Удивительные приключения Фоксглав и Риддла

Весна 1934 год, Приют Вула

      Тому Риддлу было семь, когда он впервые увидел мертвеца.       Старик Питерс жил на втором этаже в крошечной каморке, которую миссис Коул сдавала ему за пятнадцать пенсов в неделю. Он почти никогда не выходил оттуда, разве что по ночам, когда был уверен, что все в приюте спят. Тогда по пустому коридору разносились его шаркающие шаги: медленные и неровные, словно каждый следующий давался ему труднее предыдущего. Он направлялся к уборной в конце коридора, а потом, спустя вечность, так же медленно возвращался обратно. Том однажды засёк время его передвижений — сорок три минуты на весь маршрут. За это время можно было бы дойти до Трафальгарской площади и вернуться, но старик Питерс предпочитал более скромные путешествия.       Приютские дети боялись старого ветерана. Шептались, что он спятил на войне, что осколком снаряда ему оторвало половину лица, и теперь под повязкой, которую он постоянно носил, скрывалось нечто настолько ужасное, что от одного взгляда на это можно умереть на месте. Одни говорили, что под повязкой гниющая плоть, другие уверяли, что пустая глазница, а кое-кто клялся, будто там дыра прямиком в череп и если заглянуть, то увидишь, как шевелятся мозги.       — Говорю вам, у него нет лица, — сказала как-то за ужином Марта Уиллис, понизив голос. — А знаете, зачем он по ночам из комнаты выходит? Чтобы ловить детей.       — Тех, кто в уборную идёт? — осторожно уточнила Эми Бенсон, прикладывая руку к груди.       — Ага-ага, — закивала в ответ Марта. — Хватает их и тащит к себе. — Она сглотнула, оглядываясь. — И всё, больше никто их никогда не видит. Потому что старику Питерсу нужны их лица, чтобы носить вместо своего. Чтобы снова выглядеть человеком.       Остальные дети за столом ахнули и зашептались. Некоторые даже побледнели. А вот Том лишь закатил глаза, продолжая молча жевать кашу.       Он считал эти россказни полной чушью. Выдумками для тех, у кого мозги размером с горошину.       Во-первых, если старик Питерс и впрямь охотился на детей, то передвигался он со скоростью улитки и любой ребёнок старше трёх лет легко бы от него удрал. Сорок три минуты до уборной и обратно. Какой из него охотник?       Во-вторых, в приюте Вула никто никуда не пропадал — все были на виду и на счету, и исчезновение даже самого незначительного сироты вызвало бы массу вопросов. Конечно же, не потому, что кому-то было до них дело, нет. Просто это означало бы меньше государственных денег, а вот этого миссис Коул уж точно не допустила бы.       А ещё Том читал достаточно, чтобы понимать простую истину: настоящие монстры не прячутся в тёмных коридорах, не шаркают ногами и не носят жутких повязок. Они раздают по утрам овсянку с комками, драят мочалкой за ушами так, словно пытаются содрать кожу, и бьют линейкой по пальцам, если посмел держать ложку в левой руке. У монстров аккуратные причёски, накрахмаленные фартуки и фальшивые улыбки для инспекторов из министерства.       И всё же…       Со стариком Питерсом и правда было что-то не так.       Том не боялся его так, как остальные дети. Том вообще мало чего боялся, и это было одним из главных его преимуществ в приюте. Но, проходя мимо двери в комнату старика, он всегда непроизвольно ускорял шаг. Точно так же, как ускорял шаг на кладбище у церкви Святой Марии, когда проходил мимо той облупленной статуи ангела.       Кто-то давным-давно отбил ей лицо, оставив только глубокие выбоины вместо глаз, но Том всё равно чувствовал — статуя смотрит на него. Следит за каждым его движением своим пустым взглядом, и от этого ощущения по его спине каждый раз пробегали мурашки.       Однажды он спросил у школьной учительницы, мисс Купер, откуда они берутся. Та неохотно, но объяснила: это древний инстинкт, который достался людям от предков. Тело чует опасность раньше, чем разум успевает её осознать, — вот волоски на коже и встают дыбом, как шерсть у испуганной кошки.       Том запомнил её объяснение и возненавидел мурашки ещё сильнее. Потому что нет ничего хуже, чем когда твоё собственное тело понимает что-то раньше тебя.       Но мурашки, как назло, не собирались оставлять Тома в покое. Они возвращались каждый раз, когда он проходил мимо двери старика Питерса — ползли по спине холодной волной, словно предупреждая о чём-то, чего он пока не мог понять.       И в один серый мартовский день инстинкты, доставшиеся ему от предков, оказались правы.       Том как раз направлялся в общий зал, когда миссис Коул окликнула его из кухни. Она сидела за столом, прижимая ладони к вискам, и каждый звук — скрип стула, звон ложки о тарелку, детский смех, даже чьё-то дыхание, — заставлял её морщиться. Том прекрасно знал, что причиной её состояния была бутылка «Гордонс», которую начальница приюта опустошала к концу каждой недели. После таких вечеров она всегда становилась особенно невыносимой. Кричала на детей так, будто это они заставили её выпить весь джин до последней капли. Будто это они виноваты, что её голова раскалывается на части, а желудок бурлит как канализация после дождя.       «Взрослые и их логика, — думал Том с тихим презрением. — Жалкое зрелище».       — Риддл, — позвала она хрипло, не поднимая взгляда от стола. — Отнеси Питерсу обед. И чтобы сразу назад, понял? Сразу! Не смей с ним разговаривать. И не глазей. И вообще… — Она махнула рукой. — Иди уже.       Том молча взял поднос. На нём стояла тарелка с капустой, которая, судя по запаху, прокисла ещё позавчера, а также кружка жидкости, которую с большой натяжкой можно было назвать чаем. Скорее, это была горячая вода, в которой когда-то, в далёком-далёком прошлом, возможно, лежал чайный лист. Может быть, даже целых пять секунд.       Выбор пал на Риддла неспроста — других детей к Питерсу посылать смысла было мало. Билли Стаббс однажды уронил у его двери тарелку с супом и сбежал, даже не подобрав осколки. Элли Лоусон, когда ей велели передать старику письмо, расплакалась прямо на кухне и даже не смогла заставить себя подняться по лестнице. Пришлось отправлять другого ребёнка — тот вернулся бледный и трясущийся, хотя старик даже не открыл дверь.       А вот Том ходил к Питерсу уже добрый десяток раз: относил еду, забирал пятнадцать пенсов за комнату, пару раз передавал почту. Он не ронял подносы, не плакал и, самое важное, не болтал потом с другими детьми о том, что видел за дверью. Хотя, если честно, видеть там было решительно нечего — просто крошечная комната и молчаливый старик, от которого воняло лекарствами и мочой.       Миссис Коул терпеть не могла Риддла, и это чувство было взаимно. Слишком тихим он был, слишком умным и слишком странным для обычного лондонского сироты. Нормальные дети в семь лет плакали, дрались, таскали сладости и мочились в постель. Том Риддл читал книги, которые не были интересны детям в его возрасте, задавал вопросы, на которые взрослые не всегда могли ответить, и смотрел так, словно считал всех вокруг непроходимыми идиотами.       Жутковатый ребёнок, одним словом.       Но даже миссис Коул признавала — стиснув зубы и с явным недовольством, — что если нужно, чтобы дело было сделано правильно, лучше Тома во всём приюте не найти. У него была репутация, которую он долго завоёвывал.       Мальчик, которому можно поручить неприятную работу.       Поэтому, когда второй этаж встретил его привычными полутьмой и скрипом половиц, Риддл был уверен, что и сегодня всё пройдёт как по маслу. Он пересёк длинный коридор и остановился у двери старика. Ловко балансируя подносом на одной вытянутой руке — миссис Коул называла это «наглым фокусничеством» и обещала наказать Тома, если застанет его за этим занятием, — он поднял другую и коротко постучал.       Обычно старик Питерс отзывался не сразу: сначала было слышно, как он возится в комнате, как кряхтит, и потом — как шаркает к двери. Том начинал считать про себя, и к моменту, когда досчитывал до пятнадцати, дверь открывалась.       Сейчас он спокойно досчитал до десяти.       Ничего.       На всякий случай досчитал до двадцати.       Тишина.       Он постучал ещё раз, затем приложил ухо к двери. Ни звука — тишина такая густая, что казалось, она просачивается сквозь щели и обволакивает Тома с головы до пят.       — Мистер Питерс? — позвал он, стараясь не повышать голос. Кричать в приюте запрещалось под страхом наказания. — Я принёс обед.       Том подождал ответа ещё несколько секунд. Он мог бы просто уйти, оставив поднос у дверей. Мог бы спуститься вниз, в общую комнату, где его ждали непрочитанная книга и яблоко, которое он стащил, когда помогал на кухне. Он мог бы сказать миссис Коул, что старик не открыл, и на этом успокоиться.       Разумный ребёнок так бы и поступил.       Но Том Риддл никогда не был разумным в общепринятом смысле этого слова.       И теперь те самые мурашки, что раньше заставляли его ускорять шаг у этой двери, приковали Тома к месту. Словно его тело чувствовало, что за дверью находится что-то важное. Что-то, что он должен увидеть собственными глазами.       Пальцы сами потянулись к ручке, и дверь с тихим скрипом отворилась внутрь.       Сначала он почувствовал вонь. Пахло мочой и старческим потом, а ещё грязными тряпками, которыми мыли полы неделю назад, а потом бросили гнить в углу. Том сделал шаг внутрь, непроизвольно скривив нос, и огляделся. Комната была крошечной — настолько маленькой, что казалось невероятным, как в ней вообще мог жить человек. Узкая железная кровать у стены, шаткий стул, комод без ящиков и треснувшее зеркало над умывальником — вот и вся мебель. Окно было занавешено какой-то замызганной тканью, и в комнату едва проникал тусклый свет дождливого дня.       А на кровати, накрытый одеялом, неподвижно лежал старик Питерс.       Том зашёл внутрь и осторожно закрыл за собой дверь. Он шагал очень медленно — вдруг старик просто крепко спит и рассердится, что его разбудили? Впрочем, внутренний голос подсказывал Риддлу: этот человек больше никогда не проснётся.       — Мистер Питерс?       Где-то снаружи стучал дождь и гремела гроза, но здесь, в этой маленькой комнатке, было так тихо, что Том слышал, как стучит его собственное сердце.       Он медленно подошёл к кровати, поставил поднос на комод — очень осторожно, чтобы не звякнула посуда, — и наконец позволил себе разглядеть то, ради чего, как он теперь понимал, и пришёл.       Повязка, которую старик Питерс всегда носил на лице, съехала набок. Полоска пожелтевшей ткани сползла к самому уху, открывая то, что он всегда так тщательно скрывал от чужих глаз: рваный фиолетово-розовый шрам тянулся через лоб, словно его череп когда-то давно раскроили пополам и потом кое-как зашили обратно.       «Вот и весь секрет, — подумал Том, с некоторым разочарованием разглядывая шрам. — Ни дыры в черепе. Ни шевелящихся мозгов. Просто уродливый шрам. Уиллис, как всегда, молола чепуху».       Он опустил взгляд ниже и замер.       Глаза старика были открыты — настолько широко, что казалось, будто его веки просто исчезли, растворившись где-то под шрамом на лбу. Два мутных, выпученных шарика уставились в потолок, и в них застыло выражение… Удивления? Ужаса? Или просто ничего — пустота, которая приходит, когда человек перестаёт быть человеком и становится вещью.       