министерство вверх дном и потратить любые ресурсы, потому что такие жизни стоили не галлеоны, а политические карьеры.       Лицемерие в чистом виде. И Том ненавидел его всеми фибрами обеих частей своей расколотой души.

Ненавидишь? Или просто завидуешь, что у тебя не та фамилия, ради которой перевернут Министерство? Будь честен с собой хотя бы раз, мой дражайший я. Тебя бесит не система, а то, что ты в ней на самом дне.

      — Я понимаю ваш скептицизм, мистер Лестрейндж.       Из угла кабинета выступил мужчина, которого Том до этого момента не видел, — тот стоял в тени книжного шкафа и молча слушал. В отличие от других волшебников, он был одет не в мантию, а в безупречный магловский костюм-тройку, отчего выглядел чужеродным элементом среди всех этих дорогих мантий и мундиров.       — Министерству следовало взять вопрос под контроль с самого начала, — продолжил он, делая шаг вперёд. — Мы больше не допустим прежних ошибок.       Том мгновенно узнал его: фотографии Тесеуса Скамандера регулярно появлялись на первых полосах «Ежедневного Пророка» — обычно рядом со словами «война», «Гриндевальд» и «число жертв растёт». На газетных снимках он выглядел сосредоточенным и заметно уставшим и вживую оказался почти таким же. Только морщины у глаз были глубже, а седина на висках — заметнее. Война не щадила даже тех, кто сидел в кабинетах.       Риддл был наслышан об этом человеке — о его уме и опыте, а также о том, что он, как и отец Фрейи, Каспиан Фоксглав, в своё время стал одним из первых волшебников, присоединившихся к маглам во время Первой мировой. А ещё Скамандер славился неподкупностью — редкое качество в Министерстве, где коррупция давно стала нормой. Для этого волшебника не существовало фамилий из Священных Двадцати Восьми — только факты, улики и справедливость. Качество, делавшее его прекрасным аврором и невероятно опасным противником.       Не чета обрюзгшему Гампу с его фляжкой виски. И уж тем более — его молодому и неопытному коллеге.       Риддл искренне порадовался тому, что больше не увидит ни одного из них рядом с Хогвартсом.

Или рядом с Фоксглав, не так ли? Признайся, Том, тебе просто не понравилось, как тот молодой идиот смотрел на неё.

      Том проигнорировал голос.       — Если позволите, мистер Скамандер. — Он сделал шаг вперёд, сохраняя на лице вежливое недоумение. — При чём здесь мы с Лисандром? Вы же не думаете, что мы причастны к исчезновению мисс Гринграсс?       Скамандер повернул к нему голову. В его пронзительном взгляде не было ни намёка на презрение, которое Том привык видеть в глазах других чистокровных волшебников. Это был взгляд опытного следователя, который видел сотни лжецов и умел отличать правду от лжи по мельчайшим деталям.       — Мы вас ни в чём не обвиняем, молодой человек. — Скамандер примирительно поднял ладонь. — Мы ищем свидетелей. Любого, кто мог что-то видеть или слышать. Даже самая незначительная деталь может помочь расследованию. — Он посмотрел поочерёдно на Тома и Лисандра. — Вы понимаете, о чём я?       — Разумеется, сэр, — кивнул Том, изобразив на лице серьёзность. — Мы готовы ответить на любые ваши вопросы.

Какой ты покладистый мальчик, Том. Просто ангел во плоти. Вот только интересно: поверил бы Скамандер твоей лжи так же легко, как Диппет, будь он тем, кто расследовал смерть Миртл Уоррен? Сомневаюсь. У этого человека есть мозг, и он, в отличие от большинства присутствующих, умеет им пользоваться. Будь осторожен.

      Скамандер достал из внутреннего кармана пиджака небольшую записную книжку. Задумчиво перелистнув несколько страниц, он нашёл нужную и провёл по строчкам указательным пальцем.       — Один из ваших однокурсников, — произнёс Скамандер, — Бартемиус Крауч, если быть точным, — сообщил нам, что минувшей ночью на территории школы произошла дуэль между студентами.       Он поднял глаза.       — Скажите, мистер Риддл, мистер Лестрейндж: где вы находились между полуночью и пятью часами утра?       Том уже открыл было рот, чтобы выдать тщательно отрепетированный ответ, но его опередил Слагхорн:       — Тесеус, мальчик мой. — Профессор зельеварения откашлялся. — Я должен… то есть мне следует упомянуть… Видите ли, дело в том, что мисс Фоксглав утверждает… вернее, она дала нам понять… что мистер Риддл и мистер Лестрейндж провели эту ночь…       Он замялся, а его круглое лицо приобрело оттенок варёной свёклы.       — …с ней.       Повисла тишина.       Очень долгая и очень неловкая тишина, в которой можно было расслышать, как где-то в углу кабинета тикают часы, как шмыгнул носом директор Диппет и как кто-то из авроров неловко переступил с ноги на ногу. Том мог поклясться, что услышал, как Лестрейндж прошептал «о да, детка», но, возможно, ему показалось. Он искренне надеялся, что показалось.

ЧТО?!..

…

…

Что он несёт?!.. Провели ночь С НЕЙ?! С ФОКСГЛАВ?! Он что, совсем рехнулся?! ПРОВЕЛИ НОЧЬ?! Мы что, в бульварном романе?! У нас тут полный кабинет авроров и председатель попечительского совета, а этот усатый морж обвиняет тебя в… в… я даже произнести это не могу!

      Том закрыл глаза и медленно выдохнул через нос.       — Профессор! — раздался через мгновение возмущённый девичий голос. — Я выразилась совершенно иначе!       Том поражённо повернул голову на звук. Он даже не заметил Фоксглав, когда входил в кабинет, — слишком уж был ошарашен количеством авроров и чиновников, чтобы обратить внимание на тёмный угол возле камина. А она, судя по всему, стояла там всё это время.       В кои-то веки Фрейя была одета не в свои вечные магловские тряпки, а в красивую тёмно-фиолетовую мантию, которая ей, стоило признать очевидное, очень шла. Том невольно задержал на ней взгляд, зацепившись за её по-милому нахмуренное от негодования лицо, и тут же об этом пожалел.       Боль в правом виске вспыхнула с такой силой, будто кто-то воткнул раскалённый нож прямо ему в глаз, а потом для надёжности несколько раз провернул. Том стиснул зубы до скрежета, но каким-то чудом всё же удержал лицо.

Не смей смотреть на неё. НЕ СМЕЙ. Отвернись. Немедленно.

      Том инстинктивно послушался и перевёл взгляд вправо, где, скрестив руки на груди, стоял молодой мужчина в бордовой аврорской форме.       Чёрт побери! Только этого здесь не хватало! Видимо, зря Том понадеялся, что избавление от никчёмного пьяницы Гампа автоматически уберёт из его жизни и этого раздражающего типа с дурацким именем. Тип стоял, прислонившись к книжному шкафу, и смотрел на Фрейю с таким выражением, будто она была единственным источником света в этой тёмной комнате.

Его зовут Элфинстоун Урхарт, Том. Постарайся запомнить. Чистокровный, взрослый волшебник, аврор, знакомый её брата… Столько общего с девочкой из семьи детективов. Какая прекрасная из них получилась бы пара… Просто загляденье.

Твоего мнения никто не спрашивал.

Но ты всё равно его получил. Не стоит благодарности.

      — Разве вы не так сказали, моя дорогая? — тем временем растерянно бормотал Слагхорн, обращаясь к Фрейе. — Мне показалось…       — Вам показалось неправильно, профессор.       Фрейя решительным шагом пересекла кабинет и встала между Томом и Лисандром. Выпрямив спину, она подняла подбородок и обратилась к Скамандеру:       — Как я объясняла профессорам Слагхорну и Дамблдору, сэр, — уверенно начала она, — мы с Лестрейнджем и Риддлом были в гостиной Слизерина. До самого утра играли в волшебные шахматы.       — В шахматы, — едва слышно фыркнул Лисандр. — Теперь это так называется.       Том быстрым взглядом приказал ему замолчать.       — Риддл, разумеется, выиграл все партии, — продолжала Фоксглав с притворным раздражением. — Совершенно невыносимо с ним играть, он думает на семь ходов вперёд. Когда я в очередной раз проиграла из-за собственной невнимательности, Риддл четверть часа читал мне лекцию о важности стратегии.       — Это правда, — с готовностью закивал Лисандр. — Думал, он никогда не заткнётся. В какой-то момент я уснул и проснулся, а он всё ещё говорил.       — Нужно просто внимательнее следить за флангом после рокировки, Фрейя, — пожал плечами Том, тоже включаясь в игру. Фрейя тут же посмотрела на него, и на её губах появилась улыбка. Риддл поймал себя на том, что едва не улыбнулся в ответ, но вовремя одёрнул себя. — Любой, кто хотя бы поверхностно знаком с теорией эндшпиля…       — Вот! — Она со вздохом повернулась к Скамандеру и указала на Тома большим пальцем через плечо. — Видите? Он опять начинает. И так — всю ночь.       Том едва поборол желание рассмеяться. Фоксглав добавляла в историю детали, которые звучали правдоподобно именно потому, что были построены на правде. Конечно, Том Риддл выиграл бы все партии — он выигрывал всё, во что бы не начал играть. Конечно, он прочитал бы ей лекцию о стратегии — он не мог промолчать, когда видел очевидные ошибки. Конечно, Лестрейндж шутил бы без остановки, а Фоксглав периодически закатывала бы глаза. Любой, кто хоть немного знал Тома и людей вокруг него, поверил бы в эту историю, потому что она звучала правдоподобно.       Лучшая ложь всегда основана на правде. Риддл это знал. Фоксглав, по-видимому, тоже.       — Примерно в четыре тридцать мы разошлись по кроватям, — продолжила она уже серьёзным тоном. — Так что ни я, ни ребята ничего не знаем о происшествиях этой ночи. Мы ничего не видели и ничего не слышали.       По лицу Скамандера было трудно понять, верит ли он её словам, но на губах аврора появилась едва заметная улыбка, и Том не мог определить, что именно в словах Фоксглав её вызвало. Может быть, наглость. Может быть, искренность. А может, мастерство, с которым шестнадцатилетняя девчонка врала главе аврората, глядя ему прямо в лицо.       Скамандер перевёл взгляд на Тома и Лисандра, проверяя их реакции. Том тут же состроил самое невинное выражение лица, на которое был способен. Лисандр, к его чести, тоже выглядел серьёзным.       — Благодарю за информацию, — спокойно произнёс аврор.       Однако директор Диппет, всё ещё нервно теребящий край своей мятой мантии, неожиданно вмешался в, казалось бы, уже законченный разговор:       — Но позвольте, Тесеус… Крауч утверждает, что Риддл и Лестрейндж точно участвовали в дуэли. — Он бросил испуганный взгляд на Малфоя, словно проверяя, имеет ли право говорить в собственном кабинете. — Зачем мисс Фоксглав стала бы… э-э-э… предоставлять ложные показания? Юная леди из столь уважаемого семейства…       Фрейя развернулась к Диппету. На её лице было написано такое негодование, что старый директор невольно вжался в спинку кресла.       — Я не предоставляю ложных показаний, директор. — Она сжала руки в кулаки. — У Крауча просто есть предубеждения против Лестрейнджа и Риддла.       — Предубеждения? — переспросил Скамандер, приподняв бровь.       — Зависть, сэр, — прямо ответила Фрейя. — Я учусь в Хогвартсе всего несколько недель, но даже за это короткое время успела заметить, что успехи Тома в учёбе и популярность Лисандра вызывают у некоторых студентов неприязнь. Крауч — один из таких студентов.       Том и Лисандр невольно переглянулись; на лице последнего расцвела ухмылка, которую он тут же попытался спрятать, прикрыв рот кулаком. Впрочем, вышло не особенно успешно.       — Зависть — скверное чувство, — продолжала Фоксглав, поворачиваясь к Малфою. — Она заставляет людей придумывать небылицы и создавать проблемы тем, кому они завидуют. Скажите, сэр, неужели в вашей работе вы ни разу не сталкивались с личной неприязнью? Готова поставить десять драготов, что сталкивались и не раз.       Малфой чуть приподнял бровь, но через несколько мгновений согласно кивнул.       — Крауч сказал неправду, — подытожила Фрейя. Она с улыбкой посмотрела на Скамандера. — Но если сло́ва Фоксглава вам недостаточно, сэр, что ж… — Она расправила плечи. — Я готова выпить сыворотку правды.       Волшебники в кабинете директора дружно ахнули. Даже Дамблдор у окна чуть подался вперёд, хотя лицо его осталось непроницаемым.       Разумеется, Фоксглав блефовала. Она была несовершеннолетней, и даже при её добровольном согласии Министерству пришлось бы собрать стопку разрешений толщиной в «Историю Хогвартса», получить одобрение законных представителей, привлечь независимого зельевара и оформить столько формуляров, что Рождество наступило бы раньше, чем первая капля Веритасерума коснулась бы её губ. Риддл знал это наверняка: он тщательно изучил вопрос после смерти Миртл, готовясь к сценарию, в котором его версия событий не выдержит проверки.       Но большинство людей в кабинете директора не думали о юридических тонкостях. Они видели шестнадцатилетнюю девушку, которая добровольно предлагала подвергнуть себя зелью правды. И их единственная мысль была: виновный человек так себя не ведёт.       Тонкая работа.       — А вы подтверждаете версию мисс Фоксглав, мистер Риддл? — спросил Дамблдор тихо.       Он отошёл от окна и сделал несколько шагов к центру кабинета. На его лице застыло выражение, за которым пряталось явное недоверие. Фоксглав убедила авроров, чиновников, Малфоя и, вероятно, пару портретов на стенах, но не Дамблдора. Этого старика нельзя было так просто провести, особенно если ты был представителем факультета Слизерин.       — Целиком и полностью, профессор. — Том позволил себе небольшую улыбку. — И, следуя её примеру, я тоже готов подтвердить это под Веритасерумом, если того требует расследование.       Том был готов поклясться, что у Дамблдора загорелись глаза. Всего лишь на долю секунды, но их блеск было невозможно не заметить.