Точно такое же, как у той крысы, что он нашёл в подвале прошлым летом, — мёртвой, раздутой, с глазами, в которых не было ничего. Просто два влажных стеклянных шарика. Билли Стаббс тогда убежал с криком, а Том остался и с интересом разглядывал труп, пока миссис Коул не нашла его и не надрала уши за «болезненное любопытство».       Сейчас он видел то же самое. Только вместо крысы — старик Питерс.       Том молча стоял и ждал. Вдруг старик моргнёт? Повернёт голову? Разозлится, отругав за то, что он посмел войти в его комнату без разрешения? Секунды тянулись, превращаясь в минуты, но ничего не менялось — Питерс не двигался. Риддл тоже не двигался: он стоял неподвижно, не в силах отвернуться от его лица.       Вместо того, чтобы убежать — что было бы разумно, — вместо того, чтобы позвать на помощь — что было бы правильно, — вместо того, чтобы хотя бы отвернуться — что было бы нормально, — он остался.       Ему было страшно. Да, конечно, очень страшно. Да, его мутило от вони. Но куда больше, куда сильнее всего остального ему было любопытно.       Тому хотелось смотреть и изучать. Хотелось понять, запомнить каждую деталь, осознать до конца то, что происходит на его глазах. Мёртвый человек — первый настоящий мертвец в его жизни! — лежал прямо перед ним. Его тело разлагалось и распадалось прямо сейчас, пока Том стоит над ним и смотрит, вдыхая воздух, наполненный смертью.       И именно это любопытство и подтолкнуло его к следующему шагу. Он сглотнул и, медленно протянув руку, дотронулся до запястья старика — туда, где под кожей должна биться жилка. Том точно знал, что так можно проверить, жив ли человек: он видел собственными глазами, как миссис Коул проверяла пульс у Эми, когда та прошлой зимой слегла с лихорадкой.       Но у старика Питерса пульса не было. Том терпеливо ждал, прижимал свои маленькие пальцы всё сильнее и сильнее к безжизненной руке, давил изо всех сил, отчаянно прощупывая дряблую кожу, но не чувствовал ничего, кроме пронизывающего холода. Тот полз по пальцам, поднимаясь выше по руке, и заползал под рукав, словно хотел добраться до самого сердца Риддла.       «Старик Питерс мёртв».       И завтра он тоже будет мёртвым. И послезавтра, когда его закопают где-то в сырой земле на церковном кладбище, скорее всего, рядом с той безликой статуей ангела.       И когда последние листья опадут с каштана во дворе. И когда кто-то вроде Эрика Уолли украдёт приготовленные к Рождеству марципаны, а выпорют за это Риддла. И когда Тому исполнится восемь, девять, десять лет — о чём, разумеется, никто в приюте не вспомнит, — старик Питерс всё равно будет мёртвым.       Он будет мёртв, когда Том вырастет настолько, что сможет заглянуть на верхнюю полку в библиотеке. И когда он поступит в университет и больше не будет зависеть от милости миссис Коул. И когда устроится на первую работу, потратив свою первую зарплату на новые книги — не на те, зачитанные библиотечные с вырванными страницами, а на совершенно новые, которые будут принадлежать только ему.       Мистер Питерс всё равно будет мёртв.       Мёртв сейчас. Мёртв навсегда.       А ведь миссис Коул тоже когда-нибудь умрёт. И Эми Бенсон, и противный прилипала Билли Стаббс, и все остальные дети в приюте. И его отец, Том Риддл-старший, тоже умрёт. И все люди на улицах Лондона, которых он видел из окна. Все, абсолютно все рано или поздно станут такими же холодными и пустыми, как старик Питерс на своей узкой железной кровати.       А потом где-то на самом краю его сознания появилась ещё одна неотвратимая мысль: «И я тоже умру».       Том резко втянул воздух, впервые оторвав взгляд от мертвеца.       «Я умру. Я, Том Риддл, когда-нибудь умру. Буду лежать с открытыми пустыми глазами, и кто-то будет стоять надо мной и смотреть точно так же, как я сейчас смотрю на старика Питерса, и этот кто-то подумает: «Какая жалкая смерть. Какая бессмысленная жизнь».       Нет.       Он попытался представить себе свою смерть, но ум отказывался подчиняться. Как это — перестать быть? Словно тебя и не было никогда? Как это — не видеть? Не наблюдать из окна за прохожими, не замечать, как мистер Коллинз ругается с женой у булочной, не считать ворон на крыше церкви? Как это — не думать? Не решать задачки в уме, не выстраивать планы на день, не разговаривать сам с собой внутри собственной головы? Как это — не читать? Не прикасаться больше к книгам, не узнавать удивительные истории, не получать новые знания?       Как это — перестать быть Томом Риддлом?       Эта мысль была просто невыносимой.       Хуже голода. Хуже холода. Хуже побоев и унижений. Всё это можно было пережить, перетерпеть, потому что ты всё ещё существовал. Всё ещё мог думать, планировать, ненавидеть и мечтать о мести.       Но смерть отнимала даже это.       Том вздрогнул. Испугавшись, что холод может каким-то образом заразить и его — сделать таким же мёртвым, как старика Питерса, — он резко отдёрнул руку и бросился прочь из проклятой комнаты.       Он вылетел в коридор, захлопнув дверь, и прижался спиной к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а пальцы всё ещё были холодными — казалось, холод мертвеца въелся в кожу Тома, в кости, в…       «Считай, — приказал он себе голосом, который звучал почти так же, как у миссис Коул, когда она успокаивала Лиззи Флетчер после очередной истерики. — Просто считай. Это поможет».       Том оттолкнулся от стены и начал спускаться по лестнице, считая ступеньки вслух.       — Одна.       Вдох.       — Две.       Выдох.       — Три.       Вдох.       Так и правда было легче. Он всегда любил числа, и сейчас они помогали ему немного успокоиться: в простом счёте не было места для пустых глаз и холодной кожи мертвеца.       К моменту, когда он досчитал до пятнадцати и добрался до нижнего этажа, паника почти отступила. Он вытер вспотевшие ладони о штаны, расправил плечи и направился к кухне. Сквозь открытую дверь Риддл увидел, что миссис Коул всё ещё была там, — она облокотилась на стол и массировала закрытые веки.       Он остановился в дверном проёме, переминаясь с ноги на ногу и не зная, как начать этот разговор.       «Извините, миссис Коул, но старик Питерс испустил дух»? Слишком формально. «Питерс сдох»? Слишком грубо. «У нас возникла проблема на втором этаже»? Слишком расплывчато.       Нужно просто взять и сказать как есть.       Услышав шаги, миссис Коул медленно убрала руку от лица и открыла глаза. Посмотрела на него, прищурившись, будто не сразу поняла, кто перед ней стоит.       — Ну? — спросила она с заметным раздражением. — Отнёс обед старику?       Том замешкался, но тут же взял себя в руки и просто пожал плечами.       — Мистер Питерс умер.       Миссис Коул застыла. Её взгляд медленно скользнул по Тому — сверху вниз, потом обратно. Казалось, она не до конца поняла его слова. Услышала звуки, но смысл до неё не дошёл.       — Что… что ты сказал? — Она несколько раз моргнула.       — Мистер Питерс умер, — повторил Том терпеливо, чуть погромче и помедленнее — может быть, она просто плохо расслышала его с первого раза? — Лежит мёртвый у себя на кровати.       Миссис Коул побледнела ещё сильнее, и её рука, лежащая на столе, судорожно сжалась в кулак.       — Ты… ты уверен? — выдавила она хрипло. — Может, он просто спит? Или…       — Нет. — Том отрицательно покачал головой, чувствуя укол раздражения от её недоверия. — Он мёртвый. Совсем холодный и не дышит.       Брови миссис Коул поползли вверх.       — Откуда… — Она внезапно осеклась на полуслове и нервно облизнула губы. — Откуда ты знаешь, что он холодный? Ты… ты прикасался к нему?       — Проверил запястье, — ответил Том с едва заметной гордостью и выпрямил спину. — Пульс отсутствует.       Она же сама учила приютских детей, как вести себя, когда кто-то заболевает. Как проверять пульс, как следить за дыханием больного. Том всё прилежно запомнил и применил на практике — он ведь всегда был лучшим в запоминании важных вещей. Но миссис Коул вдруг отшатнулась — так резко, будто Том протянул ей что-то мерзкое — дохлую крысу или кулёк червей.       — Господи, — выдохнула она, закрывая лицо трясущимися руками. — Господи Иисусе. Боже милостивый.       Том озадаченно нахмурился, пытаясь понять её реакцию. Что не так? Он всё сделал, как их учили, он был полезен, он действовал разумно и спокойно. В чём он провинился?       Миссис Коул медленно, держась за край стола, поднялась со стула. Не сводя с Риддла взгляда, она отступила на шаг, и он увидел странное выражение на её побледневшем лице: губы поджаты до тонкой линии, а ноздри раздуты, словно она учуяла дурной запах. Или что-то хуже запаха.       Том не знал названия для этой эмоции. Отвращение, может быть? Или ужас — тихий ужас перед чем-то неправильным. Она смотрела на него так, будто это он виноват. Будто это он убил старика Питерса и уложил его на узкую кровать в маленькой комнате. Будто это он принёс смерть в её дурацкий приют одним лишь своим присутствием.       — Ты… — Голос миссис Коул дрогнул. — Ты даже не плачешь.       Том непонимающе моргнул, искренне озадаченный её словами.       Почему он должен плакать? Он же совершенно не знал старика Питерса. Всего лишь пару раз за последние месяцы принёс ему остывшую еду да молча передал письмо. Это же не повод для слёз — плачут о тех, кого любишь и кто дорог. Разве не так?       Но он промолчал, потому что давно понял: что бы он ни сказал сейчас, миссис Коул уже придумала объяснение. Она придумала его давно, ещё с самого рождения Тома, и каждая новая ситуация, в которой он оказывался, только подтверждала её правоту. В её глазах он всегда был неправильным.       Миссис Коул резко отвернулась, будто не могла больше на него смотреть.       — Иди, — бросила она, махнув рукой в сторону двери. — Иди к остальным. И… — Она сглотнула. — Никому ни слова, пока я со всем не разберусь. Понял?       Том кивнул и вышел.       За спиной он слышал, как миссис Коул тяжело опустилась обратно на стул, — дерево жалобно скрипнуло под её весом. Потом она что-то пробормотала себе под нос — то ли молитву, то ли проклятие, но слов он не разобрал. Через несколько мгновений до него донёсся звон стеклянной посуды о дерево — судя по всему, она снова тянулась к джину.       Том вернулся в общий зал, где остальные дети играли в карты и ругались из-за придуманных на ходу правил. Он устроился в углу у окна — там, где обычно никто не мешал ему и не приставал с вопросами. Достал недочитанную книгу и тетрадь с прописями и до самого вечера занимался учёбой.       Только поздно ночью, когда он оказался в постели и лежал, глядя в потолок, он позволил себе снова подумать о том, что случилось. В его мысли тут же вернулся взгляд старика Питерса — широко открытые, мутные, мёртвые глаза, смотрящие в никуда.       Том натянул одеяло до самого подбородка, надеясь, что тонкая ткань защитит его от этого взгляда. Но холод, который он почувствовал, прикоснувшись к запястью старика, всё ещё оставался на нём — на коже и под кожей. Будто смерть оставила на Томе свой след. Будто он теперь знал что-то, чего не должен был знать.       И сколько бы он ни зажмуривался, мёртвые глаза не исчезали.