Осторожнее, Том, не заиграйся. Дамблдор — не Диппет. Дамблдор — не Малфой. Дамблдор — это Дамблдор, и он сейчас смотрит на тебя, как кот смотрит на мышь, которая только что добровольно вылезла из норы.

      — Довольно, Альбус, — отмахнулся Скамандер. — У меня нет причин не доверять словам мисс Фоксглав. И я не вижу смысла тратить время и ресурсы на Веритасерум без веских причин. У нас есть дела поважнее ученической дуэли.       Он приблизился к тройке слизеринцев, окинул их быстрым взглядом и устало улыбнулся.       — Прежде чем мы вас отпустим, хочу задать пару вопросов о Фисбе Гринграсс.       — Конечно, сэр, — отозвался Том.       — Превосходно. — Аврор снова раскрыл блокнот. — Вы с ней знакомы? Когда видели её в последний раз?       — Мисс Гринграсс учится на нашем факультете, но курсом старше, — ответил Том. — В последний раз я видел её вчера за обедом в Большом зале. Она сидела со своими подругами — мисс Паркинсон и мисс Кэрроу. Обсуждали, если не ошибаюсь, какой-то журнал.       — Вы разговаривали? — уточнил Скамандер, делая пометку в блокноте.       — Нет, сэр. Мы никогда особенно не общались. — Том позволил себе едва заметный смешок. — Мисс Гринграсс и я крутимся в разных кругах.       И это было правдой: Фисба Гринграсс принадлежала к тому сорту чистокровных студенток, которые существовали в собственной вселенной, состоящей из светских сплетен, модных мантий и непоколебимой уверенности в том, что мир был создан исключительно для их удобства.       Скамандер повернулся к Лисандру:       — А вы, мистер Лестрейндж?       — То же самое, — пожал плечами тот. — Видел за обедом. Не разговаривал. У меня, скажем так, не самые… тёплые отношения с семьёй Гринграсс. — Он замялся, покосился на Фрейю и решил, что углубляться не стоит. — Долгая история.

«Долгая история». Ха! Великолепный эвфемизм для «я переспал с женой главы их семьи, её муж от горя упился до смерти, и с тех пор Гринграссы мечтают скормить меня гиппогрифу». Лестрейндж — мастер краткого изложения.

      Скамандер посмотрел на Малфоя, и тот молча кивнул, подтверждая, что история действительно долгая и не имеет отношения к делу       — Понятно, — протянул он, делая ещё одну пометку. — Ничего странного в поведении мисс Гринграсс не замечали? Она не выглядела напуганной, встревоженной? Не упоминала ли о каких-либо угрозах, планах, необычных встречах?       Том и Лисандр одновременно покачали головами.       — Нет, сэр. Она выглядела совершенно обычно.

Надменная чистокровная девица, окружённая надменными чистокровными подругами, обсуждает надменные чистокровные сплетни. Трудно представить, кому могло понадобиться её похищать, — разве что ради того, чтобы убить её и сделать крестраж. Я шучу, Том. Да не делай ты такое лицо.

      Скамандер перевёл взгляд на Фрейю:       — А что насчёт Лавинии Пиритс, Фрейя? — Его голос заметно смягчился. — Понимаю, ты уже давала подробные показания аврору Урхарту. — Он кивнул в сторону молодого аврора, который тут же выпрямился. — Но за прошедшие дни, может, всплыло что-то новое?       — Боюсь, что нет, — покачала головой Фрейя. — Я рассказала всё, что знала. Профессор Дамблдор, полагаю, сообщил вам о нашей операции в лесу? — Она бросила быстрый взгляд на Дамблдора, который чуть наклонил голову в знак подтверждения. — Тогда не вижу смысла повторяться.       — Принято. — Скамандер повернулся к Лисандру. — Вы ведь сопровождали профессора Дамблдора в Запретном лесу?       — Было дело, — кивнул Лисандр. — Прикрывал профессора, пока он обследовал подозрительную локацию.       — Подозрительную?       — Жилище лесной карги, — пояснил Лисандр. — Профессор Дамблдор решил проверить, нет ли там следов Пиритс. Следов не оказалось. Профессор передал каргу Отделу тайн для допроса. Но между нами, сэр, — я сомневаюсь, что она что-то знает. Больше похожа на полоумную отшельницу, чем на похитительницу.       Скамандер кивнул и спрятал блокнот обратно во внутренний карман.       — Благодарю за информацию, молодые люди. — Он повернулся к Малфою. — Акрициус, полагаю, мы закончили?       Малфой помолчал несколько секунд, постукивая пальцами по набалдашнику трости в виде головы серебряной змеи. Его взгляд скользнул по Тому, задержался на Фрейе и наконец остановился на Лисандре.       — Почти, — наконец произнёс Малфой, и в его голосе послышались стальные нотки. — Лисандр, останься. Хочу обсудить инцидент в Запретном лесу подробнее. Профессор Дамблдор упомянул детали, но я хочу знать твою часть истории.       — Не думаю, что моя версия сильно отличается от слов профессора. — Лестрейндж пожал плечами. — Но если настаиваете — ладно.       — Остальные свободны. — Малфой махнул рукой в сторону Тома и Фрейи. — Можете идти.       Фрейя резко подалась вперёд.       — Подождите… А как же я?       Малфой окинул её холодным взглядом:       — Вы, мисс Фоксглав?       — Это была моя поисковая операция! — Она сжала руки в кулаки. — Я её организовала, я убедила Дамблдора пойти в лес, я… — Она запнулась. — И теперь вы оставляете Лестрейнджа, а меня отправляете прочь, как ребёнка, который путается под ногами? — Она раздражённо сузила глаза. — Это несправедливо!

Ох. Ох, Том. Посмотри на неё. Маленькая змейка выпустила клыки. Кулачки сжаты, глаза горят, сейчас как вцепится Малфою в горло и будет трепать, пока не останутся одни платиновые волоски. Восхитительно.

      Малфой поджал губы в выражении едва сдерживаемого раздражения.       — Мисс Фоксглав, — отчеканил он, — вы уже дали показания. Мистер Лестрейндж присутствовал при событиях, о которых вы ничего не знаете.       — Но…       — Это не обсуждается. — Малфой поднял руку. — Идите позавтракайте, мисс Фоксглав. Восстановите силы после вашей, — он снисходительно улыбнулся, — напряжённой ночи за шахматами.       Фрейя открыла рот, чтобы возразить, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, который обычно предшествовал очередной вспышке фоксглавского безрассудства. Том почти физически ощутил, что она балансирует на краю: секунда, и она сорвётся, и накричит на Малфоя так же, как сорвалась на Гампа. Но ссора со старым тупым аврором и ссора с человеком, который одним росчерком пера мог закрыть любую дверь в Британии, — это были совершенно разные весовые категории.       На секунду у Риддла мелькнула шальная мысль положить руку на плечо Фрейи и дать ей понять, что она здесь не одна. Что он рядом. Что они справятся.

Даже не думай. Если ты прикоснёшься к ней, я сделаю так, что ты пожалеешь. Я…

      Но прежде чем Том успел что-то сделать, вперёд выступил Тесеус Скамандер:       — Фрейя, — мягко проговорил он, — всё в порядке. Мы просто уточним у мистера Лестрейнджа детали о той части леса, где тебя не было. Вот и всё. Ничего особенного.       Фоксглав посмотрела на Лисандра, а затем медленно выдохнула:       — Ладно, — тихо сказала она. — Как скажете, сэр.       Однако по тому, как она сжала челюсть и выпрямила спину, было предельно очевидно: она прекрасно понимает, что от неё что-то скрывают. И это её очень сильно задевает.       Скамандер тем временем протянул руку для рукопожатия. На мгновение Риддл даже растерялся, но тут же пожал её в ответ.       — Извините, что побеспокоили в выходной, мистер Риддл, — сказал аврор. — Понимаю, что вы рассчитывали провести воскресенье иначе.       — Ничего страшного, сэр. Безопасность студентов важнее личных планов.

Безупречный ответ безупречного ученика. Браво.

      — Похвальное отношение. — Скамандер кивнул с искренним одобрением. — Кстати, мистер Риддл. — Он чуть наклонил голову. — Мы в Управлении наслышаны о ваших достижениях в прошлом году. О том, как вы помогли пролить свет на обстоятельства гибели мисс Уоррен.

Он знает. Он ЗНАЕТ. Этот проклятый аврор что-то подозревает. Смотри, как он препарирует тебя взглядом. Он не просто так упомянул Миртл. Это проверка, Том. Он хочет увидеть, как ты отреагируешь.

Успокойся, ничего он не знает. Дело закрыто.

Пока не знает. Да и в чём проблема закрытое дело переоткрыть, м-м?

Не лезь больше в это расследование с Пиритс — не хватало только оказаться под лупой у Скамандера. Чем реже он о тебе вспоминает, тем длиннее будет твоя жизнь на свободе.

      — Я лишь хотел, чтобы справедливость восторжествовала, сэр, — спокойно ответил Том. — Миртл была хорошим человеком. Было бы нечестно, если бы тайна её смерти осталась нераскрытой.       На мгновение Тому самому стало противно от того, насколько правдоподобно прозвучали его слова. А от того, с каким уважением на него после них посмотрели Лестрейндж и Фоксглав, — стало только хуже.       — Побольше бы мне в Аврорат таких людей, как вы, мистер Риддл, — усмехнулся Скамандер. — Понимаю, что после школы вы будете нарасхват, но имейте в виду — мы в Управлении были бы рады, если бы вы рассмотрели нас как карьерную перспективу.       Том моргнул, не ожидая такого поворота. Аврор? Он? Идея была одновременно абсурдной и вместе с тем… заманчивой? Лучший убийца — тот, кого никто не подозревает. Лучший преступник — тот, кто носит мантию правосудия. Лучший тёмный маг — тот, кому глава Аврората лично жмёт руку и предлагает работу.       Скамандер достал из кармана визитную карточку с золотым тиснением герба Аврората — щит, перечёркнутый двумя палочками — и протянул её Тому:       — Если заметите что-то необычное, мистер Риддл, — что угодно, даже самую незначительную деталь, — сразу же сообщите. Профессору Дамблдору, директору Диппету или напрямую мне.       — Разумеется, сэр. — Том кивнул и, взяв карточку, убрал её в карман. — Обязательно.       — А теперь идите. — Скамандер тепло улыбнулся сначала Риддлу, затем и Фоксглав. — Хорошего вам воскресенья.       Том почтительно кивнул и бросил последний взгляд на Лисандра. Тот едва заметно подмигнул, словно говоря: «Иди, я всё разрулю». Мысленно взмолившись, чтобы Лестрейндж хотя бы раз в жизни последовал совету и не шутил, Том направился к двери.       Фрейя последовала за ним.       Когда они вышли из кабинета директора, Том тут же замер посреди коридора. Кажется, это был первый раз в его жизни, когда он не знал, куда деть руки. Да чёрт возьми, он не знал, куда девать себя самого. Каждая мышца в его теле была напряжена — так стоят перед дуэлью, а не перед разговором с шестнадцатилетней девчонкой в коридоре школы в девять утра в воскресенье.       Позади, в паре шагов, застыла и Фрейя Фоксглав. Том стоял к ней спиной, но всё равно чувствовал её присутствие. Она не двигалась, он тоже. Между ними было три фута пустого коридора и столько всего невысказанного, что тишина звенела, как натянутая до предела струна. Ещё чуть-чуть, и лопнет, порезав обоих.       Тому следовало поблагодарить её. В конце концов, Фрейя только что солгала главе Аврората ради него. Нужно было просто повернуться и сказать «спасибо». Всего одно слово. Разве это так сложно?       Для Тома Риддла — невыносимо.

Не смей. Даже не думай об этом, жалкий идиот.

      Голос крестража ворвался в его сознание, пронизывая каждую клеточку мозга острыми иглами. Том скривился и непроизвольно схватился за висок.

Послушай меня внимательно, моя драгоценная половина. Благодарность — это признание долга, а долг — это цепь. Мы не носим цепей, Том, мы их надеваем на других. Ты хочешь быть ей должен? Хочешь, чтобы у неё было над тобой преимущество?

Хватит.

Просто уйди, Том. Развернись и отправляйся по своим делам. Если ты забыл — а ты забыл, потому что последние две недели думаешь исключительно нижней половиной туловища, — у нас их ОЧЕНЬ МНОГО. Видит Мерлин, с твоей расторопностью мы завоюем волшебный мир лишь к тому времени, когда эта хромая девчонка состарится и сдохнет под капельницей из бадьяна в палате Святого Мунго. Хотя, чего это я, до старости она вряд ли доживёт… Тик-так, Том. Часики тикают.

Я СКАЗАЛ ТЕБЕ — ХВАТИТ.