***

      Весна 1943, Хогвартс

      Том Риддл стоял над телом Миртл Уоррен. В его голове была только одна мысль, — навязчивая и безумная, она повторялась снова и снова, вспыхивая и исчезая с новой силой:       этого не должно было случиться этого не должно было случиться этого не должно было случиться этого не должно было       Миртл лежала на каменном полу в позе, которую едва ли мог принять живой человек: руки раскинуты в стороны, а голова повёрнута под таким углом, что шея казалась сломанной — хотя, быть может, она и была сломана, Том не знал этого наверняка и лишний раз предпочитал об этом не думать. Ноги девчонки были подогнуты, и юбка задралась, обнажив тощие коленки в сползших гольфах. Даже мёртвая, Миртл умудрялась выглядеть неуклюже. Треснувшие очки валялись рядом в луже воды, отражая мерцающий свет факелов осколками разбитого стекла.       Она была мертва.       Глаза её оставались открытыми — широко, слишком широко, противоестественно широко, — и от этого взгляда, устремлённого в потолок, у Тома по спине пробежали мурашки. Казалось, кто-то вынул её настоящие глаза и вставил на их место два мутных стеклянных шарика.       Совсем как у того мёртвого старика из приюта. Мистер… Как же его звали… Паркер? Пауэлл? Питерс? Том не помнил его фамилию, слишком давно это было, зато хорошо помнил его глаза.       И они были такими же пустыми.       Риддл ругнулся и сжал виски пальцами, словно это могло хоть как-то остановить поток воспоминаний.       Перестань. Не думай об этом. Не думай о приюте, о мёртвом старике, о том, как ты тогда стоял у его кровати, с любопытством рассматривая его тело. Не думай о том, как ты трогал его запястье, и как миссис Коул смотрела на тебя потом — с таким ужасом, будто ты сам его и убил.       Но мысли не слушались. Они крутились в его голове так же, как листья бессмысленно крутятся в вихре осеннего ветра. Его грудь сдавило чем-то горячим и тяжёлым. Риддл прижал ладонь к рёбрам, пытаясь заставить себя дышать, — медленно и ровно, как учили на дуэльных тренировках: раз-два-три-выдох, раз-два-три-выдох. Но сердце выстукивало собственный панический ритм — чёрт-чёрт-чёрт-чёрт, — и техника медитации летела в тартарары.       Внезапное прикосновение к ноге заставило Тома вздрогнуть. Огромная змеиная голова с нежностью, неуместной на фоне только что совершённого убийства, тёрлась о его мантию.       — Маленький хоз-з-сяин… — с тревогой зашипела Сохиш. — Я убила-c-c-c девочку? Я убила-c-c-c её?       Том открыл рот, чтобы ответить, но горло сжалось, словно кто-то обхватил его шею невидимыми пальцами и со всей силы сжал. Закрыл, снова открыл, но не смог вымолвить ни слова — острые и колючие, они застревали где-то глубоко в горле.       Да, нет, я не знаю, ты убила или это был я, кто виноват, кто ответит, что делать, что ДЕЛАТЬ?       — Ух-x-оди, — наконец хрипло выдавил он.       Ему нужно было остаться одному. Ему нужно было подумать.       — Я не хот-с-села, — настаивала василиск, и её шипение напоминало мольбу. — Повяз-з-ска с-с-соскользнула, и я прос-с-сто пос-с-смотрела, а она…       — УБИРАЙС-С-С-Я!       Крик вырвался из его груди с такой силой, что эхо, ударившись о кафельные стены, покатилось по уборной, искажая парселтанг в кошмарную какофонию.       — В Комнату. — Том сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Немедленно. Не выходи, пока я не позову. С-с-с-лыш-шиш-шь? НЕ. ВЫХОДИ.       Василиск на мгновение замерла, всем своим видом демонстрируя обиду на резкий тон хозяина, но затем послушно поползла к проходу в комнату. Чешуя скребла по камню с привычным звуком — шшш-шшш-шшш, — который обычно успокаивал Тома, напоминая о дарованной ему уникальной волшебной силе, но сейчас всё, что он в нём слышал было лишь «ш-ш-ш-смерть, ш-ш-ш-смерть».       Когда шуршание стихло и змея оказалась под землёй, на уборную опустилась тишина — настолько плотная, что у Тома зазвенело в ушах. Или, быть может, это звенел внутри его черепа какой-то тонкий натянутый нерв, готовый вот-вот лопнуть?       Риддл сделал несколько неуверенных шагов назад, наткнулся на стену и тут же сполз по ней на пол. Он даже не почувствовал удар копчиком о камень. Вся боль была намного глубже: там, куда не дотянуться руками, не выковырять и не вытащить, чтобы уничтожить. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на Миртл, на чёртову мёртвую Миртл Уоррен, которая ещё пять минут назад была жива.       Что я… натворил? Или не натворил? Или натворил, но не хотел? Или хотел, но не так? Или просто не понимал, что творю?       Миртл Уоррен, маглорождённая студентка Рейвенкло, была самой плаксивой девчонкой во всём Хогвартсе. Она постоянно ныла: то котлы тяжёлые, то заклинания сложные, то ингредиенты мерзкие и воняют, то Олив Хорнби опять смеётся над её очками, над её зубами, над её прыщами и над самим фактом её существования. Миртл вечно путалась под ногами, спотыкалась на лестницах и теряла учебники. Она раздражала всех — от студентов до профессоров, — и даже декан её факультета Вильгельмина Подмор предпочитала делать вид, что проблемы под названием «Миртл Уоррен» и вовсе не существует.       Утром — всего лишь утром! — Том видел, как третьекурсница сидела в Большом зале и ковыряла вилкой картофельную запеканку, а Хорнби что-то злобно шипела ей на ухо. Сжав губы, Миртл пыталась не заплакать, потом рванулась было прочь — наверное, как обычно, хотела убежать и спрятаться, — но Олив дёрнула её за рукав и усадила обратно на скамью.       Тогда Миртл осталась послушно сидеть. Она могла встать позже — через минуту, через час, когда захочет, когда Олив Хорнби наконец уйдёт, оставив свою жертву-грязнокровку одну. А теперь… Теперь она лежала на полу уборной, и глаза её были пусты. В этот раз её за рукав дёрнул кто-то гораздо сильнее Олив Хорнби. Кто-то, из чьей хватки не вырваться.       Том скривился.       Миртл Уоррен больше никогда, никогда-никогда-никогда не встанет. Не заплачет. Не пожалуется на тяжёлые котлы. Не убежит в уборную прятаться от насмешек.       Я отнял у неё всё.       Он украдкой взглянул на тело и тут же отвернулся, с ужасом осознавая, что и его собственное будущее рушится на глазах.       Пять лет. Пять долгих лет он выстраивал себя — кирпичик за кирпичиком, улыбка за улыбкой, лесть за лестью, заклинание за заклинанием, — возводя крепость, из которой должен был править своим новым миром. И вот теперь, в один миг, от неё осталась лишь груда обломков. Всё, к чему он так стремился, всё, ради чего терпел унижения приюта, рассыпалось в прах.       «Какой прилежный мальчик мистер Риддл». «Лучший ученик, которого я видел за двадцать лет преподавания». «Такой воспитанный, такой умный, какое же светлое будущее его ждёт».       Всё это лежало теперь на кафельном полу туалета вместе с телом плаксивой девчонки. Всё, чем он был — или только казался; он не знал этого наверняка, — уничтожено за пять минут. Пять минут — и нет ни блестящего будущего Тома Риддла, ни жалкой жизни Миртл Уоррен.       Потрясающе. Прекрасная работа. Так держать!       Пальцы вцепились в волосы с такой силой, что в глазах Тома потемнело.       Всё кончено. Тело найдут, начнут расследование и… И что дальше? Кто-то вспомнит, что именно он обычно патрулирует этот этаж по вторникам и четвергам. Кто-то случайно вспомнит, что видел, как он входил сюда, а может, кто-то даже слышал крик…       А был ли вообще крик?       Том не мог вспомнить, была ли у Миртл возможность закричать, успела ли она хотя бы открыть рот, прежде чем…       Нет, не думай об этом, не думай.       Но мысли продолжали атаковать его — одна страшнее другой.       Все узнают, что это его вина. Что он — наследник Слизерина, и что это он выпустил чудовище из Тайной Комнаты. И что это Том Риддл убил Миртл Уоррен — маленькую плаксивую грязнокровку с кривыми зубами и сползающими гольфами. Все отвернутся от него — его друзья, его рыцари, профессора, в чьих глазах он был самым выдающимся волшебником своего поколения. Его выгонят из Хогвартса, арестуют, отправят в Азкабан к дементорам, и те с радостью высосут из него все воспоминания, все его мечты и всё, что делает его собой. Или, что ещё хуже — гораздо, гораздо хуже, — они сломают его волшебную палочку. Щёлк, и всё, ты больше не волшебник, Риддл, возвращайся в мир маглов, чёртов щенок, в серые стены своего приюта, где пахнет хлоркой, прокисшей похлёбкой и смирением. Где миссис Коул будет смотреть на него с торжествующим отвращением: «Я всегда знала, всегда, что с этим мальчишкой что-то не так». Где другие дети…       — Нет, — прервал он сам себя. — Этого не будет. Я не потеряю свою жизнь из-за случайной ошибки.       Но несмотря на твёрдость голоса, слова прозвучали фальшиво даже для собственных ушей Тома. Словно почувствовав эту слабость, паника снова закипела в его груди — горячая и удушающая, она поднималась всё выше и выше, как вода в тонущем корабле, заполняя собой грудь и горло.       Успокойся, успокойся, думай, ты же умный, ты самый умный в этой чёртовой школе, ты — наследник Слизерина, ты — избранный, ты — особенный, думай, думай, ДУМАЙ.       Он медленно опустил взгляд на свои руки. Бледные и тонкие пальцы лежали на коленях. Они были совершенно чистыми: ни кровавых пятен, ни следов борьбы — ничего. Лишь лёгкая дрожь, которую никто, кроме него, не сможет заметить.       Идеальные руки идеального студента.       …Он ведь может сказать, что просто нашёл её. Именно так и было в каком-то смысле: он же действительно нашёл её здесь, мёртвую, он же не убивал её сам, это просто несчастный случай. Можно сказать, что он патрулировал коридоры, услышал какой-то шум — или крик? да, крик, определённо пронзительный крик, — зашёл проверить и обнаружил тело.       Идеально! Простая и логичная история, в которой нет ни капли лжи, — только небольшие пропуски и незначительные детали, которые не обязательно упоминать. Например, тот факт, что он открыл Тайную Комнату и выпустил древнюю гигантскую змею-убийцу в школьный туалет.       Видит Мерлин, это такие мелочи.       Он истерически хохотнул, и ему стало не по себе от звука собственного смеха.       Всё складывается. В его историю сложно не поверить. Ведь всем известно, что Том Риддл — самый очаровательный человек во всём Хогвартсе. Староста, любимец учителей, образцовый студент. Он никогда не нарушал правил — ну, то есть, его никогда не ловили за нарушением правил, а это, по сути, одно и то же, не так ли?       Логика была безупречна. Всё должно сработать…       А потом мысль о нём окатила Тома, как ледяной душ.       Альбус Дамблдор.       И во рту Тома тут же пересохло.       Он поймёт.       Том прекрасно знал, что Дамблдор — виртуозный легилимент. Не из тех, кто грубо роется в чужих мыслях, а тот, кто мягко и незаметно скользит по их поверхности, улавливая даже самую невинную ложь.       И пускай к шестнадцати годам Риддл отточил навыки окклюменции до блеска и возвёл в сознании прочные стены защиты, он всё равно не питал иллюзий: если Дамблдор решит применить всю свою силу, эти стены тут же рухнут, обнажая то, что Том так отчаянно пытался скрыть: страх, панику и вину.       Нет, пока что у Тома Риддла вряд ли получится обмануть Дамблдора. Пока что.       Дерьмо.       Вывод напрашивался сам собой: лучший выход из ситуации — тихо исчезнуть.       Если отбросить эмоции, улик против него нет. Он, как и всегда, был осторожен: коридоры опустели, все студенты уже разошлись по гостиным после отбоя, а призраки в этой части замка почти не появлялись. Он дважды проверил всё перед тем, как открыть вход.       И всё равно умудрился облажаться.       Единственная ошибка — роковая небрежность, — которую Том допустил: не проверил кабинки в самой уборной. Обычно он проверял всё — каждый угол, каждую щель, каждое укромное место, где мог притаиться студент. Параноидальная тщательность давно стала его второй натурой.       Но сегодня Том пренебрёг осторожностью.       В эту ночь небо над Хогвартсом было усыпано падающими звёздами — редкое явление, когда метеоритный дождь превращал темноту ночи в фейерверк серебряных линий. Том увидел их из окна коридора и сразу подумал о Сохиш. Она провела всю свою тысячелетнюю жизнь под землёй, в темноте труб и подземелий, и никогда не видела неба — настоящего неба с облаками, луной и звёздами. И он решил исправить эту несправедливость.       Трогательно-то как — Том Риддл, грёбаный защитник прав василисков!       План был довольно простым: провести Сохиш по цепочке заброшенных коридоров в восточном крыле к месту, где потолок частично обрушился и теперь зиял дырой прямо в ночное небо. Там василиск могла бы поднять голову и увидеть звездопад собственными глазами.       Поэтому он торопился. Поэтому не проверил кабинки так тщательно, как следовало. Просто вошёл, бросил беглый взгляд, прошипел пароль на парселтанге и призвал из глубин подземелий змею — звездопад не будет длиться вечно.       Том даже не подумал заглянуть в дальнюю кабинку. Кто вообще сидит в школьном туалете после отбоя?       Плакса Миртл. Вот кто.       А потом она, должно быть, услышала шум, вышла из кабинки и… Сохиш убила её взглядом — так быстро, что Том даже вскрикнуть не успел. Секунда — и перед ним уже лежит маленькая мёртвая девочка с раскинутыми руками и пустыми глазами.       Том снова посмотрел на тело и непроизвольно сжал кулаки.       Возможно ли вообще понять, что именно убило Миртл Уоррен? Взгляд василиска, хоть и будучи чистейшей магией, заклинанием не был и следов не оставлял, а это значит, что его невозможно отследить с помощью «Приори Инкантатем» или любым другим способом из арсенала Министерства.       Технически, это даже не убийство, а несчастный случай. Да, именно так: трагический несчастный случай с участием мифического существа, которого официально не существует.       Целители из Святого Мунго увидят мёртвое тело без внешних повреждений — ни ран, ни следов насилия, ни следов проклятий. Что они подумают?       Может, скажут, что сердце остановилось, может, спишут всё на аневризму — лопнул сосуд в мозгу, что ж теперь поделать? Звучало это вполне правдоподобно: Миртл так надрывно рыдала каждый божий день, что даже удивительно, как сосуды в её голове продержались так долго. В крайнем случае спишут на смертельное проклятие — «Авада Кедавра» не оставляет следов, это знают все. Авроры начнут искать убийцу среди студентов, проверят палочки и допросят свидетелей, но, конечно же, ничего и никого не найдут.       Том медленно выдохнул и впервые за несколько минут почувствовал проблеск надежды. Кто вообще подумает о взгляде василиска? Последнего василиска в Британии убили ещё при короле Генрихе Втором почти восемьсот лет назад. Василиски — это легенды и страшилки для первокурсников. Никто даже не предположит такой абсурд.       Значит… можно просто уйти?       Облегчение захлестнуло Риддла — такое сильное, что у него на мгновение закружилась голова. Он откинулся назад, прислонившись головой к стене, и закрыл глаза.       Дыши. Просто дыши.       План сложился сам собой.       Умыться. Проверить мантию на следы воды, грязи и слизи от василиска. Вернуться в гостиную — тихо и осторожно, не привлекая внимания и набросив на себя все возможные чары маскировки. Переодеться в пижаму. Аккуратно повесить одежду в шкаф. Лечь в кровать. Задёрнуть полог. Лежать неподвижно и ждать утра. Возможно, попробовать уснуть.       Утром встать как всегда ровно в шесть тридцать — не раньше и не позже, нужно следовать привычному расписанию. Принять душ, причесаться, убрать каждый непослушный волосок на место. Надеть мантию и чистую рубашку, завязать галстук. Спуститься на завтрак ровно в половину восьмого, как он и делал каждое воскресенье последние пять лет. Сесть на своё обычное место за столом Слизерина — третье справа, идеальный обзор на весь Большой зал. Съесть порцию овсянки с изюмом и один тост с апельсиновым мармеладом. Именно апельсиновым, а не клубничным или лимонным, ведь все на факультете знали, какой джем Том Риддл обычно ест по воскресеньям. Выпить две чашки кофе — чёрного, без сахара и без молока. Прочитать утренний выпуск «Пророка» — пробежаться глазами по заголовкам и сделать пару едких замечаний о некомпетентности Министерства.       Вернуться в спальню за книгой — «Теорией магии» Уоффлинга или, возможно, журналом с последними статьями по Трансфигурации. Пройти в гостиную, сесть у камина и читать, делая аккуратные заметки на полях. Изредка делать замечания расшумевшимся первокурсникам.       И, самое главное, быть собой: прилежным, сосредоточенным, идеальным Томом Риддлом.       И когда они найдут тело…       А они его найдут, конечно же, найдут. Кто-то же в конце концов пойдёт в эту проклятую уборную. Какая-нибудь первокурсница или, может, сама Олив Хорнби пойдёт искать свою любимую жертву.       А найдёт труп.       Лучше, чтобы у неё были крепкие нервы.       И когда Слагхорн прибежит в гостиную сообщить страшную новость, Том поднимет голову от книги, удивлённо нахмурится и спросит: «Что случилось, сэр?»       И профессор скажет дрожащим голосом: «Том, мальчик мой, произошло нечто ужасное…» И Том побледнеет. Широко откроет глаза. Его губы задрожат, когда он прошепчет: «Миртл? Мёртвая? Но как?.. Что случилось?.. Это невозможно… Мерлин, это так ужасно… Я могу чем-то помочь, сэр? Может, нужно организовать дежурство в коридорах?..»       Именно такая реакция будет идеальной: шок, сочувствие и искренняя готовность помочь. Образцовый староста в момент кризиса.       Том невесело усмехнулся. План не такой уж и сложный, если хорошо подумать.       И никто не узнает о том, что он замешан. Ни улик, ни доказательств, ни мотива. Нет ничего, кроме мёртвой девочки, которую никто особо и не любил.       Он справится. Он всегда справлялся.       Том сделал глубокий вдох, открыл глаза и, поднявшись, сделал несколько решительных — или так ему просто казалось — шагов к двери.       А затем замер.       Ноги словно налились свинцом. Стопы приклеились к полу, будто кто-то наложил на его ботинки заклинание прилипания.       Миртл Уоррен всё ещё смотрела на него.       При жизни она не могла смотреть ему в глаза дольше двух секунд, а теперь же, мёртвая, неотрывно за ним следила.       Прекрати. Она мертва. Мёртвые не следят.       Но ноги уже несли его обратно. Как будто кто-то невидимый взял его за руку и потянул — шаг, другой, третий, — и вот он уже снова стоит над Миртл.       Что-то болезненно сжалось в груди Тома — как будто кто-то вонзил туда нож по самую рукоять и медленно, методично проворачивал лезвие, разрывая ткани, дробя кости и добираясь до самого сердца. Его колени подкосились, и он медленно опустился на пол рядом с телом. Он сам не понимал, зачем это делает. Почему не может просто уйти и забыть. Почему не может притвориться, что ничего не случилось.       Он ведь мастер в том, чтобы притворяться, разве нет?       — Прости, — прошептал он дрогнувшим голосом. — Я не хотел. Клянусь тебе, Миртл, клянусь, я не хотел. Это была ошибка.       Его пальцы дрожали, как у больного старика, когда он поднял руку. Затем осторожно — почему осторожно? зачем осторожно, Том? она же мертва, ей уже всё равно, ей больше ничего не важно, — коснулся её правого века.       Кожа была ещё тёплой — не такой, как когда-то у мистера Питерса. Не мертвецки ледяной.       Риддл замер, не в силах пошевелиться. Это чёртово тепло было самым настоящим, неопровержимым доказательством того, что пять минут назад — всего каких-то пять минут назад! — в теле Миртл билось сердце, текла кровь по венам и работал мозг. Она думала о чём-то своём — может, о доме, о маме с папой, которые ждут её на летние каникулы, о том, как она ненавидит Олив Хорнби и её подружек, о том, как хочет бросить школу и больше никогда сюда не возвращаться.       Она хотела жить.       А теперь…       Пустота. Конец. Ничего.       Том медленно провёл пальцами вниз, закрывая ей веки. На мгновение ему показалось, что Миртл просто спит, отдыхает после тяжёлого дня, — и на душе стало чуть легче. Однако иллюзия тут же разрушилась, когда он случайно дотронулся до своих губ и ощутил на кончиках пальцев тепло.       Чужое, липкое, неправильное тепло, оно не принадлежало Тому, ведь его руки были ледяными. Тепло мёртвой девочки на его пальцах.       Том резко отдёрнул руку и, отшатнувшись, вскочил на ноги. Развернувшись, он стремительно двинулся к раковине. Включил воду, дождался, когда она тоже станет ледяной, и плеснул себе в лицо, — раз, другой, третий, четвёртый, ещё и ещё, — на шею, на руки, везде, где всё ещё чувствовалась эта проклятая теплота.       Смыть. Смыть это. Немедленно.       Вода заливалась за воротник мантии, обжигающе холодными струйками стекала по спине и груди, намочила рубашку так, что ткань прилипла к коже. Брызги попадали на ботинки, на манжеты, на пол вокруг раковины, образовывая новую лужу рядом с той, где лежала Миртл.              Но Риддл не останавливался.       Ещё. Ещё немного.       Наконец он поднял голову и посмотрел на своё отражение.       В зеркале на него смотрел незнакомец: бледное лицо с расширенными зрачками, мокрые волосы прилипли ко лбу, и капли воды стекали по щекам и подбородку. Том несколько раз моргнул и только тогда понял, что плачет. Когда он успел заплакать? Из-за чего он плачет? Слёзы смешивались с водой, и невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Губы дрожали, складываясь в какую-то жалкую гримасу, — гримасу испуганного ребёнка, а не шестнадцатилетнего мужчины, наследника Слизерина, величайшего волшебника своего поколения. Лорда Волдеморта.       А за его плечом, в глубине отражения, лежала Миртл.       Одна её рука была вытянута к двери — Том не замечал этого раньше, видит Мерлин, не замечал, — словно в последние секунды жизни она пыталась доползти до выхода. Словно надеялась спастись, сбежать, выжить, если только дотянется до двери, если только откроет её, если только выберется отсюда…       — Нет, — прошептал Том вслух. — Успокойся. Этого не может быть.       Она ни на что не надеялась. Она умерла мгновенно. Это просто случайность.       Том зажмурился так сильно, что под веками вспыхнули пятна. Но когда открыл глаза, Миртл всё равно была там — в отражении, на полу, мёртвая и обвиняющая его своей вытянутой рукой.