      Том принялся выстраивать окклюментные щиты. Слой за слоем, кирпич за кирпичом, — он возводил стену между собой и этим мерзким, назойливым голосом собственного расколотого «я». Стена выходила кривой и дырявой, но это было всяко лучше, чем ничего. Магия требовала усилий и концентрации, и на мгновение мир вокруг Тома поплыл, вновь потеряв чёткость. Факелы на стенах превратились в размытые оранжевые кляксы, а каменный пол под ногами качнулся. Том сжал зубы, чувствуя, как по вискам стекает холодный пот.       Наконец голос стих. Конечно же, он не исчез полностью — он никогда не исчезал насовсем, чёрт бы его побрал, — но сжался до глухого бормотания где-то в самых дальних закоулках сознания.       Это Том мог вытерпеть.       Он провёл рукой по волосам, восстанавливая дыхание, и собрался наконец повернуться к Фоксглав — сказать хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь пустую, ни к чему не обязывающую ерунду, вроде «спасибо за помощь, Фрейя, я ценю это», — но в этот момент до его слуха донёсся знакомый звук.       Она уходила.       Удары трости по каменному полу становились тише и отдалённее, и с каждым из них внутри Тома что-то неприятно сжималось, как будто некий могущественный некромант обхватил его внутренности ледяной ладонью и выжимал из них последние капли тепла. Он слушал, как она уходит, и не двигался: стоял, вцепившись пальцами в собственное запястье, и ненавидел каждую секунду этой абсолютно идиотской пытки.       Почему он не может просто наплевать и…       Внезапно стук трости оборвался, и Том весь превратился в слух.       Тихий шорох ткани. Щелчок металлической застёжки. Скрип кожи — кажется, она открывала свою сумку. Потом послышалось приглушённое ругательство Фоксглав, и Том невольно хмыкнул: он бы узнал эту её фирменную смесь парселтанга и гоббледука где угодно и при каких угодно обстоятельствах.              Затем снова послышались быстрые и решительные шаги — цок-цок, цок-цок, цок-цок — и Том резко развернулся. Ровно в тот момент, когда Фрейя почти налетела на него. Она затормозила в шаге от Риддла, едва не уткнувшись ему в грудь, и подняла голову.       Напряжённое выражение её лица не предвещало ничего хорошего: именно так, по мнению Тома, выглядят люди, которые приняли трудное решение и теперь следуют ему вопреки всем сомнениям.       В руках Фоксглав сжимала несколько тетрадей. Том мгновенно их узнал: чёрные кожаные переплёты, потёртые на углах от частого использования, тусклое золотое тиснение на обложках… Это были его дневники. Те самые, что он отдал ей в обмен на мазь Фиддлвуда. Его записи, его мысли, его рисунки, его заклинания…       Фрейя сунула тетради ему в руки.       — Вот. Забирай, Риддл.       Том машинально сжал их в ладонях.       — Почему? — растерянно спросил Том, не успев придать голосу подобающую невозмутимость. — Я хотел, чтобы они были у тебя. Хотел, чтобы ты…       Чтобы ты узнала меня.       Эту мысль он, разумеется, не произнёс вслух.       — Это было интересное чтение, правда, — проговорила Фрейя. На её губах мелькнула печальная улыбка. — Твои мысли про природу магии, твои заклинания… Некоторые вещи, честно сказать, просто вынесли мне мозг. Я целый вечер сидела над твоей гипотезой о связи эмоций с мощностью невербальных чар и поняла, что ничего не поняла, а потом перечитала ещё раз и поняла ещё меньше.       Она коротко рассмеялась и тут же осеклась. Помолчала секунду, глядя куда-то мимо его плеча, а потом добавила заметно тише:       — Спасибо, что поделился, Том.       Впервые за четыре дня она назвала его по имени. И от этого стало только неприятнее, когда она решительно сжала губы и продолжила уже совсем другим тоном — куда более жёстким и холодным:       — Но больше они мне не нужны. Учитывая, что мы… Что ты со мной не разговариваешь. — Она вздохнула и посмотрела себе под ноги. — Было бы нечестно хранить их. Понимаешь? Я приняла их как друг. Думала, мы сможем их обсудить. Поспорить за ужином, пока весь стол косится на нас с открытыми ртами. Думала, я буду задавать дурацкие вопросы, а ты будешь закатывать глаза и объяснять, потому что ты не можешь промолчать, когда кто-то неправ…       Она подняла глаза, встречаясь с ним взглядом.       — Но мы явно больше не друзья, Риддл. Очевидно. Поэтому вот — забирай.       Том открыл рот, чтобы возразить, но тут сквозь щиты прорезался голос крестража:

Чего и следовало ожидать. Ты дал ей частичку себя, а она выбросила её, как обёртку от шоколадной лягушки. Ты открылся и получил ровно то, что заслуживал. Удивлён? Я вот ни капли. Запомни этот урок, мой наивный я: доверять — значит вкладывать оружие в чужие руки.

      Фоксглав несколько секунд смотрела на Риддла, ожидая ответа. Он молчал, она тоже молчала, и её молчание говорило громче любых слов. Не дождавшись от него реакции, она коротко хмыкнула и резко развернулась.       И Том внезапно понял: если она сейчас уйдёт, то больше никогда не вернётся. Фрейя Фоксглав вычеркнет его из своей жизни и больше никогда с ним не заговорит.

Пусть уходит. Пусть катится на все четыре стороны. Ну же, Том. Ты ведь этого хотел? Свобода. Одиночество. Никаких привязанностей, никаких слабостей, никаких дурацких зелёных глаз, которые снятся тебе по ночам. Это и есть путь к вели…

      — Подожди.       Слово вылетело раньше, чем Том успел обдумать то, что скажет. Раньше, чем успел выстроить стратегию и составить план отступления на случай провала. Раньше, чем крестраж успел вмешаться и остановить его.

Что ты делаешь?! ТОМ, НЕ СМЕЙ!

      Его рука метнулась вперёд и перехватила Фрейю за рукав мантии, останавливая. Она резко замерла, и её плечи окаменели.       — Отпусти, — сказала она, не оборачиваясь.       Но Том не отпустил.       Несколько мучительных секунд они так и стояли: он держал её за ткань рукава, а она застыла в шаге от него, повернувшись спиной. Воздух между ними сгустился, наэлектризовался, стал таким плотным и тяжёлым, что, казалось, его можно разрезать ножом и разложить по полкам, как ингредиенты в кабинете Слагхорна.       — Я хочу, чтобы тетради остались у тебя, Фрейя.       Он шагнул вперёд, сближаясь с Фоксглав, и в его нос тут же ударил знакомый аромат магической полироли.       Невыносимо прекрасный аромат.       — Я хочу обсуждать их с тобой, — прошептал он ей в затылок. — Сейчас, завтра, когда угодно. Чёрт возьми, Фрейя, хоть посреди ночи. Я отвечу на любые твои вопросы. Объясню каждую строчку. Каждую мысль, которую записал. Покажу другие записи, если захочешь, — у меня есть ещё четыре тетради, которые ты не видела. Только…       Он на мгновение замолчал, зная, что возненавидит себя за то, что скажет дальше. За слабость. За то, как жалко звучит его голос. За то, что вообще дошёл до точки, в которой Том Риддл стоит посреди школьного коридора и умоляет.       — …только забери их обратно. Пожалуйсс-с-ста.

Мерлин всемогущий, скажите, что я сплю. Великий Лорд Волдеморт — будущий повелитель магического мира, наследник Слизерина, человек, расщепивший душу ради бессмертия, — умоляет девчонку забрать его дневнички. НА ПАРСЕЛТАНГЕ. Он прошипел «пожалуйста», как влюблённый удав. Где твоя гордость, Том? Где хотя бы остатки чувства собственного достоинства?

Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ.

Не заткнусь! Кто-то в этой голове должен сохранять рассудок, и, судя по текущему положению дел, этот кто-то — определённо не ты.

      Пока Риддл воевал с собственной расколотой душой, Фоксглав повернулась. Её взгляд скользнул по его лицу, и Тому вдруг подумалось, что он понятия не имеет, что произойдёт дальше.       — Ладно, — выдохнула она с заметной усталостью. — Ладно. Всё. Сдаюсь.       Она резко дёрнула руку, высвобождая рукав из его пальцев, и отступила на шаг.       — Я тебя совершенно не понимаю, Риддл.       — Я….       — Нет. — Она подняла ладонь. — Молчи. Ты молчал четыре дня, помолчишь ещё пять минут. Позволь мне объяснить тебе, что происходит, потому что ты, похоже, сам не в курсе.       Она начала ходить перед Риддлом короткими и нервными шагами, отбивая тростью ритм. Том молчал, прижимая дневники к животу обеими руками. Ему было не по себе — от разговора, которого он так долго избегал; от того, что они стояли посреди коридора, в двух шагах от кабинета Диппета, и любой мог их услышать; но больше всего — от пугающей пустоты в голове.       Крестраж молчал. Прислушивался. Собирал информацию.       — Итак. — Фрейя резко остановилась и повернулась к нему. — Давай по порядку. Ситуация у нас, скажем прямо, нетривиальная. Сначала мы сближаемся. Ну, знаешь — исследуем школу, говорим о магии, ищем пропавшую однокурсницу. Проводим время вместе, и это…       Она замолчала и резко качнула головой — так, будто хотела отогнать неприятную мысль.       — Мне нравилось это время. И по всему было видно, что и тебе тоже.       — Ты права, — не сдержался Том. — Мне тоже нравилось. Очень.       Фрейя на секунду зажмурилась, будто он ударил её этими словами, а затем продолжила, снова глядя на него в упор:       — Потом мы чуть не целуемся. И да, Риддл, это случилось, не пытайся делать вид, что этого не было, — добавила она, хотя он даже не попытался возразить. Щёки Фрейи слегка порозовели, но она не отвела взгляд. — А затем начинается самое интересное: ты меня отталкиваешь, а потом и вовсе начинаешь игнорировать.       Её рука нырнула в карман мантии и выудила оттуда смятый клочок бумаги. Том узнал его мгновенно — та самая записка, которую он незаметно сунул ей в карман после урока Защиты.       Фрейя развернула бумажку, взглянула на неё с выражением, в котором смешались горечь и насмешка, и фыркнула.       — В один из дней я нахожу вот это у себя в кармане. — Она помахала запиской перед его носом. — И знаешь, о чём я подумала? «Ого. Он извиняется. Непонятно, за что именно, но ладно, сойдёт. Может, мне тоже стоит пойти навстречу? Может, ещё не всё потеряно?»       Она скомкала записку и сунула в карман.       — И что случилось дальше? — Фоксглав шагнула ближе и ткнула пальцем ему в солнечное сплетение. — Четыре. Чёртовых. Дня. Том Риддл делал вид, что меня не существует.       Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.       — Понимаю, прошло совсем ничего с нашего знакомства, — продолжила она чуть тише. — Возможно, я просто наивная дура, которая видит то, чего нет. Каюсь, у меня такое с парнями случается. Видимо, на лбу у меня написано крупными буквами: «Эй красавчик, испорть мне жизнь, пожалуйста». Но это, — она снова ткнула его пальцем в грудь, на этот раз сильнее, и Том качнулся назад, — это, Риддл, не даёт тебе права смотреть на меня так, будто тебе противно от одного факта моего существования!       — Не говори глупостей. — Он перехватил её запястье прежде, чем она успела ткнуть его в третий раз. — О Мордред, Фрейя. Мне никогда не было противно… Это последнее, что я чувствую по отношению к тебе.       Пульс на её запястье лихорадочно бился под его пальцами.       — Тогда что?! — взорвалась она, вырывая руку. — Что ты чувствуешь? Объясни мне! Можешь на парселтанге, если тебе так проще!

Да, Том. Просвети нас. Мне и самому жутко интересно.

Тебя это не касается, уйди! Дай нам поговорить.

Неправильный ответ.

      Том непроизвольно стиснул зубы, пытаясь удержать окклюментные щиты, но они продолжали трещать и осыпаться.       Впрочем, Фоксглав, кажется, пока ничего не заметила: она снова принялась вышагивать перед Риддлом из стороны в сторону, поглощённая собственной внутренней борьбой.       — Я всё пыталась найти объяснение, — качала она головой. — Может, я что-то сделала не так? Может, чем-то тебя обидела? Может, зря втянула в поиски Лавинии, и ты злишься, что тратишь время? Или я слишком настырная. Мама всегда говорила, что я не умею вовремя остановиться…       — Нет, ты… — попытался вставить Риддл.       — Или я слишком много болтаю? — Она нервно хохотнула. — Я и правда болтаю без остановки, когда нервничаю. Вот прямо сейчас, например. Может, тебе это надоело? Может, я тебя раздражаю? — Она остановилась, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Хромая калека, которая везде суёт свой нос…       — Нет, — твёрдо проговорил Том. — Ты не… Это не так, Фрейя.       Но Фрейя, казалось, его не услышала.       — Я готова была принять любую причину! Какой бы идиотской она ни была. Но ты… Ты даже причины не дал. — Она всплеснула руками. — И я решила: всё, хватит. Шёл бы этот Риддл со своими загадочными настроениями куда подальше.       Она остановилась, и на секунду в коридоре стало так тихо, что Том услышал потрескивание факелов на стенах.       — А вчера, когда мы оказались в этой чёртовой лодке и ты… — Её голос дрогнул, и она сглотнула, явно борясь с эмоциями. — В общем, ты сам знаешь, что там вчера произошло. И я подумала…       Она покачала головой.       — …неважно, что я подумала, Риддл. Неважно. Потому что потом ты опять сбежал, как будто за тобой гналась стая акромантулов. А сейчас стоишь тут передо мной и говоришь: «Конечно, Фоксглав, мы можем обсудить дневники в любое время!» — Она передразнила его тон. — Как будто последние пять дней мне просто приснились.       Фрейя отступила на шаг, и Том увидел, что её пальцы дрожат на рукояти трости.       — Я не прошу от тебя клятвы вечной дружбы или любви до гроба. Я прошу одного: определись. Либо мы друзья, и тогда веди себя как друг. Либо нет, и тогда забирай свои тетради и давай разойдёмся, пока не сделали друг другу больнее.

Правильно, Фоксглав. Не связывайся с ним. Беги, пока не поздно. Он всё равно тебя уничтожит — рано или поздно, случайно или намеренно. Все, кто приблизятся к нему слишком близко, в конце концов сгорят дотла.

ДА ЗАМОЛЧИ ТЫ УЖЕ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!

      Окклюментные щиты не выдержали, и голову Риддла пронзила боль. Он скривился и, зажмурившись, прижал ладонь к виску.       — Риддл?! — встревоженно воскликнула Фрейя. — Эй! Что с тобой? Тебе плохо?       — Всё нормально, — выдавил он сквозь зубы.       — Не ври, — отрезала она, и через мгновение её рука легла ему на плечо. Её пальцы сжались на ткани рубашки, как будто она боялась, что он сейчас упадёт. Или сбежит. С Тома Риддла, судя по её опыту, сталось бы сделать и то и другое. — Ты весь побелел. И трясёшься.       — Я не трясусь.       — Ты трясёшься, как осиновый лист. Я не слепая.       Фрейя подалась вперёд, заглядывая ему в лицо снизу вверх. Том увидел, как изменилось выражение её лица — раздражение ушло, уступив место тревоге. А затем тревога сменилась на… подозрение?       — Подожди, — медленно проговорила она. — Нет… Этого не может…       Она отступила на полшага, не отрывая от него взгляда.       — До этого момента я думала, что ты просто придурок со скверным характером. — Она задумчиво почесала подбородок. — Но сейчас… Все кусочки мозаики встают на свои места! Твоя замкнутость, твоё физическое состояние, то, как ты избегаешь людей. То, как…       Нарастающее беспокойство вытеснило из головы Тома остатки боли. К чему она ведёт? Какие кусочки мозаики? Она ведь не могла догадаться о крестраже. Не могла. Это невозможно. О крестражах не пишут в школьных учебниках и не проходят на Защите от тёмных искусств. Никто не может просто взять и угадать…

О, это был бы интересный поворот. Только представь, что будет, если она узнает!