Убийца. Ты убийца, Том Риддл. Детоубийца.

      Нет. Это несчастный случай. Я же не хотел.

Убийца.

      Это случайность. Просто случайность.

К этому всё и шло. Ты знал. С самого начала знал, что когда-нибудь это случится. Рано или поздно ты собирался это сделать. Ты готовился к этому.

      Я не виноват, я не виноват, я НЕ ВИНОВАТ.

Виноват.

      Внезапно Тому стало так невыносимо холодно, будто уборная вдруг превратилась в морг. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться. Пальцы скользили по ткани мантии и наткнулись на карман, в котором лежало что-то твёрдое.       Том нахмурился и вытащил предмет на свет — то был дневник, который он купил до Хогвартса в магазинчике подержанных вещей на Воксхолл-Роуд. Тогда он был никем — магловским сиротой с парой пенсов в кармане и мечтами о том, что однажды за ним придёт отец и заберёт его из приюта. Теперь этот дневник знал о нём больше, чем кто-либо из живых.       Годами Том записывал в него всё самое важное: свои наблюдения, зарисовки, магические эксперименты, собственные заклинания и рецепты зелий, а потом превратил его в нечто большее.       Идея пришла к нему ещё на третьем курсе, когда он осознал, что ему нужен собеседник и помощник. Не то чтобы у него не было друзей для этих целей — конечно, были. Но попробуй обсудить с Ноттом нюансы тёмных заклинаний или с Лестрейнджем — тонкости легилименции. Они начнут зевать уже через минуту его эмоционального рассказа, а через пять и вовсе забудут, о чём он говорил.       Нет, Тому нужно было что-то другое. Что-то, что могло бы не просто хранить информацию, но и работать с ней — отвечать на вопросы, подсказывать решения и помогать ему думать. И через время и многие часы работы он создал заклинание, объединив зачарование, легилименцию и трансфигурацию, и «оживил» свой магловский дневник. Тот, конечно, не обрёл самосознание, как Том мечтал изначально, зато научился достаточно убедительно его имитировать. Теперь дневник мог отвечать на вопросы, подсказывать забытые рецепты и помогать с созданием заклинаний. Он хранил в себе всё то, что человеческая память Тома могла упустить.       Он сощурился, глядя на золотые буквы — «Том Марволо Риддл», — и тогда в его сознании, медленно и осторожно, как змея, выползающая из норы, родилась новая мысль. Мысль, которая тут же уничтожила все страхи и волнения, что он пережил за последние минуты.       Он провёл большим пальцем по буквам со своим собственным именем. Затем закрыл глаза и прижал дневник к груди. Под рёбрами колотилось сердце — громко и отчаянно, оно стучало в бешеном ритме, перегоняя кровь по венам, разнося кислород по телу, поддерживая эту хрупкую, временную вещь, которая называется человеческим телом.       А что, если это его шанс?       Шанс, о котором он, возможно, — нет, определённо — будет жалеть. Который разделит его жизнь на «до» и «после». Шанс, после которого пути назад не будет никогда.       Ужасный, отвратительный, неправильный, и от мысли о нём внутренности Тома выворачивало наизнанку.       …Но всё же — шанс.       Том Риддл открыл глаза и посмотрел на своё отражение в зеркале.       Незнакомец больше не плакал.