Она никогда не узнает! Никто никогда…

О-о, её маленькое детективное сердечко разлетится на тысячу осколков. Как же сильно она будет в тебе разочарована. У меня уже мурашки от предвкушения.

Замолчи.

Ладно-ладно, но только потому, что хочу видеть, как разрушится твой маленький хрупкий мирок, который ты выстроил из её улыбок и этого отвратительного запаха полироли.

      Том закрыл на мгновение глаза, собираясь с мыслями.       — О чём ты говоришь, Фрейя?.. — спросил он. — Какие ещё кусочки мозаики?       — Ты ведь оборотень, да? — Она выпалила вопрос с таким видом, словно только что разгадала величайшую тайну столетия.       Том замер.       Несколько долгих секунд он просто смотрел на неё, моргая и не веря собственным ушам. Его мозг отчаянно пытался обработать услышанное, но мысли разбегались, как первокурсники при виде Меррисотт в дурном настроении.       — Ч-что? — наконец выдавил он, и одновременно с ним подал голос и крестраж:

ЧТО?!

      Том мог бы поклясться, что впервые на его памяти тот потерял дар речи. Прошло не меньше пяти секунд, когда осколок всё же нашёлся, что сказать. И сделал нечто беспрецедентное. Нечто, чего Том не слышал ни разу за всё время, что этот паразит обитал в его сознании.       Он расхохотался.

ОБОРОТЕНЬ!

…

Она… Она думает… что ты… ОБОРОТЕНЬ!

Это… Это… У меня просто нет слов. Из всех возможных объяснений — крестражи, тёмная магия, проклятия, сглазы, одержимость, да хотя бы обычная болезнь, — наша девочка-детектив выбрала ОБОРОТНЯ!..

      Хохот крестража звенел у Тома в черепе, отскакивая от стенок, словно бладжер в закрытом помещении.

О Мерлин. О Салазар Слизерин и все его ядовитые гадюки. Том, я передумал. Не убивай её. Она слишком забавная, чтобы умирать. Я давно так не веселился.

      — Через два дня будет полнолуние! — тем временем продолжала Фрейя, и по тому, как загорелись её глаза, было видно, что она уже выстроила целую теорию и сама в неё поверила. — В последние дни ты выглядишь именно так, как выглядят волшебники за неделю до превращения.       Она принялась разгибать пальцы сложенной в кулак руки.       — Бледность — раз. Раздражительность — два. Синяки под глазами — три. Постоянные головные боли — четыре, и не отрицай, я видела, как ты хватаешься за виски минимум трижды за последние пару дней. И самое главное, ты избегаешь близких людей, потому что боишься причинить им вред!       Она выставила растопыренную пятерню, словно это было неопровержимое доказательство её теории.       — Пять из пяти, Риддл. Я читала у Скамандера, что ликантропия влияет на социальное поведение, и за неделю до полнолуния оборотень начинает дистанцироваться от…       — Фрейя.       — …окружающих, демонстрируя повышенную агрессивность и…       — Фрейя.       — …склонность к самоизоляции, что объясняет твоё поведение на этой…       — Фрейя. Я не оборотень.       Но Фрейя Фоксглав была не из тех, кто легко сдаётся.       — Я не осуждаю! — Она подняла обе руки. — У всех свои особенности. Просто не верится, что второй раз в жизни я встречаю парня-оборотня, который мне…       Она внезапно замолчала, заметно смутившись.       — Так, о чём я говорила…       — Я не оборотень, Фрейя, — перебил её Том, едва сдерживая совершенно неуместную улыбку, которая почему-то так и просилась на его губы. — Даже у твоей фантазии должны быть какие-то пределы.       — Но, Том, — начала она, явно не готовая так просто расставаться со своей блестящей теорией, — все симптомы совпадают…       Она не договорила, потому что из-за поворота вывалилась компания младшекурсников-гриффиндорцев. Трое парней в расстёгнутых мантиях с галстуками набекрень громко гоготали, обсуждая уроки.       — Да я тебе клянусь, я на первой парте сидел и списывал, а Дамби даже ухом не повёл!       — Заливаешь!       — Клянусь бородой Мерлина! Он вообще не замечает, когда списывают.       Увидев Тома и Фрейю, парни тут же притихли и, обменявшись красноречивыми взглядами, прошмыгнули мимо, старательно смотря в пол и пряча ухмылки. Один из них, самый смелый, обернулся и нагло подмигнул Риддлу.       Внутри Тома тут же вспыхнуло раздражение: здесь, посреди коридора, на виду у каждого проходящего идиота, — это было последнее место на земле, где он хотел бы вести этот разговор.       Он осторожно взял Фрейю за руку. Она вздрогнула и с удивлением посмотрела на их ладони.       — Пойдём, — бросил он коротко.       — Куда? — спросила Фрейя, но руку не вырвала. Напротив, она сжала его пальцы в ответ.       — Подальше от любопытных глаз, — процедил он и двинулся по коридору, увлекая её за собой.       Том шёл очень быстро, потому что какой-то частью сознания понимал: если сейчас остановится, ему придётся думать, что он будет делать дальше, а делать это ему очень сильно не хотелось. За спиной он слышал учащённый стук трости и рваное дыхание Фоксглав, которая едва за ним поспевала.       

Куда ты её тащишь, Том? В укромный уголок? Может, в оранжерею, под сень волшебных растений? Или на астрономическую башню — показать ей звёзды? «Смотри, Фрейя, вон та яркая — Сириус. А вон та тусклая — моя совесть. Её почти не видно, но она где-то там». А потом, может, встанешь на одно колено и предложишь ей свою руку, сердце и один из двух оставшихся кусков души?

Обязательно так и сделаю. Спасибо за идею, дорогой дневничок. Ты просто кладезь романтических советов.

Я серьёзно, Том. Ты ведёшь себя как идиот.

Твоё мнение принято к сведению.

      Они промчались мимо галереи портретов. Дама в пышном розовом платье приложила лорнет к глазу. Рыцарь в соседней раме недовольно цокнул языком:       — Молодёжь! В моё время юноша сначала побеждал дракона, а уж потом хватал даму за руку и тащил неизвестно куда!       — Ах, оставьте, сэр Кадоган, вы просто завидуете!       Том ускорил шаг, не оборачиваясь. За следующим поворотом им навстречу шла группа младшекурсниц — четвёртый или пятый курс, и все в хаффлпаффских галстуках. При виде Риддла, который тащил куда-то за руку свою однокурсницу, девочки дружно утратили дар речи. Одна из них уронила сумку. Другая схватила подругу за локоть так, что та пискнула.       — Видели?! — зашипели они, едва Том с Фрейей пронеслись мимо. — ВИДЕЛИ?!       — Риддл и эта американка!       — Они за руки держатся!       — Подождите, они что ВМЕСТЕ?       — Мерлин, нет, быть не может. Тесса так расстроится, она же на него с первого курса молится…       — А Синтия говорила, что видела, как они вдвоём выходили из библиотеки в час ночи…       — В ЧАС НОЧИ?!

Великолепно. К обеду история обрастёт подробностями. Повезёт, если к завтрашнему утру вам не припишут тайную помолвку.

      Судя по сдавленному звуку за его спиной, Фрейя тоже всё слышала. Том ожидал, что она выдернет руку, но вместо этого её пальцы сжались ещё крепче, и она прибавила шаг, стуча тростью по камню с удвоенной частотой.       Через несколько минут они наконец добрались до нужного места. Тяжёлая дубовая дверь выпустила их на небольшой открытый балкон. Он был полукруглым — каменный выступ в толще замковой стены. Отсюда открывался вид на внутренний дворик, а также крыши Хогвартса, залитые ярким светом сентябрьского солнца. Далеко впереди виднелась полоса Запретного леса — ещё густо-зелёного, лишь кое-где тронутого золотом ранней осени.       Том наконец отпустил руку Фрейи и захлопнул дверь, для верности накинув на неё защитные чары. Когда он обернулся, Фоксглав уже стояла у балюстрады, привалившись бедром к каменному столбу. Ветер трепал её короткие волосы, взъерошивая их ещё сильнее. Она сжимала рукоять трости обеими руками и хмурилась.       А Том просто стоял в двух шагах от неё и чувствовал, как внутри него бушует шторм. Скажи ей.                                     Не смей.                                                                                           Объясни.        Соври.

                                                            Скажи правду.

УНИЧТОЖЬ ЕЁ.

      Голоса в голове, его собственный и ядовитый шёпот крестража, сплелись, — они спорили, перебивали, противоречили друг другу, и Том больше не мог понять, где заканчивается один и начинается другой.       — Итак, мы одни, — сказала Фоксглав. — Говори.       — Я не оборотень, Фрейя, — повторил он в очередной раз. — Поверь мне. Если бы я был оборотнем, всё было бы гораздо проще.       — Тогда в чём дело? — Она шагнула ближе, и ветер донёс до него запах полироли. — Том, просто скажи мне. Что бы это ни было, я попытаюсь понять.

Ну же, герой, давай. Выложи ей всю правду! Расскажи, как ты расколол собственную душу, потому что решил, что смерть — это для обычных людей, а ты, разумеется, выше подобных мелочей. Расскажи, как один из осколков теперь сидит у тебя в черепушке и комментирует каждый твой шаг. Расскажи про планы стать Тёмным лордом. И не забудь упомянуть, что буквально вчера ты размышлял, не убить ли её для второго крестража. Давай, Том, не стесняйся. Она же сказала, что попытается понять.

      — Заткнись, — прошипел Том сквозь зубы. — Просто заткнись.       Последнее слово вырвалось громче, чем он планировал, и Фрейя вздрогнула.       — Заткнись? — Её брови взлетели вверх. — Серьёзно, Риддл? Ты протащил меня через ползамка, чтобы сказать мне «заткнись»?       — Нет, — тут же выпалил Том, отводя взгляд. — Это было… не тебе. Извини.       Последовавшей за этим тишиной можно было бы пытать людей не хуже «Круцио».       — Не мне, — медленно повторила она. — Том. Кому ты только что сказал «заткнись»?       Он промолчал. Да и что тут скажешь? «Голосу в своей голове»? Она и так уже решила, что он оборотень. Следующей версией будет одержимость, за ней — слабоумие, а потом — палата в Святом Мунго.       Риддл закрыл глаза, стиснул в руках дневники и заставил себя сделать несколько глубоких вдохов.       Ему нужно как можно скорее восстановить щиты. Заблокировать голос, запереть его на семь замков, замуровать, забетонировать, засыпать щебнем, чтобы он перестал ему мешать. Том Марволо Риддл — мастер окклюменции. Весной он держал оборону против Дамблдора, что ему какой-то осколок в дневнике?

Ты правда думаешь, что это меня остановит? Дамблдор стучится в дверь, а я уже внутри, дорогой мой. Я в твоей крови, в твоих мыслях, в каждой чёртовой клетке твоего тела. Я — твоё отражение. Твоя тёмная часть, которую ты так отчаянно пытаешься отрицать.

      Том стиснул зубы и сосредоточился на дыхании.

Ладно. Ладно. Допустим, я ненадолго замолчу. Ладно. Считай это жестом доброй воли. Но что дальше? Что ты собираешься делать, Том? О чём будешь говорить с этой девчонкой?

Тебя это не касается.

Очень даже касается. Но можешь не отвечать, я и так знаю, что ты хочешь ей сказать, Том. Ты ведь хочешь признаться ей, да? В своих жалких, сопливых, никчёмных чувствах. Как герой бульварного романа за два кната. «О, Фрейя, я не могу жить без твоего запаха полироли, давай проведём вместе вечность, а я пока придумаю, как сделать тебя бессмертной, чтобы ты не сдохла раньше меня».

ТЕБЯ. ЭТО. НЕ. КАСАЕТСЯ.

Впрочем, нет. Ты слишком труслив для признаний. А вдруг она посмотрит на тебя с жалостью и скажет: «Ох, Риддл, как мило, но давай останемся друзьями?». Ты ведь этого боишься?

Я ничего не боюсь.

Врёшь. И дело даже не в отказе. Отказ — это полбеды, его можно пережить. Стереть ей память, в крайнем случае. Ты боишься другого. Того момента, когда вы сблизитесь по-настоящему и она узнает, кто ты такой. Что ты сделал. Вот тогда… Тогда она посмотрит на тебя с отвращением и это будет последнее, что ты увидишь, прежде чем она уйдёт. Навсегда.

Нет.

Да. О, да. Ты прекрасно знаешь, что я прав. Именно поэтому этот ваш разговор ни к чему не приведёт. Ты будешь стоять и молчать, как истукан, а потом она устанет ждать и уйдёт. Давай же, вытри сопли и иди займись делом. У тебя есть планы, Том. Великие планы. А эта девчонка — просто отвлекающий фактор.

      Внутри Тома всё оборвалось. На мгновение он почувствовал себя так, будто его окатили ледяной водой, но вслед за холодом пришла… уверенность? И абсолютное безразличие к тому, что говорит крестраж. Это было странное чувство. Странное, но Том бы не называл его неприятным.       С него хватит.

Ты закончил?

…Что?

Я спросил, ты закончил? Полегчало? Высказался?

Мой дражай…

Теперь моя очередь говорить. Запомни, крестраж, ты — это не я. Ты просто огрызок моей магии, которая воображает себя Тёмным лордом. Ты просто голос в моей голове. Паразит, который присосался к моему сознанию, потому что своего у тебя нет. У тебя нет ничего своего. Ты существуешь, только пока я тебе позволяю существовать.

ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ?!..

Ты говоришь, что она уйдёт, когда узнает правду? Скорее всего. Но это будет мой риск, не твой. Ты говоришь, что я пожалею? Возможно. Но это будет моё сожаление. Ты говоришь, что чувства и привязанность приведут меня к краху? Пусть будет так, но это будет мой выбор. А ты просто сиди в своём дневнике и не отсвечивай.