***

Весна 1942, Хогвартс

      Встреча Клуба Слизней закончилась поздно вечером. Студенты неспешно расходились по комнатам, обсуждая последние новости и делясь впечатлениями от изысканных блюд — профессор Слагхорн никогда не экономил на своих любимчиках. Том намеренно задержался, неторопливо рассматривая книги на полках и дожидаясь, пока последний из гостей — самодовольный Олден Эйвери с его бесконечными историями о влиятельных родственниках — наконец не распрощается и не покинет кабинет.       Профессор зельеварения развалился в своём любимом кресле, потягивая виски из хрустального стакана, — подарок от какого-то благодарного выпускника, ставшего важной шишкой в Министерстве. Пухлые щёки Слагхорна порозовели от алкоголя и приятного вечера в кругу талантливой молодёжи.       Это был идеальный момент.       — Профессор, — негромко начал Том, оставаясь стоять у края стола. Он нарочно сделал вид, будто не решается присесть без прямого приглашения — демонстрация уважения всегда льстила Слагхорну. — Могу я задать вам один вопрос? Если вы, конечно, не слишком устали после вечера.       — О, мальчик мой, разумеется, можешь! — Слагхорн по-хозяйски махнул рукой, указывая на свободное кресло напротив. — Присаживайся, присаживайся, не стесняйся. Ты же прекрасно знаешь, что для тебя у меня всегда найдётся время.       Ещё бы. Том Риддл — восходящая звезда волшебного мира. Такой ценной связью Слагхорн мог бы хвастаться на светских обедах ближайшие двадцать, а то и тридцать лет.       Том благодарно кивнул и опустился в кресло, выпрямив спину и сложив руки на колени.       — Профессор, я очень надеюсь не отнять у вас слишком много драгоценного времени, — начал он с искренним воодушевлением в голосе. — Дело в том, что на днях я прочитал последнюю статью Николаса Фламеля в журнале «Трансфигурация сегодня».       Слагхорн одобрительно кивнул, и его глаза заблестели — разговоры о выдающихся волшебниках всегда приводили его в приятное расположение духа, особенно когда можно было вставить пару слов о собственном знакомстве с ними.       — А, Николас! Да-да, конечно! — Он откинулся в кресле. — Замечательный человек, выдающийся ум. Я, знаешь ли, имел честь беседовать с ним лично на одном закрытом обеде у… — Он многозначительно замолчал, давая Тому понять, что круг его общения простирается далеко за стены Хогвартса. — Впрочем, детали неважны. Конфиденциальность, понимаешь. — Он снисходительно улыбнулся. — Но ты хотел спросить о статье, верно? Чем же она тебя так заинтересовала, мальчик мой?       — Теоретическими основами алхимических трансформаций, — с лёгкой улыбкой ответил Том. — Исследования Фламеля заставили меня задуматься о его жизни. О том, как такой выдающийся волшебник вообще когда-то додумался до создания философского камня в столь юном возрасте.       Слагхорн самодовольно хмыкнул и шумно отпил из стакана.       — Ха! Если бы весь волшебный мир знал как именно, мальчик мой, все бы мы сейчас купались в горах золота и оставались вечно молодыми! — со смехом фыркнул он, и капля огневиски полетела ему на расшитый жилет.       — Именно поэтому я и решил изучить его биографию как можно подробнее, — подхватил Том. — Меня заинтересовал путь его мысли, понимаете, профессор? Как он пришёл к идее философского камня? Какие исследования предшествовали этому открытию?       Он на мгновение замолчал, позволяя Слагхорну проникнуться серьёзностью своего научного интереса.       — Поиски привели меня в Запретную секцию — в раздел старинных трактатов по истории алхимии.       Слагхорн одобрительно покачал головой.       — Твоя жажда знаний поистине удивительна, Том! — Он поднял стакан, словно собирался сказать тост. — Продолжай в том же духе, и я гарантирую, что тебя ждёт будущее даже более блестящее, чем у Фламеля.       О, без сомнений, профессор. Гораздо более блестящее.       Том скромно потупил взор.       — Благодарю вас, сэр. Я постараюсь не обмануть ваши ожидания. — Он улыбнулся, а затем вновь вернулся к теме своего вопроса. — В Запретной секции я совершенно случайно наткнулся на одно весьма необычное исследование.       Теперь нужно было действовать медленно и очень осторожно.       — Оно касалось различных теоретических способов достижения бессмертия.       Слагхорн поднял бровь, но не стал перебивать и лишь внимательнее посмотрел на Тома. Тот же продолжил, тщательно подбирая слова:       — Автор описывал разные методы: тот же философский камень Фламеля, эликсиры долголетия, трансфигурацию тела… — Он нахмурился, изображая озадаченность. — Но там упоминался ещё один способ, который автор, к сожалению, описал крайне туманно. Буквально в несколько строк.       Том неуверенно посмотрел на профессора.       — Что-то связанное с разделением магической сущности волшебника на части. — Он задумчиво провёл рукой по волосам. — Автор использовал какой-то особый термин, но, признаюсь, я его не запомнил. Знаете, эти древние тексты написаны таким архаичным языком…       Слагхорн усмехнулся.       — О, будь они прокляты, эти средневековые формулировки! — Он закатил глаза. — Сколько зелий я неправильно сварил из-за этих проклятых текстов! «Добавить щепотку измельчённого корня мандрагоры» — а какого размера щепотка, спрашивается? И что значит «измельчённого» — в порошок или просто нарезанного?       Том сочувственно улыбнулся, разделяя профессорское негодование.       — Вы совершенно правы, профессор. — Он понимающе покачал головой. — Иногда складывается впечатление, что древние маги специально писали так витиевато, чтобы никто не смог повторить их величайшие достижения.       — Вот именно! — Слагхорн ударил ладонью по подлокотнику. — Секретность ради секретности! Будто знания нужны не для того, чтобы ими делиться!       Оба негромко рассмеялись, и Том почувствовал, что атмосфера наконец начала располагать к переходу к более доверительной беседе.       Он выдержал паузу, с интересом осматриваясь по сторонам, а затем вздохнул с лёгким разочарованием.       — Я пытался найти упоминания этого термина в других источниках, но безуспешно. — Он слегка развёл руками. — А теперь даже тот манускрипт не могу отыскать — видимо, кто-то забрал его из Запретной секции.       Он посмотрел на Слагхорна с надеждой и тем особым восхищением, которое профессор так любил.       — Я надеялся, что такой эрудированный и талантливый волшебник, как вы, профессор, наверняка знает, о чём там шла речь. Ведь у вас такой невероятный багаж знаний…       Слагхорн польщённо распрямился в кресле и провёл пальцами по усам.       — Ну что ж, мальчик мой, не буду скромничать — я действительно кое-что знаю, — произнёс он с едва скрываемой гордостью. — Хотя тема эта, скажу прямо, скользкая. Очень скользкая. — Он прищурился, оценивающе глядя на Тома. — Давай-ка чуть подробнее. Что именно там говорилось? Может быть, если ты вспомнишь детали, я смогу точно определить, о чём шла речь, и помочь тебе.       Том кивнул и слегка наклонился вперёд.       — Насколько я понял из довольно сложного текста, там говорилось о теоретическом способе обмануть саму смерть через… Э-э-э… — Он нахмурился, делая вид, что пытается вспомнить точные формулировки. — Через отделение части своей магической сущности и помещение её в физический объект. Автор утверждал, что таким образом волшебник может пережить даже разрушение своего тела. — Том прикусил губу в задумчивости. — Кажется, этот термин начинался на «кре»… кре-что-то…       Слагхорн резко выпрямился, и его стакан замер на полпути ко рту. Его лицо побледнело.       — Крестраж? — выдохнул он с нескрываемым изумлением. — Ты нашёл упоминание о крестраже?       О да. Ещё как нашёл.       Том едва успел скрыть зарождающуюся улыбку, тут же прикрыв её выражением недоумения.       — Крестраж, — медленно повторил он. — Да, кажется, именно так оно и называлось.       — Мерлин благословенный… — Слагхорн потрясённо покачал головой. — Я крайне удивлён, что подобная информация вообще находится в библиотеке Хогвартса. Даже в Запретной секции такого быть не должно.       Он посмотрел на Тома с тревогой — впервые за вечер в его взгляде появилось что-то кроме самодовольства.       — Это… это весьма, весьма запретная магия, мальчик мой.       «Запретная». Тому нравилось, как многообещающе восхитительно звучало это слово. Обычно оно означало «самая интересная и могущественная».       Он изобразил на лице искреннее любопытство, смешанное с лёгкой тревогой — именно такую реакцию ожидал бы увидеть Слагхорн от невинного студента, случайно наткнувшегося на опасную информацию.       — Профессор, — протянул Риддл задумчиво, — значит, я правильно понял общую суть? Это действительно способ каким-то образом сохранить жизнь после смерти тела? Не могли бы вы объя…       — Ни в коем случае! — резко перебил его Слагхорн. Он с такой силой поставил стакан на столик, что виски расплескался по столешнице. — Нет-нет-нет, мальчик мой. Ни слова больше об этом! Это крайне опасная тёмная магия. Одна из самых мерзких и противоестественных практик, которые только существуют в волшебном мире.       Он решительно покачал головой.       — Ни один уважающий себя волшебник не должен даже думать о подобном, не говоря уже о том, чтобы…       — Но вы же всегда говорили, профессор, — мягко перебил его Том, — что невежество опаснее любой тёмной магии. Что только знание позволяет защититься ото зла и распознать его приближение.       Слагхорн замер, явно пытаясь вспомнить, говорил ли он подобное.       — Я… я говорил такое? — неуверенно протянул он.       — Конечно говорили, профессор, — без тени сомнения подтвердил Том. — На одной из встреч Клуба Слизней. В прошлом семестре, кажется, в октябре. Вы говорили о важности понимания природы тёмной магии, чтобы эффективно ей противостоять.       — А, да-да, разумеется! — Слагхорн заметно расслабился, очевидно польщённый тем, что его слова так внимательно слушали и запомнили. — Это совершенно верное утверждение. Знание — наш первый и главный щит.       Том тут же воспользовался моментом и наклонился ещё ближе.       — Вот именно поэтому я пришёл с этим вопросом именно к вам, профессор. Вы не такой, как другие преподаватели. Вы не боитесь говорить правду, не прячетесь за удобной моралью и пустыми запретами. Если кто-то и может рассказать о такой узкой и сложной теме, так это вы. Разумеется, в общих чертах и в чисто академических целях.       Том с лёгким смущением улыбнулся.       — Видите ли, незакрытые вопросы и пробелы в знаниях буквально терзают мою душу. Я не смогу спокойно спать, пока не пойму хотя бы основы этого явления.       Бедный, бедный мальчик, не может уснуть из-за пробелов в образовании. Какая душераздирающая трагедия. Ну же, профессор, помогите своему студенту.       Слагхорн колебался ещё несколько мгновений, явно борясь с собой. Тщеславие и желание продемонстрировать свою эрудицию перед самым способным учеником Хогвартса боролись со страхом перед запретной темой. Риддл видел эту внутреннюю борьбу и терпеливо ждал, прекрасно зная, что исход предрешён.       Пальцы профессора забарабанили по подлокотнику, а глаза забегали — от Тома к стакану, от стакана к окну, а потом обратно к Тому.       Три… два… один…       Наконец профессор тяжело вздохнул, и Том внутренне возликовал — он победил.       — Что ж… — протянул Слагхорн, делая большой глоток для храбрости. — Полагаю, в чисто образовательных целях… Для понимания природы зла…       Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на Тома с нарочитой серьёзностью — ни дать ни взять, учитель, собирающийся открыть ученику великую, но опасную истину.       — Крестраж, мальчик мой, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — это сосуд, в который волшебник помещает частицу своей души.       Он нервно облизал губы.       — Разделив душу и спрятав её фрагмент в предмете, волшебник обретает… — Профессор замялся. — Ну скажем, некое подобие бессмертия. Даже если его тело будет уничтожено, часть души останется на земле, не позволяя ему по-настоящему умереть.       