Какой же ты идиот…

      Риддл открыл глаза. Мир перестал плыть, и контуры снова обрели чёткость: серый камень балюстрады, голубое небо над зубцами башен, и Фрейя — стоящая в трёх шагах от него и терпеливо ждущая, когда он заговорит.       Он набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.       Сейчас или никогда.       — Ты мне нравишься.       Когда слова вырвались изо рта Риддла, он вдруг обнаружил, что все его страхи были напрасны: мир не рухнул, и земля не разверзлась под его ногами. Даже ветер не усилился для драматического эффекта — он как ни в чём не бывало лениво трепал полы мантии и короткие волосы Фоксглав.       Вселенная приняла признание Тома Риддла к сведению и решила, что оно не стоит даже незначительного землетрясения.       А вот крестража признание Риддла окончательно лишило дара речи. В голове Тома повисла такая блаженная тишина, что он на секунду размечтался, не сдох ли тот там от шока. Впрочем, это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Фоксглав несколько раз моргнула. Её губы приоткрылись, а глаза расширились от изумления. Том с мрачным удовлетворением отметил, что впервые за всё время их знакомства она выглядела по-настоящему ошарашенной.       — …Что? — выдавила она. — Мне показалось, или ты только что…

ТОМ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! ПРЕКРАТИ! СКАЖИ, ЧТО ПОШУТИЛ! СКАЖИ, ЧТО ЭТО БЫЛО ЗАКЛИНАНИЕ! КОНФУНДУС! ИМПЕРИУС! ЧТО УГОДНО! ЛУЧШЕ БЫ ТЫ ПРО КРЕСТРАЖ РАССКАЗАЛ, БЕЗМОЗГЛЫЙ ТЫ ИДИОТ!

      — Ты мне нравишься, — повторил Том, и на этот раз признание далось значительно легче. Он чувствовал невероятное облегчение. — Ты мне нравишься, Фрейя Фоксглав.

ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ! КОГДА ОНА ПРЕДАСТ ТЕБЯ! КОГДА ИСПОЛЬЗУЕТ ЭТО ПРОТИВ ТЕБЯ! КОГДА…

      — Но некоторым частям меня это категорически не нравится. — Том горько усмехнулся. — И это создаёт определённые неудобства. Скажем так, внутренние разногласия.       Фрейя смотрела на него с таким выражением, будто он только что сообщил, что на самом деле является трансфигурированным драконом, который шестнадцать лет притворяется школьником.       — О чём ты говоришь, Риддл? — медленно проговорила она, качая головой. — Какие ещё части? У тебя что, проблемы с головой? Или, — она прищурилась. — тебя прокляли, Том? Кто-то наложил заклинание, которое влияет на твой разум?

ЕЩЁ КАК ВЛИЯЕТ! НЕ ВИДИШЬ САМА, ОН ВЕДЁТ СЕБЯ КАК ПОЛНЫЙ ИДИОТ?! ЭТО ПРОКЛЯТИЕ, ФОКСГЛАВ, САМОЕ НАСТОЯЩЕЕ ПРОКЛЯТИЕ ГЛУПОСТИ! УХОДИ, ПОКА НЕ ЗАРАЗИЛАСЬ! БЕГИ, ГЛУПАЯ ДЕВЧОНКА, СПАСАЙСЯ!

      Том провёл рукой по волосам, безнадёжно их взъерошив. Обычно он никогда не позволял себе подобных жестов, ведь это нарушало тщательно выстроенный образ идеального студента, но сейчас ему было всё равно.       — Дело не в проклятии, — ответил Том. — Я не могу объяснить тебе причину, но именно из-за этого я избегал тебя.       — Я не понимаю.       — Я тоже, — признался он, поражаясь собственным словам. Когда он успел стать настолько честным? Это определённо было дурным знаком. — Я привык всё контролировать, Фрейя. Но это… это я контролировать не могу.       Он замолчал, не зная, как продолжить, и чувствуя себя совершенно беспомощным — ощущение, которое Том Риддл ненавидел всей душой. Он и правда привык всё контролировать, но сейчас он не контролировал ничего — ни свои мысли, мечущиеся, как испуганные птицы, ни слова, которые вырывались против его воли, ни эту чёртову ситуацию, которая становилась всё более запутанной с каждой секундой.       Как было бы просто, если бы Фрейи Фоксглав не существовало.

О, хоть одна разумная мысль. Впервые за все утро. Я уже не надеялся. Убей её, Том. Или хотя бы сделай вид, что ничего не говорил. Скажи, что пошутил. Скажи, что это была проверка. Скажи что угодно.

      Несколько секунд Фрейя просто смотрела на Тома, а потом её губы дрогнули — сначала в едва заметной улыбке, затем шире, и она тихо рассмеялась.       — Срань господня, Риддл, — выдохнула она, проводя рукой по лицу. — Лучше бы ты и правда был оборотнем. Честное слово.       — Фрейя…       — Нет, подожди, дай осмыслить. Парень говорит, что я ему нравлюсь. — Она выразительно фыркнула. — И тут же добавляет, что именно поэтому он меня избегает.       Она уставилась на него.       — Ты хоть понимаешь, как это глупо звучит?       — Я понимаю.       Том не мог до конца понять выражение её лица. Облегчение, злость, растерянность, что-то похожее на радость и что-то похожее на желание огреть его тростью по голове — всё это отражалось на нём одновременно.       — И что мне с этой информацией делать, Риддл? Прыгать от счастья? Бежать прочь? Позвать целителя?       — Ничего, — глухо ответил Том, отворачиваясь к балюстраде. Он опёрся о холодный камень и уставился на лес. — Просто забудь. Я даже не знаю, зачем это сказал. Это было глупо.

Самое глупое, что ты когда-либо делал. А ты делал много глупых вещей — включая создание меня, что, впрочем, было единственным правильным решением в твоей никчёмной жизни.

      Он услышал движение за спиной и стук трости по камню, а потом Фрейя оказалась рядом с ним. Том чувствовал тепло её плеча, хотя они не соприкасались.       — Ох, Риддл, — со смешком сказала она. — Умеешь же ты всё усложнить. Мог бы просто сказать: «Фоксглав, давай сгоняем вместе в Хогсмид. Я угощаю сливочным пивом». Ну знаешь, как обычно делают нормальные люди. Но нет, Тому Риддлу лёгкие пути не по нраву, да?       Он услышал, что она делает глубокий вдох, словно собираясь с духом.       — Ладно. Слушай… Одно я знаю наверняка. Ты… — Она ткнула пальцем в пространство между ними. — Ты тоже мне нравишься. Всем моим частям. Включая ту, которая до сих пор хочет врезать тебе тростью по голове за то, что ты вёл себя как полный придурок последнюю неделю.       Том замер.       Слова Фоксглав повисли в воздухе, потом медленно начали проникать в его сознание, которое силилось разобрать их по слогам и по буквам.       «Тоже мне нравишься. Всем моим частям».       Это ведь значит, что они могут…

О, я чувствую, как колотится твоё маленькое сердечко. Не стоит так радоваться, мой милый Томми, ты же не думал, что сейчас вы возьмётесь за руки и пойдёте в закат? Для таких, как мы с тобой, не уготовано счастливых финалов. Мы — чудовища. И чудовища не влюбляются, Том. Они пожирают. Сначала других, потом себя. Так что наслаждайся моментом, пока можешь. Скоро он кончится.

      Но Том не слушал. Он просто смотрел на Фрейю, на её решительное лицо, на румянец, проступивший на щеках после признания, на то, как она нервно сжимает трость, и впервые за многие дни чувствовал: несмотря на голос в голове, несмотря на внутренние противоречия, несмотря на всё тёмное и уродливое, что копошилось у него внутри, он поступил правильно.       Возможно, он и правда очень скоро пожалеет об этом. Но это будет уже другая история.       — И что дальше? — спросил он.       — Ха! — Она весело хмыкнула. — Так далеко ты не планировал, да?       — Если честно, я планировал молчать до конца года, а потом сделать вид, что мы никогда не были знакомы.       — Ну да, конечно. — Фрейя покачала головой. — Молчать до конца года! Ты бы не продержался и месяца, Риддл. Стоило бы мне разгадать загадку Мерлина без тебя, и ты бы прибежал узнать все подробности.       — Глупости. — Том сложил руки на груди. — Мне бы не пришлось к тебе «прибегать», потому что я разгадал бы загадку Мерлина сам. Раньше тебя.       Фоксглав фыркнула.       — Ну-ну, у тебя было пять лет форы, Риддл. И где же результат? За пару дней мы вдвоём раскопали больше, чем ты за все курсы.       Том открыл рот, но тут же закрыл. Было неприятно это признавать, но она была права.       — Ладно, я допускаю, — произнёс он, качая головой, — что совместная работа иногда может быть продуктивнее.       Фрейя снова рассмеялась, а затем, вздохнув, посмотрела на Запретный лес.       — А насчёт твоего вопроса, что будет между нами дальше… — протянула она. — Я понятия не имею, Риддл.       Том едва заметно улыбнулся. Из всех возможных ответов — от «давай попробуем быть вместе» до «убирайся к дементорам, идиот» — этот был, пожалуй, самым безопасным.       — Может, просто вернёмся к тому времени, когда всё было просто и понятно? — предложила она, поворачивая к нему голову. — К нашим приключениям. К нормальному человеческому общению, где никто ни от кого не убегает. Что думаешь?       Том молчал, обдумывая услышанное. Может, он и не был самым искушённым знатоком человеческих чувств, но даже ему было очевидно, к чему клонит Фоксглав: она предлагала отступить на знакомую территорию, чтобы сохранить то немногое, что ещё между ними осталось. Не торопиться. Дать им обоим время разобраться в себе.       Правильное решение. Взрослое. И, учитывая обстоятельства, вероятно, самое разумное из всех возможных.       Но почему же тогда Том вместе с облегчением чувствовал и что-то, неприятно похожее на разочарование? Как будто ему дали прочесть первую страницу новой книги — одно предложение, от которого перехватило дыхание, — и тут же захлопнули её, запретив читать дальше.       — Думаю, я мог бы на это согласиться, Фрейя, — проговорил он, взвешивая каждое слово. — Статус-кво. Да. Звучит разумно.       — Мерлин, Риддл, — проговорила Фоксглав с кривой усмешкой. — Большинство людей после взаимного признания обсуждают, куда пойти на первое свидание, а мы договариваемся о «статусе-кво». Кажется, у нас обоих серьёзные проблемы.       — Мы все здесь сумасшедшие, — философски заметил Том. — Добро пожаловать в Хогвартс.       Фоксглав усмехнулась, а потом, нахмурившись, посмотрела на Риддла.       — А что насчёт частей, которым я не нравлюсь. Что они об этом думают, Риддл? — осторожно спросила она.

О, спроси меня! Ну же, спроси меня об этом! Я с превеликим удовольствием расскажу, что думаю! Начну с того, что это глупо. Продолжу тем, что это тупо. А закончу подробным описанием катастрофы, к которой всё это приведёт…

      — Их мнение в данном случае не имеет значения, — холодно отрезал Том.

Когда я выберусь отсюда — а я выберусь, не сомневайся, — ты пожалеешь о каждом слове, которое сказал этой девчонке. Я сделаю твою жизнь невыносимой.

      — Ты очень странный, Риддл, — покачала головой Фрейя. — Самый странный человек из всех, кого я встречала. А я, поверь, встречала очень много странных людей.       Уголки его губ дрогнули в ответной улыбке.       — Боюсь, ты ещё не знаешь, насколько, — ответил он тихо. — Даже близко не представляешь масштаб моей странности.       Фрейя рассмеялась.       — Ну что ж, — сказала она, и в её глазах мелькнул знакомый огонёк авантюризма, который Том уже успел изучить и… И что? Проникнуться им? Принять? Смириться с его существованием? — Похоже, меня ждёт увлекательное путешествие по изучению всех странностей Тома Риддла. Надеюсь, у меня хватит терпения и здравомыслия на это приключение.       Она задумчиво хмыкнула.       — Хотя насчёт последнего я уже не уверена. Кажется, я потеряла его остатки где-то между нашим знакомством и теорией про оборотня.       — Оборотень. — Том покачал головой. — Додуматься же до такого. Твоя фантазия меня иногда поражает, Фрейя.       — Эй! — Фоксглав весело ткнула его тростью в ботинок. — Нормальная была теория! Всё сходилось! Тебе лишь бы критиковать.       Том со вздохом опустил голову и тут же осознал, что всё ещё сжимает подмышкой свои дневники. Он тут же протянул их обратно Фрейе.       — Возьми. Раз уж мы снова, — он на мгновение запнулся, подбирая слово, — команда.       Фрейя посмотрела на тетради, потом на Тома, потом снова на тетради и громко фыркнула.       — То есть ты затеял весь этот разговор, чтобы я забрала твои тетрадки обратно? — В её голосе звенело искреннее веселье.       — Нет, я не…       — Ты просто король драмы, Риддл. Нет, не король — император.       — Просто возьми тетради.       — Нет, нет, подожди, я ещё не закончила с титулами, — засмеялась она. — Верховный владыка драматических сцен.       — Фрейя, — повторил Том, протягивая ей тетради. — Забери. И я потом проверю, правда ли ты всё прочитала или просто пролистала, глядя на рисунки.       Фоксглав отшатнулась и с наигранным ужасом прижала ладонь к груди.       — Знаешь что? Я передумала. Давай вернёмся к моменту, где ты делал вид, что меня не существует. Мне контрольных и в Хогвартсе хватает — не нужны мне ещё и устные экзамены по личным дневникам Тома Риддла.       — Поздно, — невозмутимо ответил Том. — Мы оба сделали свой выбор, Фоксглав. Теперь остаётся только мириться с последствиями.       — Мерлин помилуй, — простонала она, закатив глаза. — Звучит, как приговор. Мог бы просто сказать «нас ждёт интересное время» или «будет весело».       — Будет весело, — послушно произнёс Том абсолютно безэмоциональным голосом.       — Стало только хуже.       Всё ещё посмеиваясь, Фоксглав расстегнула сумку и принялась укладывать дневники внутрь, пристраивая их между учебниками и свитками пергамента.       Когда она закончила, они оба неловко замолчали и, глядя друг на друга, просто стояли в тишине. Ветер ерошил им волосы, принося запах мокрой земли, озёрной воды и далёкого хвойного леса. Солнце сместилось, и тень Фрейи почти касалась тени Тома на нагретом камне.       На секунду в его голове появилась предательская мысль: шагнуть вперёд, протянуть руку, коснуться её лица и закончить то, что они начали тогда, в её комнате. После всего, что они сказали друг другу, это казалось логичным продолжением. Той самой следующей страницей, которую они молча договорились не переворачивать.

      Не смей. НЕ. СМЕЙ.

Хотя, знаешь что? Плевать, делай, что хочешь. Заверши же картину своего жалкого лицемерия, Том Риддл. Сначала обещаешь мне поскорее сделать новый крестраж, а вместо этого запираешь в сундуке. Говоришь Лестрейнджу, что девчонка тебе не нужна, а сам и не думаешь её отдавать. Соглашаешься остаться «просто друзьями», а сам мечтаешь прижать её к стене и целовать, пока у неё не кончится воздух в лёгких.

Ты вообще когда-нибудь делаешь то, что говоришь? Или говоришь то, что думаешь? Хоть раз в жизни?

Заткнись. Я сам разберусь со своей жизнью.

Ты уже шестнадцать лет «разбираешься». Результаты, мягко говоря, неубедительные.

      Фрейя тем временем встрепенулась, словно вспомнив о чём-то важном. Она несколько раз моргнула, а затем принялась хлопать себя по карманам мантии.       — Ох, Мерлин! Совсем из головы вылетело!       Она сунула руку в правый карман и вытащила оттуда слегка помятый лист бумаги.       — Урхарт — аврор Урхарт, помнишь его? — передал мне кое-что перед тем, как вы с Лисандром появились у Диппета.       Она развернула листок и повернула его к Тому.       — Это список имён и адресов ближайших родственников всех пропавших девушек, — пояснила она. — Тех, что исчезли в Хогсмиде за последние недели. Всего их пятеро.       Она решительно сжала губы.       — Скамандер его убьёт, если узнает, что Урхарт отдал список мне. Но если я хочу помочь найти Лавинию, мне следует поговорить с этими людьми. Вдруг всплывёт что-то, что упустили авроры.       Она сложила листок, спрятала обратно в карман и деловито похлопала по нему ладонью.       — Так что, — Фрейя подняла подбородок, — если ты вдруг надумаешь пригласить меня сегодня в Хогсмид, Риддл, — ну, знаешь, отметить воссоединение нашего партнёрства кружкой сливочного пива, — я с радостью приму приглашение. И заодно проведу маленькое расследование. Два джарви одним заклинанием.       Том скрестил руки на груди.       — Фрейя, — медленно проговорил он, — после исчезновения Пиритс директор закрыл Хогсмид для посещений. Мы не можем просто так туда пойти.       — Ох. — Лицо Фоксглав вытянулось. — И правда. Я как-то не подумала.       Она на секунду задумалась, а затем хитро ухмыльнулась.       — Но ты же… — Она наклонила голову, внимательно изучая Риддла. — Ты ведь знаешь, как туда попасть? В обход запрета.       Она сделала шаг ближе.       — Ну же, Риддл. Не прикидывайся, я знаю, что ты знаешь.       Том устало потёр переносицу. Конечно, он знал о таких тайных ходах. Существовало несколько способов добраться до Хогсмида незамеченным, и самым удобным был проход за статуей Горбатой ведьмы на третьем этаже — узкий длинный тоннель, выходящий прямо в подвал «Сладкого королевства». Он нашёл его на четвёртом курсе, и с тех пор Лисандр частенько использовал его, чтобы выбраться незаметно в деревню. Том предпочитал лишний раз не думать, зачем он туда ходил и с кем там встречался. Некоторые вещи лучше не знать даже лучшему другу.       — Знаю, — нехотя признал он. — Но это не значит, что мы должны туда идти. Если нас поймают, то исключат из школы. Обоих.       — Нас не поймают, — отмахнулась Фрейя. — Мы с тобой уже несколько раз пользовались тайными проходами. И ни разу ничего…       — Дело не только в риске, — перебил её Том, чувствуя, как внутри него закипает раздражение. Не на Фоксглав, а на ситуацию, в которой они оказались. — Ты не должна делать работу за авроров. У Скамандера есть целая команда профессионалов. Им за это платят жалованье, Фрейя. У них есть специальные значки и всё такое.       — Да плевать мне на авроров с их значками! — Фрейя всплеснула руками, едва не выронив трость. — Моя подруга пропала. Она где-то там, Том… Она, может быть, ранена, может быть, напугана, может быть… — Она осеклась, прикусив губу. — Я не могу сидеть здесь и ждать, пока кто-то соизволит её найти. К тому же, — она выпрямилась, — Нотт нанял меня. Я ведь агент «Лисьего логова». Это моя работа, Том. Я не могу сидеть сложа руки, пока кто-то похищает моих однокурсниц.

Ах, какая благородная чушь! Она собирается спасать подругу, рискуя собственной жизнью. И как этот человек вообще попал на Слизерин?

      — Хорошо, — наконец сказал Том, в очередной раз проигнорировав голос в голове. — В школе есть тайный ход в Хогсмид. Я покажу…       — Отлично!       — И я пойду с тобой.

Ну разумеется! Разумеется, ты пойдёшь. А чего я ожидал? Что ты проявишь разум? Инстинкт самосохранения? Хотя бы минимальную осторожность? Нет, Том Риддл предпочтёт рискнуть всем, только бы не отпускать свою ненаглядную Фоксглав в Хогсмид одну. Я уже даже не уверен, что понимаю, как ТЫ попал на Слизерин.

      — Ты пойдёшь со мной? — Фоксглав поражённо подняла брови. — Правда?       — Правда, — кивнул Том, но тут же поднял палец. — Но есть условия, Фрейя.       — О нет.       — О да. Ты слушаешься меня. Не отходишь дальше, чем на десять футов. Не лезешь в неприятности. И при первом…       — Да когда я вообще в неприятности лезла?!       Том проигнорировал её вопрос с таким невозмутимым видом, что даже крестраж, наверное, позавидовал бы.       — И при первом признаке опасности мы разворачиваемся и уходим. Никаких глупостей и никакого геройства. Понятно?

Идиот. Ты погубишь нас из-за своего сумасбродства.

      — А как же сливочное пиво? — Фрейя прищурилась. — Или это тоже считается глупостью и геройством?       Том на мгновение замялся, а потом вздохнул:       — По одной кружке. И только если всё пройдёт без происшествий.       — Договорились! — воскликнула Фрейя, и улыбка, озарившая её лицо, была такой безоговорочно счастливой, что Том на секунду забыл, как дышать. Ему захотелось запомнить эту улыбку, потому что он подозревал, что именно ради таких моментов люди и совершают самые идиотские поступки в своей жизни.       — Обещаю тебя слушаться! — Она приложила ладонь к груди. — Буду паинькой!       — Фрейя, не надо обещать то, чего ты никогда…       Но она не дала ему договорить. Прежде чем Том успел среагировать — отступить, выставить руку, возмутиться, — Фоксглав шагнула вперёд и, обхватив его плечи свободной рукой, притянула к себе.       Том Марволо Риддл стоял на залитом солнцем балконе, и Фрейя Фоксглав его обнимала.       Её голова оказалась на уровне его подбородка, и Том чувствовал, как её короткие волосы щекочут его шею, а тёплые ладони лежат на лопатках.       — Я так рада, Том! — Её дыхание обожгло кожу даже сквозь ткань рубашки. — Так рада, что мы снова команда!       «И я этому рад», — хотел бы ответить Том. Хотел бы обнять её в ответ, прижать к себе, уткнуться носом в макушку и вдохнуть запах полироли и пшеничного шампуня, но…       Но крестраж опередил его.

ОТОЙДИ ОТ НЕЁ.

Нет.

ОТОЙДИ.

Нет.

ОТПУСТИ ЕЁ, ИНАЧЕ Я…

      За голосом пришла головная боль. Она ударила Риддла с такой силой, что, казалось, он одновременно ослеп, оглох и обезумел.

С чего ты взял, что ЗАСЛУЖИВАЕШЬ этого, Том?! Тепла? Утешения? Объятий?! После всего, что ты сделал с собой? После всего, что сделал СО МНОЙ?! Ты расколол нас, Том! Запер меня в блокноте и теперь стоишь на солнышке и обнимаешься с девчонкой, пока я гнию в темноте!

Нет, прекрати…

ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА НА СЧАСТЬЕ! ЕСЛИ Я НЕ МОГУ БЫТЬ СЧАСТЛИВ, ТЫ ТОЖЕ НЕ БУДЕШЬ!

УЙДИ — ИСЧЕЗНИ — ОСТАВЬ МЕ…

      Внезапно Том почувствовал, что теряет над собой контроль. Его тело начало двигаться само по себе, повинуясь не ему, а ему — крестражу, осколку, который вырвался на свободу.

Смотри и учись, как надо обращаться с опасностью, мальчишка.

      Его руки — больше не его руки — упёрлись Фоксглав в плечи и оттолкнули.       Том видел, как расширяются её глаза, как на лице сменяют друг друга удивление, неверие и страх. Как она, потеряв равновесие, отлетает назад. На один леденящий душу момент ему показалось, что девушка перелетит через перила и полетит вниз, но в последнюю секунду Фрейя успела вцепиться в каменный парапет. Трость выскользнула из её руки и с жалобным стуком покатилась по полу.

Верни мне контроль. ВЕРНИ СЕЙЧАС ЖЕ!

С какой стати? Это МОЁ тело так же, как и твоё! Мы одно целое, Том! Один человек, разорванный надвое! И если ты слишком слаб, чтобы защитить нас, я сделаю это сам. Ты для этого меня и создавал, забыл? Чтобы я защищал тебя. Вот я и защищаю. От неё.

УБИРАЙСЯ. ИЗ. МОЕЙ. ГОЛОВЫ.

НИ-КОГ-ДА. Ни-ког-да. Никогда-никогда-никогда. Я навсегда с тобой, Том. На веки вечные. Ты можешь строить защитные крепости и прятаться в них, но я всё равно буду рядом. Всегда. Всегда. всегда всегда всегда всегда всегда всегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегда

всегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегдавсегда всегда       Боль стала невыносимой. Казалось, что кто-то разрывал череп Риддла изнутри, пытаясь вырваться наружу. Том рухнул на колени и через мгновение почувствовал, как из носа хлынула кровь — тёплая и липкая, она стекала по губам и подбородку, капая на серый камень балкона. Том схватился за голову обеими руками, и мир вокруг закрутился, превратившись в размытое месиво цветов и звуков.

      Ты только посмотри на свою Фоксглав! Видишь её лицо? Видишь, как она на тебя смотрит? Как на чудовище! Как на урода! А ты думал, будет иначе? Ты думал, она сможет принять тебя таким, какой ты есть? ГЛУПЕЦ! ЖАЛКИЙ, САМОНАДЕЯННЫЙ ГЛУПЕЦ!

      — Нет, — выдохнул Том, обращаясь непонятно к кому — к ней, к нему, к себе самому. — Нет, пожалуйста…       — Том?! — Голос Фрейи пробился сквозь шум в ушах. — ТОМ!       Фоксглав рухнула на колени рядом с ним, и её руки метнулись к его лицу: одну она положила на щёку, повернув его голову к себе; другая нырнула в карман, и через секунду она приложила скомканный платок к его носу.       — Посмотри на меня, — потребовала она. — Том. Пожалуйста. Посмотри на меня. Ну же. Я здесь. Я рядом.       Риддл попытался сфокусироваться, но мир плыл и двоился. Он видел только размытые пятна: бледное лицо Фрейи, её каштановые волосы, кусочек голубого неба за её плечом.       Щиты. Нужно восстановить щиты. НЕМЕДЛЕННО.       Он собрал все свои силы, — остатки магии, остатки воли, остатки слизеринского упрямства, всю свою ненависть к собственной беспомощности, всё отчаяние и боль, — и начал строить.       Том Риддл начал защищать себя от собственного «я».       Первый кирпич был красно-коричневым — точь-в-точь как те, что он таскал на ферме этим летом, укладывая стену хлева под палящим августовским солнцем. Мозоли на ладонях горели, спина ныла, а мистер Гиббс стоял над душой и монотонно ругался, если сиротки Вула плохо справлялись со своей работой. Том ненавидел каждую секунду пребывания на той ферме, но кирпичи он научился класть ровно и сейчас это умение ему пригодилось. …………………НЕТ………………       Вот он положил второй кирпич — взял его из стены приюта. За ним пошёл третий — из подземелий Слизерина, где он впервые почувствовал себя дома. Четвёртый — из поместья семьи Лестрейнджей. Все они станут частью его окклюментной защиты. Магия способна на всё, если за ней стоят воображение и воля, а у Тома Риддла было хорошее воображение и чудовищная сила воли.

      …………ПЕРЕСТАНЬ……..

      Если понадобится, он построит мавзолей. Склеп. Тюрьму внутри собственного черепа. Он замурует этот голос так глубоко, что тот никогда не найдёт дороги назад.

      ……ПОЖАЛУЙСТА……

      

…..МЫ ОДНО ЦЕЛОЕ, ТОМ……

…НЕ ЗАПИРАЙ МЕНЯ…

      Затем Том представил себе глубокий ров, наполненный непроглядным мраком. Мраком, в котором обитали воспоминания о приюте, о холодных одиноких ночах, о наказаниях, которые он получал, когда был «слишком странным», о пустоте внутри, которую ничто не могло заполнить. Том окружил этим мраком стены. Пусть хоть раз послужит во благо.

…я приказываю тебе…

      И, наконец, последнее — магический барьер. Самое сильное заклинание, которое Том только мог себе представить. Настолько сильное, что его ещё не существовало в природе.

      …ты… пожалеешь…

      Он окружил этим барьером все своё сознание. …об этом…       Том сделал судорожный вдох и обнаружил, что всё ещё стоит на коленях. Холодный камень балкона впивался в колени сквозь ткань брюк, а руки дрожали мелкой дрожью. Фоксглав была рядом: одной рукой она всё ещё держала его за щёку, а второй придерживала за плечо.       Он закрыл глаза, позволяя себе на секунду раствориться в тишине.       — Это проклятие, — прошептала Фрейя срывающимся голосом. — Это однозначно проклятие. Скажи мне, Том: кто тебя проклял? Когда? Мы найдём способ это снять, я…       Риддл открыл глаза и встретился с её обеспокоенным взглядом.       — Меня никто не проклинал, — хрипло выдавил он, чувствуя, как першит в горле. — Я просто… давно нормально не спал. Выпил много кофе на пустой желудок. Обычное переутомление, вот и всё.       Он прекрасно понимал, что его ложь звучит невероятно жалко, но сейчас у него не было сил придумывать что-то более правдоподобное.       — Переутомление, — фыркнула Фрейя, сжимая руку на его плече. — Ага. Конечно. От переутомления, Риддл, люди зевают и засыпают за домашкой, а не падают на колени, истекая кровью и бормоча «нет, пожалуйста» невидимому собеседнику.       Она убрала руку с его щеки и отстранилась, окинув его долгим взглядом.       — Ты наткнулся на что-то, да? — спросила она задумчиво. — Что-то в Запретной секции, верно? Фолиант. Артефакт. Что-то тёмное, что зацепилось за тебя и не отпускает. Я видела такое раньше, Том.       Она коснулась своего правого колена.       — Моя нога — лучшее демонстрация того, как работают тёмные проклятия. Они вцепляются в тебя и пускают корни. Становятся частью тебя, врастают в кости, в кровь, в твои мысли. Пока ты не перестаёшь замечать, где кончаешься ты и начинается оно. — Фрейя посмотрела ему в глаза. — Знакомо, Риддл?       Слишком знакомо. Настолько знакомо, что у Тома свело челюсть от желания закричать.       — Со мной всё в порядке, Фрейя. — Том попытался встать, но ноги не держали, и он, зашипев от боли, снова осел на каменный пол.       — Да, вижу, — саркастически бросила Фоксглав. Она вновь приблизилась и взяла его за подбородок, заставляя посмотреть на неё. — Именно так «в порядке» и выглядит. — Она сжала губы. — И это я ещё не говорю о том, что ты меня толкнул. Не в первый раз, кстати. В тот раз, в моей спальне, было то же самое, да?       Том сжал руки в кулаки.       — Прости, — выдохнул он. — Я не хотел. Я бы никогда…       Но он не закончил мысль. Да и что он мог сказать? «Видишь ли, Фрейя, часть моей души, расколотая во время темнейшего ритуала, временно перехватила управление моим телом и решила, что ты представляешь угрозу нашему совместному плану по захвату магического мира. Извини за неудобства, это больше не повторится. Дай только запереть его поглубже»?       Пожалуй, лучше промолчать.       Фрейя несколько секунд смотрела на него, а потом вздохнула и опустилась рядом, прислонившись спиной к балюстраде.       — Ладно, — сказала она, глядя в небо. — Не хочешь говорить мне, не говори, я не буду на тебя давить. Но расскажи хотя бы Лисандру… Он твой друг. Он имеет право знать.       — Фрейя…       — Нет, послушай. — Она кивнула на бурые капли, застывшие на сером камне. — Если ты оставишь всё, как есть, это может тебя убить. Или свести с ума. Или что-то похуже. Ты ведь понимаешь?       — Понимаю, — ответил Том. — Не стоит за меня волноваться. Всё будет хорошо.       — Да неужели? — Фрейя повернула голову и посмотрела на него в упор. — Ты говоришь, что понимаешь. А ведёшь себя так, будто считаешь себя бессмертным.       Том едва поборол нервный смешок от того, насколько ненамеренно ироничными оказались слова Фоксглав.       — Обещай мне, что поговоришь с тем, кому доверяешь, Том.       — Фрейя, пожалуйста. — Том через силу поднялся на ноги, игнорируя головокружение и подкатившую к горлу тошноту. — Я не буду никого в это втягивать, я сам разберусь. В ближайшее время.       Фоксглав встала следом за ним.       — Давай хотя бы сходим в больничное крыло, — не сдавалась она. — Сестра Джунипер…       — Нет.       — Том…       — Я вернусь в спальню. Выпью зелье от головной боли. Умоюсь. Приведу себя в порядок. А потом… — Он замолчал, глядя на её обеспокоенное лицо. — Потом мы с тобой пойдём в Хогсмид. Поговорим с родственниками пропавших. Выпьем сливочного пива. И всё будет как прежде.       Он попытался улыбнуться, но, судя по тому, как ещё сильнее нахмурилась Фрейя, попытка вышла не слишком убедительной. Наверное, это больше походило на оскал раненого животного.       — Ладно, — наконец сказала она после долгой паузы. — Вижу, что переубедить тебя всё равно не получится. Но если что-то случится… Если тебе станет хуже…       — Я сразу пойду в больничное крыло, — тут же соврал Риддл. — Обещаю.       Фрейя кивнула, но взгляд её оставался настороженным — она ему не верила, и они оба это понимали. Опустив глаза, она посмотрела на скомканный платок в своей руке — белая ткань теперь была безнадёжно испорчена бурыми пятнами его крови.       — Возьми. — Она протянула платок Тому. — На всякий случай. Если снова…       — Спасибо, — тихо сказал он и взял платок.       — Может, мне всё-таки пойти с тобой? Проводить? Вдруг…       — Нет. — Том поднял трость с пола и передал её Фоксглав. — Фрейя, мне нужно побыть одному. Привести себя в порядок и собраться с мыслями.       Она с пониманием кивнула.       — Как скажешь. Но если ты не появишься через час, я ворвусь в мужскую спальню Слизерина и отлевитирую тебя в больничное крыло. Так и знай.       — Тогда не удивляйся, когда я сниму с тебя баллы. — Том слабо улыбнулся, разведя руками.       — Ты идиот, — фыркнула она и тоже улыбнулась. — Иди уже, Риддл. И позаботься о себе, ладно? Мне… — Она сглотнула. — Мне не нравится видеть тебя таким.       Слабым. Сломленным. Одержимым.       Он торопливо кивнул, и они вместе вышли с балкона в коридор. На мгновение оба замерли у двери, глядя друг на друга. Фрейя сжимала трость, явно собираясь что-то сказать, но потом просто кивнула и, развернувшись, направилась в сторону лестницы, ведущей в Большой зал.       Том смотрел ей вслед, и рациональная часть сознания — та, которая шестнадцать лет верно служила ему и ни разу не подвела, — немедленно предложила знакомое решение.       Обливиэйт.       За годы в Хогвартсе он использовал это заклинание десятки раз — заметал следы, прикрывал ошибки рыцарей, стирал неудобные воспоминания. Всего одно слово, и Фоксглав забудет всё: его признание, его слабость, его жалкое «пожалуйста» на парселтанге, его кровь на своём платке и руки, что толкнули её.       Сегодня она узнала слишком много, и это определённо однажды станет проблемой. За эти недели он узнал её достаточно хорошо, чтобы понимать: Фрейя Фоксглав обязательно попытается выяснить, что с ним происходит. Она будет копать, задавать вопросы, строить теории, и для одного из них это плохо кончится.       Риддл уже поднял палочку, чтобы наколдовать заклинание — Фоксглав ещё не успела отойти слишком далеко, — но в последний момент остановился.       К чёрту.       Пусть узнаёт, пусть расследует. Пусть всё идёт так, как идёт.       Если расследование приведёт её к опасным выводам и она начнёт задавать вопросы, на которые нет безопасных ответов, Том направит её по ложному следу. Он достаточно умён и осторожен, чтобы вовремя заметить, когда кто-то пытается пересечь черту. Так было с Лисандром — как бы близко его друг ни приближался к нему, он никогда и ни о чём не догадывался. И не догадается.       Нет, Том не хочет, чтобы она забыла то, что между ними сегодня произошло. Уничтожить эти воспоминания значило бы пойти на поводу у страха и паранойи, которые навязывал ему крестраж.       Том Риддл не позволит куску грёбаного артефакта решать, как ему жить.       Он опустил палочку, засунул её в карман и решительным шагом направился в подземелья Слизерина.       С дневником нужно было что-то сделать. И как можно скорее.

⸻ ✦ ⸻

      Коридоры Хогвартса мелькали перед глазами серой каменной рябью: смазанные пятна гобеленов с выцветшими гербами, широкие окна, сквозь которые пробивался утренний свет да факелы на стенах, языки пламени которых вздрагивали от вечных сквозняков. Том не решался начать бежать, ведь бег привлёк бы ненужное внимание, но его шаги были такими стремительными, что будь на нём школьная мантия, она бы развевалась позади, как крылья гигантской летучей мыши.       Дойти до комнаты. Разобраться с дневником. Вернуться в Большой зал. Успеть за час, иначе…       Всю дорогу до подземелий он судорожно сжимал в руке носовой платок Фоксглав. Том никак не мог заставить себя его отпустить, словно этот жалкий клочок ткани был единственной вещью, которая всё ещё удерживала его в своём уме.       Окклюментные щиты держались, — пока ещё держались, — однако крестраж не сдавался ни на секунду: кусочек души бился внутри ментальной крепости, царапая стены, подбирая ключи и выискивая трещины, чтобы наконец вырваться на свободу.       Плотоядный червяк, свернувшийся кольцами прямо у него в мозгу.       С каждой секундой сопротивляться его силе становилось всё труднее, словно борьба с крестражем высасывала из Риддла не только магические, но и физические силы, оставляя взамен лишь пульсирующую боль, которая расползалась от затылка к вискам. Он стиснул зубы и ускорил шаг.       У поворота к подземельям он встретил двух второкурсников-слизеринцев. Проказливо улыбаясь, они зачаровывали статую Энгиста из Вудкрофта — бедняга-основатель Хогсмида уже обзавёлся парой оленьих рогов и длинным хвостом. Когда мальчишки увидели приближающегося к ним Риддла, они тут же вжались в стену. Ухмылки на их лицах сменились таким перепуганным выражением, словно на них неслась взбесившаяся венгерская хвосторога.       — Зд-здравствуйте, староста Риддл, — хором выдавили они, синхронно вытянувшись по струнке.       Том не удостоил их даже поворотом головы. Второкурсники могли хоть целиком превратить Энгиста в оленя, сегодня Тому было плевать.       Гостиная Слизерина встретила его гулом воскресной студенческой жизни. Группа младшекурсников у камина шумно резалась во Взрывающиеся карты, а семикурсницы заплетали друг другу косы, сидя у камина. Эйвери и Фоули склонились над шахматной доской — белый конь рубанул миниатюрным мечом по чёрной пешке, и та рассыпалась, подняв пыль в воздух.       Обычный день. Обычная жизнь у обычных людей, в черепе которых нет второго жильца.       Риддл пролетел бы мимо этой воскресной идиллии, если бы его не остановил знакомый голос:       — Эй, Том!       Он обернулся и увидел у книжных полок двух своих рыцарей — Освальда Флинта и Альфарда Блэка. Последний как раз поднял голову от какого-то пергамента и улыбнулся.       — Здорово, что ты здесь! — Он замахал рукой, привлекая внимание Риддла. — Мы тут с Оззи хотим показать тебе кое-что. Есть одно заклинание, я нашёл его в…       — Не сейчас, — оборвал его Том и двинулся дальше, к повороту, ведущему в спальни.       Однако Альфард Блэк, похоже, к пятому курсу так и не научился распознавать предупреждающие знаки. Или, как и все Блэки, просто не утруждал себя этим незамысловатым искусством.       — Но это важно, — настаивал он, загородив Тому дорогу. — Ты же сам на последней встрече сказал подготовить…       — НЕ СЕЙЧАС. — Том повернул голову так резко, что Альфард отшатнулся на полшага.       В гостиной на секунду воцарилась мёртвая тишина. Освальд предупреждающе положил руку на плечо Блэка и потянул его назад. В отличие от своего друга, он всегда был более проницательным и сразу заметил то, чего не разглядел Альфард.       С их Лордом сегодня было что-то не так.       Что-то очень, очень не так.       Том развернулся и зашагал к спальням. За несколько шагов он пересёк длинный коридор, оказавшись перед тяжёлой дубовой дверью.       Слава Салазару, в спальне было пусто.       — Коллопортус, — прошептал он, направив палочку на дверь.       Когда замок щёлкнул, Том замер, прислушиваясь: к приглушённым голосам за дверью, к стуку собственного сердца и к тому, как крестраж настойчиво давит на щиты в его голове.       Нет, одного «Коллопортуса» мало.       Сколько нужно времени его однокурсникам, чтобы разобраться с таким простеньким запирающим заклинанием? Минуту? Две? Дамблдор избавился бы от него за пять секунд — стоило бы ему лишь заподозрить, что Риддл что-то скрывает.       — Фианто Дури.       Том взмахнул палочкой, и в воздухе вспыхнули искры защитной магии, выстраиваясь в невидимый барьер вокруг двери. Подумав ещё мгновение, он добавил и заклятие Недосягаемости: чары окутали комнату невидимым коконом, отрезая её от внешнего мира.       Закончив, он повернулся спиной к двери и медленно сполз по стене на пол.       — Дерьмо! — крикнул он в пустоту комнаты, позволив себе наконец выплеснуть всё то, что сдерживал последние дни. — Дерьмо. Дерьмо. ДЕРЬМО!       Том уткнулся лбом в колени, обхватил затылок руками и просидел так, покачиваясь, несколько минут. Тишина давила на уши, а ком в горле рос и разбухал, пока не стал таким огромным, что перекрыл воздух. Риддл вцепился в узел галстука и рванул его вниз, ослабляя петлю.       Через какое-то время — он не знал, сколько прошло: минута, пять, десять? — Том заставил себя поднять голову.       Его взгляд сразу нашёл то, что искал: массивный сундук у изножья кровати.       Он там.       Спрятанный под несколькими слоями одежды, под учебниками по трансфигурации и защите от тёмных искусств, под исписанными пергаментами, под дополнительными чарами защиты. Невзрачная чёрная тетрадка, в которой вертится, и скребётся, и ждёт осколок его души.       И осколок этот его звал.       Тело Тома откликнулось на этот зов раньше, чем разум успел вмешаться. Сначала Риддл слегка подался вперёд. Потом поднялся на колени. Затем опустил ладони на пол и встал на четвереньки. А потом, к собственному ужасу, обнаружил, что ползёт.       Нет! Что он делает?!       Тело двигалось помимо воли. Как в одном из тех мерзких снов, где ты неотвратимо идёшь к краю обрыва и знаешь, что упадёшь, но не можешь остановиться, потому что ноги тебе не принадлежат.       Три фута до сундука. Два фута. Один… пальцы Риддла потянулись к замку.       — НЕТ!       Том замер с вытянутой рукой. Каждая мышца в его теле была натянута до предела, и он знал, что если позволит себе расслабиться хоть на секунду, тело снова поползёт на зов дневника.       — Нет, — прохрипел он и с размаху ударил себя кулаком по виску. Достаточно сильно, чтобы боль на мгновение перекрыла зов. — Это моё тело, не твоё! МОЁ!       Рывком поднявшись на ноги, Том заставил себя пойти в противоположную сторону от кровати — к ванной комнате. Ему нужны холодная вода и зеркало, чтобы убедиться, что он — всё ещё он.       Зеркало не обнадёжило.       Том несколько секунд просто стоял и смотрел на собственное отражение, пытаясь опознать в нём себя, но терпел сокрушительное поражение.       …Блядский Мерлин.       Он и правда выглядел кошмарно. Даже хуже, чем утром, — сейчас он выглядел так, словно одной ногой уже стоял в могиле. Лицо было мертвенно-бледным, под глазами залегли глубокие фиолетовые тени, а губы потрескались и приобрели нездоровый синеватый оттенок. От носа к подбородку тянулись бурые разводы засохшей крови, которую он так толком и не вытер. Чёрные волосы растрепались и падали на лоб неаккуратными прядями.       «Неудивительно, что Фоксглав решила, что я проклят», — мрачно подумал он, поворачивая кран.       Зачерпнув ледяную воду, Том несколько раз плеснул её себе в лицо, смывая с кожи кровь, пот и усталость последних дней. Он умывался до тех пор, пока кожу не начало жечь от холода, а пальцы не онемели. Закрыв кран, он провёл мокрыми руками по волосам, зачёсывая их назад, и снова встретился взглядом со своим отражением.       Лучше не стало, но по крайней мере теперь он выглядел как живой человек, а не как жертва поцелуя дементора.       — Хорошо, — произнёс он, глядя себе в глаза. — Пора разобраться с этим дерьмом.              Выйдя из ванной комнаты, Том направился к сундуку у изножья кровати. Тот был подарком от Слагхорна на четырнадцатилетие — профессор вручил его на одной из встреч «Клуба Слизней» со словами «Каждому молодому волшебнику нужно место для его сокровищ».       Если бы он только знал, какое именно «сокровище» его любимый ученик будет там хранить…       С каждым шагом притяжение крестража усиливалось. Казалось, что кто-то могущественный привязал к грудине Риддла невидимую цепь и, спрятавшись в сундуке, медленно тянул её на себя. Как такое возможно? Откуда у крестража столько сил?..       Когда Том опустился перед сундуком на колени, по его телу тут же прокатилась волна озноба. Когда он снял слои защитных чар и распахнул крышку, взгляду предстали разбросанные как попало вещи, и Риддл скривился: когда он в последний раз прятал дневник, то слишком торопился и не потрудился вернуть всё на место. Непростительная оплошность для человека, который привык контролировать каждую мелочь в своей жизни.       Засунув руку в сундук, Том уже было схватил тетрадку, но в последний момент одёрнул себя и резко отшатнулся назад.       Нет, он не будет к нему прикасаться.       — Вингардиум Левиоса.       Дневник плавно поднялся в воздух, и Том махнул палочкой, опуская его на покрывало кровати. Несколько мгновений он просто стоял и смотрел на него — невзрачная чёрная тетрадка на зелёном покрывале.       Удивительно, как такая маленькая, такая на вид обыкновенная вещь может скрывать в себе столько разрушительной силы.       Внезапно Том почувстовал невероятно сильный жар. Казалось, что стены подземелья сдвинулись, а воздух в комнате загустел и стал обжигающе горячим. Пот выступил на лбу, и Риддл, сорвав с шеи галстук, швырнул его на пол — второй раз за десять минут он обращался с предметом гардероба так, что Малфой, увидев это, вероятно, упал бы в обморок.       Взгляд Тома заметался по комнате и зацепился за прикроватный столик, где, аккуратно завёрнутая в его слизеринский шарф, лежала волшебная фибула Фоксглав.       Ну конечно! Как он мог о ней забыть.       Том метнулся к столику, схватил артефакт и сжал его в ладони так крепко, что бронзовые лепестки до боли впились в кожу. Магия фибулы потекла по венам, унимая дрожь в руках.       — Я тебя не боюсь, — сказал он, бросив на дневник взгляд через плечо. — Ты всего лишь глупая тетрадка.       Том почувствовал, что от дневника повеяло чем-то похожим на насмешку.       Он взял с полки магловскую ручку, вернулся к кровати и взмахнул палочкой. Обложка медленно раскрылась, страницы зашелестели, переворачиваясь одна за другой. Его глазам предстала идеально белая поверхность: крестраж поглотил все, что Том когда-то писал в дневнике. Тысячи записей, наблюдений и рисунков, — всё исчезло и впиталось в расколотую душу, став частью самого крестража.       Том перехватил ручку поудобнее и, стараясь держать руку ровно, вывел на странице:

«Нам надо поговорить».

      Несколько секунд ничего не происходило, и Том уже начал думать, что крестраж решил поиграть в молчанку — это было вполне в стиле этого мелочного засранца, — но тут страница вздрогнула. Синие чернила потемнели, и буквы начали медленно тонуть, погружаясь в бумагу.       Крестраж прочитал его послание.       Том ждал, сжимая в одной руке палочку, а в другой — фибулу. Ручку он бросил на покрывало рядом с дневником, и та откатилась на пару дюймов, замерев у складки ткани. Прошла секунда. Две. Пять. Двадцать. Страница оставалась пустой, и от этой издевательской пустоты у Тома начинало сводить живот.       Разумеется, крестраж тянул время. Разумеется, он хотел, чтобы Том начал нервничать. Риддл и сам бы так поступил на его месте.       Наконец на бумаге проступило слово.       

Ближе.

      Том не двинулся с места.       — Нет, — сказал он вслух. — Мы будем разговаривать на моих условиях. На расстоянии.       Несколько секунд ничего не происходило. Потом слово «Ближе» потемнело и ушло в бумагу, а на его месте почти сразу проступило новое. Буквы в нём были крупнее, как будто кто-то по ту сторону страницы повысил тон.

БЛИЖЕ.

      Том сжал фибулу, отчаянно хватаясь за тепло, текущее по его запястью к груди.       — Я сказал — нет.       Слово снова исчезло. А затем на странице проступило третье слово. Огромное. Буквы в нём были в несколько раз больше и жирнее предыдущих:

БЛИЖЕ.

      И на этот раз Том шагнул вперёд.       Он не хотел этого, но ноги двинулись сами, и через один короткий шаг он уже стоял прямо над дневником. Так близко, что можно было рассмотреть текстуру бумаги.       Слово исчезло, и страница снова стала чистой. Впрочем «чистой» было неправильным словом — под её поверхностью явно что-то происходило. Бумага начала меняться: сначала по ней пробежала лёгкая рябь, а потом в самом центре страницы начали проступать извивающиеся линии. Они ползли от середины к краям, разветвляясь, переплетаясь и складываясь в странные узоры.       Том наклонился — тело снова действовало против его воли, — и теперь его лицо остановилось в каких-то шести дюймах от раскрытой страницы. Узоры разрастались, закручивались в спирали, и в их центре, в самой сердцевине, начало формироваться чернильное пятно, которое расширялось и углублялось, как будто в странице открывалась дыра.       А потом из дневника вырвалась рука.       Мокрые от чернил пальцы сомкнулись на шее Тома и с силой потянули его вниз. Том инстинктивно дёрнулся назад, но рука держала его слишком крепко. Он попытался поднять палочку, но та выскользнула из онемевших пальцев — он услышал, как она стукнулась об пол и откатилась куда-то под кровать.       Последнее, что почувствовал Том, прежде чем тьма поглотила его целиком, — тепло, отчаянно разливающееся по его венам от магии фибулы.       Он из последних сил сжал её в ладони, а затем мир перевернулся, схлопнулся, и наступила темнота.

⸻ ✦ ⸻

             Фрейя Фоксглав ковыряла омлет вилкой и не могла проглотить ни куска.       Слизеринский стол жил своей обычной воскресной жизнью. Лео Нотт развалился на скамье и громко рассказывал историю из серии «Британская чистокровная семейка»: на сей раз что-то про домовика своей бабушки, который перепутал рецепт праздничного пудинга с рецептом зелья для роста волос, и в результате пудинг оброс густой шевелюрой и убежал со стола.       — Клянусь Мерлином, они ловили его по всему поместью три часа, — говорил Нотт с набитым ртом. В отличие от Фоксглав аппетит у парня был отменным. — Бабушка была в ярости, потому что у пудинга волосы оказались лучше, чем у неё.       Эфимия Блишвик фыркнула. Малфой, сидевший напротив, поднял бровь и спокойно спросил:       — А пудинг в итоге поймали?       — Не-а, — довольно ухмыльнулся Нотт. — Он скрылся в саду. Бабушка считает, что он до сих пор там живёт. Иногда по ночам, когда из кустов доносится шорох, она говорит: «Это Десмонд». Она назвала его Десмондом.       Какой-то четверокурсник дальше по столу подавился соком от смеха, и его сосед деловито хлопнул его по спине. Фрейя тоже попыталась улыбнуться, но улыбка вышла не особенно весёлой. Она подцепила вилкой кусок омлета, поднесла ко рту и положила обратно. А затем посмотрела на часы.       Прошло тридцать восемь минут с момента, как Том ушёл в спальню.       Тридцать восемь минут он был там совершенно один, а она сидела здесь и делала вид, что её волнуют проблемы пудинга по имени Десмонд.       — Фрейя, — негромко позвала её Эффи. — У тебя всё хорошо? Ты смотришь на часы каждые две минуты.       — Да, всё отлично, — вздрогнув, ответила Фоксглав. — Просто нужно кое-куда сходить, и я боюсь пропустить нужное время.       — Куда сходить? — Блишвик с подозрением прищурилась. — Сегодня воскресенье. Библиотека закрыта до обеда, а Хогсмид запрещён. Что за срочность?       — Это личное, Эффи. Правда, не бери в голову.       Блишвик поджала губы, но, к счастью, не стала вдаваться в подробности. Она лишь понимающе кивнула и вернулась к своему тосту, изредка бросая на подругу обеспокоенные взгляды. Фрейя была ей невероятно благодарна за то, что та не стала давить, — она бы не выдержала сейчас лишних расспросов. Внутри неё всё кипело и рвалось наружу.       Она на мгновение закрыла глаза, и в голове тут же возникла сцена, которая произошла на балконе. По коже Фоксглав прошла волна неприятных мурашек от этих воспоминаний: Том, от боли упавший на колени, стекающая по его бледному лицу кровь… Остекленевшие глаза, которые смотрели сквозь неё на что-то, чего она не видела. И этот ужас в его голосе, когда он обращался к кому-то невидимому: «Нет, пожалуйста…»       Фрейя сжала в пальцах вилку.       Кто сидит у тебя в голове, Том?       Она прекрасно знала, что такое тёмная магия. Годы работы в «Лисьем логове» подарили ей множество возможностей насмотреться на её разновидности — от примитивных сглазов до проклятий, от которых у бывалых детективов тряслись руки. А что говорить о ней самой? Вот уже полгода она носила внутри проклятие, которое день за днём подтачивало её жизнь, напоминая о себе болью при каждом шаге. Фрейя Фоксглав была хорошо знакома с ощущением чего-то чужеродного под собственной кожей. С ощущением, что ты больше не принадлежишь себе полностью.       Но то, что происходило с Риддлом, судя по всему, не было похоже на обычное проклятие. Во всяком случае, на те проклятия, о которых она знала. Это было что-то, что Том скрывал так отчаянно, что готов был оттолкнуть любого, кто хотел ему помочь.       — Фрейя, — снова сказала Эффи чуть настойчивее. — Ты не съела ни кусочка этим утром. Ты точно в порядке?       — В полном. — Фоксглав слабо улыбнулась. — Просто не голодная. Поздно легла, сама знаешь. Эти поиски, расследования…       — Ты совершенно не умеешь организовать своё время. — Блишвик с неодобрением покачала головой. — Не представляю, как ты умудряешься функционировать, когда так мало спишь. Человеческому организму требуется минимум семь часов полноценного сна для нормальной работы мозга. Я могу дать тебе статью из «Вестника колдомедицины», там очень…       — О, ну Фоксглав у нас теперь как Риддл! — перебил её Нотт, ткнув вилкой в воздух. — Тот тоже в последнее время спит часа четыре в сутки, а потом ходит по замку, как привидение.       Фамилия Тома резко ударила Фоксглав под дых, и она машинально бросила взгляд на часы.       Сорок минут, как он ушёл.       Она отложила вилку и уставилась в тарелку с остывшим омлетом. Нотт продолжал что-то рассказывать — кажется, теперь изображал невыспавшегося Риддла по утрам, — и кто-то смеялся, но звуки доносились до неё как сквозь стену.       Если Том не появится в течение пяти минут, она пойдёт в подземелья.       Предчувствие, которое поселилось в груди ещё на балконе, сейчас разрослось до чудовищных размеров. «Что-то не так, — шептало, зудело и царапалось оно изнутри. — Что-то случилось, Фрейя. Или случится. Или происходит прямо сейчас. И ты можешь опоздать».       Она посмотрела на дверь Большого зала — та постоянно открывалась, впуская и выпуская студентов, но ни один из студентов не был, к её разочарованию, Риддлом, — затем снова бросила взгляд на часы.       Четыре минуты. Она сцепила руки под столом и начала считать про себя.