Слагхорн замолчал, вращая стакан в пальцах. Том терпеливо ждал, давая профессору время собраться с мыслями. Он не подгонял его — торопливость сейчас могла всё испортить.       — Но раскол души, — продолжил Слагхорн тише, словно боялся, что кто-то может подслушать, — это самое противоестественное из всего, что может совершить волшебник. Это… Это надругательство над самой природой магии.       Он поднял глаза на Тома, и тот увидел в его взгляде смесь страха и отвращения.       — Душа, мальчик мой, должна быть целой. Это основа нашего существования, то, что делает нас… нами? Разорвать её на части — это всё равно, что… — Он снова замялся. — Разорвать себя изнутри.       Том слегка наклонил голову, изображая глубокую задумчивость, хотя внутри него всё ликовало от полученной информации.       — Но как именно происходит этот раскол? — жадно спросил он, но тут же замолчал, осознавая, что своим торопливым вопросом зашёл слишком далеко и профессор может что-то заподозрить. — То есть в общих чертах, разумеется. Для понимания механики этого явления.       Слагхорн побледнел ещё сильнее. Его взгляд метнулся к двери, проверяя, плотно ли та закрыта.       — Том, боюсь, эта информация слишком… — начал он, но замолчал, увидев разочарование на лице своего ученика.       Тщеславие снова взяло своё.       — Ах, мистер Риддл, — вздохнул он. — Ты ставишь меня в очень затруднительное положение. — Он выдохнул, глядя на пламя свечи. — Процесс требует совершения акта настолько ужасного, что я не стану его называть вслух даже здесь, в стенах моего кабинета.       Том нахмурился, делая вид, что пытается понять, на что намекает профессор, хотя ответ был очевиден.       — Настолько ужасного… — медленно повторил он. — Вы имеете в виду убийство?       Слагхорн судорожно кивнул, явно довольный, что ему не придётся произносить это слово вслух.       — Именно, мальчик мой. Самое страшное преступление, которое может совершить человек. — Он понизил голос почти до шёпота. — Только оно способно разорвать душу настолько, чтобы отделить её часть.       Том старательно изобразил на лице шок и отвращение.       — Боже мой, профессор… — сказал он с содроганием. — Это действительно чудовищно.       — Вот именно! — воскликнул Слагхорн с облегчением. — Вот почему это самая тёмная из всех тёмных магий. Вот почему о ней не говорят, не пишут и не учат ей.       Он допил остатки виски и поставил пустой стакан на столик.       Том нахмурился — несмотря на то, что Слагхорн признал существование крестражей, информации всё ещё было недостаточно.       — Правильно ли я понимаю, профессор… — задумчиво начал он. — Если волшебник создаёт крестраж, его душа раскалывается ровно надвое? То есть одна половина остаётся в живом теле, а вторая половина — в выбранном предмете?       Слагхорн неуверенно кивнул.       — Полагаю, примерно так и должно быть. — Он нервно поёрзал в кресле. — Хотя, повторюсь, я не специалист в этой области.       — Но тогда, — Том нахмурился, — теоретически, если один крестраж даёт некую защиту от смерти, то несколько крестражей должны были бы дать ещё большую защиту?       Он задумчиво посмотрел на белого, как бумага, профессора.       — Например, если разделить душу на, — он сделал вид, что прикидывает в уме, — семь частей? Ведь семь — самое могущественное магическое число.       Слагхорн буквально подскочил в кресле. Лицо его стало пепельно-серым.       — Семь частей?! — выдохнул он с таким ужасом, словно Том предложил сжечь к дементоровой бабушке весь Хогвартс. — Мерлин всемогущий, Том! Ты вообще понимаешь, о чём говоришь?!       Он схватил стакан, обнаружил, что тот пуст, и нервно поставил его обратно.       — Расколоть душу один раз — это уже чудовищно! Это… это разрывает саму ткань твоего существования. Но семь раз?! — Он покачал головой с таким отвращением, словно сама мысль об этом причиняла ему боль. — Душа не выдержит такого. Человек… Нет, то, что останется от человека после семи расколов… Это будет даже не человек больше. Это будет нечто… — Он умолк, широко разведя руками. — Я даже не могу подобрать для этого слова, Том!       Интересно. Значит, существуют риски. Но какие именно?       — Простите, профессор, я просто пытаюсь проследить логику. — Риддл быстро поднял руки в примирительном жесте и смущённо кашлянул. — Не подумайте, что я всерьёз об этом размышляю, мне просто любопытно. Вы же знаете мои амбиции — я хочу стать профессором защиты от тёмных искусств. Мне нужно глубоко понимать природу зла, с которым потенциально придётся сражаться и защищать от него других.       Слагхорн тяжело дышал, всё ещё потрясённый вопросом Тома. Последний на секунду задумался, не стереть ли ему память, но решил пока не торопиться с радикальными мерами.       — Любопытство, — пробормотал профессор. — Том, мальчик мой, есть вещи, о которых лучше не любопытствовать даже в теории.       Он судорожно вздохнул.       — Семь крестражей… Я даже представить не могу, какое чудовище получилось бы в результате. Если вообще получилось бы — скорее всего, волшебник потеряет рассудок задолго до седьмого раскола.       Значит, риск безумия. Не особенно приятная перспектива, надо признать, но с другой стороны — безумие понятие крайне относительное.       Слагхорн сел в кресло и дрожащими руками вытер платком выступивший на лысине пот.       — Пойми правильно, Том, с крестражами всё совсем не так просто и прямолинейно, как может показаться на первый взгляд, — продолжил он, судя по всему желая раз и навсегда уничтожить в ученике его интерес. — Просто убить недостаточно. Если бы это было так просто, мир кишел бы бессмертными тёмными волшебниками, ведь убийства, увы, совершаются постоянно.       Том замер, и его сердце забилось быстрее. Вот оно — то, что ему действительно хотелось узнать.       — То есть вы хотите сказать, что существует какой-то особый ритуал? — осторожно спросил он. — Какое-то конкретное заклинание или последовательность действий?       Давай же, профессор. Ещё совсем немного. Ещё чуть-чуть информации.       Слагхорн неуверенно кивнул.       — Должно быть, да. Какие-то специфические действия, слова… Но, мальчик мой, я не знаю деталей. Честное слово, не знаю. Даже если бы я знал весь ритуал целиком — а я его не знаю, не знаю! — я бы никогда не осмелился даже попытаться запомнить подобное.       Он посмотрел на Тома с внезапной серьёзностью.       — Подобная магия… она скрывается не просто так, Том. Её прячут в самых тёмных уголках самых запретных библиотек, за защитными чарами и проклятиями. И на то есть веская причина. О ней лучше никому не знать.       — Профессор, — настойчиво произнёс Риддл, — я прекрасно понимаю вашу осторожность. Но что, если я когда-нибудь столкнусь с подобной магией как будущий профессор Защиты? Разве не будет опаснее, если я буду не подготовлен?       Правильный аргумент. Надо апеллировать к его же логике.       — Даже самая общая информация о механике процесса помогла бы мне…       — Но, мальчик мой, — Слагхорн почти умоляюще перебил его, — я действительно не знаю деталей. Из того немногого, что я слышал… лишь обрывки, слухи и намёки из разговоров с… определёнными людьми. — Он явно не желал вдаваться в подробности. — Мне и так было не по себе. Настолько не по себе, что я поклялся себе никогда больше не интересоваться этой темой.       — Конечно, профессор, я понимаю, — сдержанно произнёс Риддл, откинувшись на кресле. — Я не хотел ставить вас в неловкое положение.       Слагхорн посмотрел на Тома и нахмурился с заметным беспокойством.       — Советую и тебе оставить эту тему. Забудь об этом. Забудь, что вообще читал тот манускрипт. Информации, которую я тебе дал, более чем достаточно, чтобы утолить твоё любопытство и понять, насколько это опасно.       Профессор поднялся из кресла, держась за подлокотники, и выглядел так, словно этот разговор физически его истощил.       — Обещай мне, Том, — сказал он, подходя к Риддлу и кладя руку ему на плечо, — что больше никогда не поднимешь эту тему. Ни со мной, ни с кем-либо ещё в замке или за его пределами.       Пальцы ощутимо сжали плечо Тома.       — Обещаешь?       Том с покорным видом кивнул.       — Обещаю, профессор. Честное слово. — Он опустил глаза. — Искренне благодарю вас за откровенность и доверие. Теперь я наконец ясно понимаю, почему об этом не говорят открыто и прячут от людей.       Слагхорн заметно расслабился, но в его глазах всё ещё читалась тревога.       — Хорошо, очень хорошо, — пробормотал он, отводя руку. — А теперь отправляйся в общую комнату. Уже поздно. Завтра у тебя первым уроком Трансфигурация, а профессор Дамблдор, как ты прекрасно знаешь, не любит опозданий. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — И… Том? Давай забудем этот разговор, договорились?       — Естественно, профессор. Спокойной ночи.       Когда дверь закрылась, он услышал, как внутри кабинета что-то звякнуло, — похоже, Слагхорн наливал себе ещё виски. Том усмехнулся и неспешно направился в сторону подземелий, мысленно прокручивая в голове всю информацию, что ему удалось выудить у профессора.       Крестражи существуют. Для создания требуется убийство и какой-то специальный ритуал. Множественные крестражи теоретически возможны, но могут быть опасны для рассудка.       Отличное начало, Том. Отличная база для дальнейших исследований.       После того разговора профессор Слагхорн несколько недель старательно избегал Тома. Когда они сталкивались в коридорах, он торопливо кивал и спешил прочь, бормоча что-то о срочных делах. «Ах, прости, Том, мальчик мой, у меня… э-э… важная встреча с… с директором… да-да, очень срочно…не терпит отлагательств». И его пузатая фигура стремительно исчезала за поворотом.       На встречах Клуба Слизней его взгляд скользил мимо Риддла, словно он боялся встретиться с ним глазами. Слагхорн обращался ко всем остальным студентам: расточал комплименты Яксли, восхищался успехами Малфоя, даже похвалил идиота Фоули за посредственное эссе по зельям.       Но Том? Том Риддл, его лучший ученик за последние десять лет, его гордость, его будущая звезда?       Том будто перестал существовать.       Даже на уроках зельеварения профессор больше не задерживал его после занятий для обсуждения сложных рецептов — традиции, которую они поддерживали последние три года. Раньше Слагхорн буквально светился от удовольствия, когда Том задавал вопросы о редких ингредиентах или предлагал, как можно усовершенствовать классические формулы. Теперь же профессор сбегал из класса быстрее учеников.       Том прекрасно понимал, в чём дело. Профессор явно жалел, что рассказал ему о крестражах. Боялся, что сказал лишнего. Наверняка, лежал по ночам без сна, потея в дорогую шёлковую подушку, и корил себя за слабость и болтливый язык.       И опасения профессора были не напрасны.       Потому что мысль о крестражах теперь не отпускала Тома ни на минуту. Она глодала и разъедала его изнутри ещё сильнее, чем раньше, когда крестражи были лишь туманным упоминанием в запретной книге. Теперь он знал, что бессмертие достижимо.       Но как именно?       Этот проклятый вопрос не давал покоя.       Том перевернул всю библиотеку — и обычные, и Запретную секции. Перечитал десятки древних трактатов, изучил сотни свитков и пергаментов. Искал малейшие упоминания, намёки, обрывки информации, но находил только разочарование. Книга, в которой он впервые увидел слово «крестраж» — «Волхование всех презлейшее», — словно испарилась. Кто-то взял её и возвращать, судя по всему, не собирался. Риддл даже проверил регистрационный журнал и обнаружил, что страница с записями о выдаче была аккуратно вырвана.       Остальные источники либо вообще не упоминали эту тему, либо ограничивались парой туманных строк — философскими размышлениями о природе души, бесполезными метафорами да пустой болтовнёй без единого практического совета.       «Душа есть сущность бытия, и единство её есть единство самого мироздания». Спасибо, средневековый идиот. Чрезвычайно полезно. Следующая глава, наверное, объяснит ему, что вода мокрая, а огонь горячий.       Том потерял покой. Ночами он лежал без сна, прокручивая в голове обрывки разговора со Слагхорном.       «Просто убить недостаточно. Если бы это было так просто, мир кишел бы бессмертными тёмными волшебниками».       Значит, существует какой-то ритуал. Какие-то конкретные слова заклинания, особые действия, точная последовательность. Но какие именно? Где найти эту информацию? В какой забытой Мерлином книге спрятана эта проклятая инструкция?       Слагхорн не знал деталей — или не хотел говорить, — что, впрочем, было одно и то же. А библиотека Хогвартса оказалась бесполезной.       Оставался только один человек, который мог бы ему помочь.       Галатея Меррисотт. Профессор Защиты от Тёмных искусств.       Том долго избегал этого варианта. Слагхорна было легко обвести вокруг пальца — его тщеславие было его же ахиллесовой пятой. Но Меррисотт… Она была совсем другой. Профессор была проницательной женщиной с острым умом. Она видела людей насквозь, читала их истинные намерения, словно они были написаны у них на лбу. Том не раз замечал, как она смотрит на студентов. У неё был пронизывающий, изучающий взгляд, который, казалось, проникал прямо в душу и находил там всё скрытое — все их секреты и тёмные мысли. Этим она напоминала Риддлу Дамблдора.       Неприятное сходство.       Но между профессорами было одно критическое различие: в отличие от Дамблдора, Меррисотт относилась к Тому с очевидной симпатией. Она хвалила его дуэльные навыки и задерживала после уроков, чтобы обсудить сложные контрпроклятия. Она выделяла его среди других студентов, хоть и не так открыто, как Слагхорн, но достаточно заметно для окружающих.       И тем не менее, если он попытается завести с ней разговор о крестражах — даже самый осторожный и завуалированный, — она мгновенно поймёт, что стоит за его вопросом. И тогда… Что она сделает? Пойдёт к Диппету? Станет следить за ним? Попытается поговорить с Риддлом напрямую?       Риск был огромным.       Но любопытство было сильнее страха. Мысль о крестражах не давала ему покоя, пожирая изнутри. Том должен был знать. Иначе сойдёт с ума.       Или уже сошёл.       Первую попытку он предпринял на уроке Защиты от тёмных искусств. В тот день они затронули тему Патронусов — заклинание, требующее использования самых светлых воспоминаний для создания телесного магического защитника. Когда остальные студенты собирали книги, готовясь к окончанию урока, Том поднял руку.       — Профессор Меррисот, у меня возник вопрос о природе Патронуса, — начал он вежливо. — Вы говорили, что он является проекцией души волшебника. Но что именно представляет из себя душа в магическом смысле? Это просто метафора или реальная субстанция?       Как и со Слагхорном, Том решил начать издалека. Сначала философия, потом теория, и только в самом конце — осторожный намёк на то, что его действительно интересует.              Меррисотт посмотрела на него с интересом.       — Отличный вопрос, мистер Риддл, — одобрительно кивнула она, откладывая в сторону перо. — Душа в магическом понимании — это не просто философская концепция, а вполне реальная магическая сущность. Она связывает наше сознание с магической энергией, которая позволяет нам творить заклинания.       Профессор слегка прищурилась, изучая лицо Тома.       — Почему вас это интересует?       Потому что он хочет стать бессмертным, профессор. Спасибо, что спросили.       — Просто любопытство, профессор, — ответил Том с лёгкой улыбкой. — Я задумался… Если душа — это реальная субстанция, можно ли её как-то изучать? Измерять, анализировать её свойства? Возможно ли теоретически отделить душу от тела без наступления смерти?       Меррисотт наклонила голову. Выражение её лица оставалось нейтральным, но Том заметил едва уловимое напряжение в уголках рта.       Нужно быть осторожнее и не спешить.       Но любопытство жгло язык, требовало ответов, толкало вперёд, несмотря на все предупреждающие сигналы, поэтому он торопливо добавил:       — Или, скажем, разделить её на части для каких-либо защитных целей? Для усиления магии или сохранения жизни?       Меррисотт замерла. Её тёмные глаза впились в Тома с таким вниманием, что он почувствовал, как напряглись его плечи.       Чёрт.       — Разделить магическую сущность на части? — медленно повторила она. — Какая специфическая формулировка вопроса, мистер Риддл.       Она поняла. Конечно, она мгновенно поняла, к чему он вёл. Идиот. Проклятый самонадеянный идиот. Ему потребовалось три встречи, прежде чем он рискнул спросить у Слагхорна напрямую, а здесь поторопился и выложил всё за пять минут.       Меррисотт прошла к своему столу, размеренно стуча каблуками по полу. Весь путь она не сводила с Тома глаз.       — Душа неделима по своей природе, мистер Риддл, — сказала она спокойно, но в её голосе появились стальные нотки. — Попытки её разделить противоречат самой основе магии. Это не защита, а разрушение. — Она склонила голову набок. — Но я совершенно уверена, что вы, будучи столь эрудированным студентом, прекрасно это понимаете и без моих объяснений.       Том кивнул.       — Конечно, профессор. Благодарю за ответ.       Когда прозвенел колокол, Том быстро собрал свои вещи и поспешил покинуть класс.       Провал. Полный, абсолютный провал.       Вторую попытку он предпринял через неделю — после тщательного планирования и долгих репетиций перед зеркалом в пустой ванной комнате.       — «Профессор, я наткнулся на интересное упоминание…» — Том замолчал, недовольно покачав головой. — Нет, нужно что-то более простое и непринуждённое. «Профессор, можно задать вам вопрос?»       Зеркало ничего ему не ответило, что, в общем-то, было к лучшему. Некоторые зеркала в Хогвартсе имели неприятную привычку давать непрошеные советы.       На этот раз Риддл подготовился основательнее. Он подошёл к профессору после уроков, держа в руках увесистый том «Магических традиций Древнего Египта». Правильный реквизит в его тщательно спланированном представлении должен был придать предстоящему разговору необходимый академический вес. Серьёзный студент с серьёзной книгой, задающий серьёзные вопросы. Ничего подозрительного.       — Профессор Меррисотт, можно задать вам вопрос о древних магических практиках?       Она подняла взгляд от пергаментов с эссе, которые проверяла. Красные чернила покрывали один из свитков почти полностью — кто-то, судя по всему, написал полную чушь.       — Разумеется, мистер Риддл.       Пока всё идёт хорошо. Она не выглядит так, будто что-то заподозрила.       Том открыл книгу на заранее заложенной закладкой странице — главе о древних погребальных ритуалах и практиках сохранения тела после смерти. Он наклонился, положил книгу на край стола профессора и ткнул пальцем в один из абзацев.       — Я наткнулся на интересное упоминание о египетских магических практиках, — начал он, старательно сохраняя нейтральный тон. — В этой книге описываются различные способы, которыми древние маги пытались… Ну, скажем так, продлить своё существование после смерти.       Он перевёл взгляд на Меррисот, ожидая её реакции, но профессор лишь безэмоционально склонила голову набок, рассматривая страницы книги:       — Мумификация, защитные амулеты, заговорённые канопы с органами. — Том перелистнул несколько страниц, показывая иллюстрации. — Меня заинтересовал принцип их работы. Насколько эти практики были магически эффективны? Или это просто суеверия?       Меррисотт отложила перо и, подняв голову, внимательно посмотрела на Тома.       — Египетские маги были мастерами погребальной магии, — ответила она спокойно. — Их практики мумификации и сохранения тела были весьма продвинутыми для своего времени. Канопы, о которых вы упоминаете, содержали физические органы, обработанные специальными зельями и заклинаниями.       — Понятно. — Том кивнул, делая вид, что обдумывает информацию. — То есть это была магия, призванная сохранить материальную оболочку? Тело как таковое?       — Именно так, — подтвердила Меррисотт.       — А существовали ли практики, связанные не с телом, а с магической энергией самого волшебника? — Он постарался сформулировать вопрос максимально абстрактно. — Я имею в виду, могли ли они каким-то образом закрепить свою магическую силу в артефактах? Чтобы их знания или способности не исчезли после смерти?       Меррисотт слегка прищурилась, и Том уловил первые признаки настороженности.                    Дерьмо. Опять поторопился.       — Вы говорите о магических артефактах с отпечатком личности создателя? — уточнила она. — Да, такие вещи существуют. Сортировочная шляпа Хогвартса, например, содержит отпечатки мыслей и знаний основателей.       Том мог поклясться, что своим вопросом Меррисотт решила протянуть ему спасительную верёвку. Вопрос лишь в том, для чего — чтобы он вытащил себя или повесился на ней?       — Да, что-то в этом роде. — Том широко улыбнулся. — Просто меня заинтересовало, как далеко может заходить подобная магия. Можно ли не просто оставить отпечаток личности, но сохранить и что-то более существенное? Разделить магическую сущность, чтобы…       Меррисот красноречиво хмыкнула.       — Мистер Риддл, — произнесла она, хмыкнув, — между созданием магического артефакта с отпечатком личности и… другими практиками существует огромная разница.       Том почувствовал, как предательски участилось сердцебиение и ладони стали влажными. Надо было как можно скорее выбираться из этой ситуации — солгать или, лучше, притвориться идиотом. С профессорами это всегда прекрасно срабатывало.       — Я просто пытаюсь понять теоретические границы магии, профессор, — сказал он невинным тоном. — Где проходит грань между допустимым и запретным в таких вещах. Это же важно знать, чтобы случайно не пересечь черту, верно?       Меррисотт изучала его лицо несколько долгих секунд.       — Грань, мистер Риддл, проходит там, где заканчивается создание и начинается разрушение, — ответила она тихо, а затем как ни в чём не бывало отвернулась. — Если вас интересует история древних магических культур, рекомендую обратиться к профессору Бинсу. Он с удовольствием расскажет вам о египетских, вавилонских и греческих традициях. О погребальных ритуалах, амулетах и заклинаниях бальзамирования. — Она снова взяла перо. — А вот вопросы о разделении магической сущности… Это уже не область истории. Это область тёмной магии.       Она посмотрела на него, и в её взгляде читалось предупреждение.       — Надеюсь, я ясно выразилась.       Том кивнул и вышел, понимая, что эта попытка тоже провалилась. Более того — Меррисотт начала что-то подозревать.       Третья попытка случилась прямо на уроке, и Том понимал, что это безумие, но отчаяние взяло верх над осторожностью: недели поисков в библиотеке не привели абсолютно ни к чему полезному, а Слагхорн избегал его, как будто Том был болен драконьей оспой. Оставалась только Меррисотт.       В тот день они изучали защиту от тёмных проклятий, и профессор как раз объясняла, как некоторые проклятия воздействуют не на тело, а непосредственно на магическую сущность человека. Студенты усердно записывали, склонившись над пергаментами.       Идеальный момент.       Или худший из возможных. Зависит от того, как посмотреть.       Том поднял руку.       — Да, мистер Риддл?       — Профессор, если проклятие может воздействовать на саму сущность волшебника, существует ли способ защитить эту сущность? Например, создать какое-то… хранилище для её части? Чтобы даже если тело будет уничтожено, сущность сохранилась?       Меррисотт резко выпрямилась и медленно положила волшебную палочку на стол. Остальные студенты, почувствовав изменения в настроении профессора, тут же подняли головы,       — Мистер Риддл, — произнесла она очень спокойно, и именно это спокойствие было по-настоящему пугающим, — будьте любезны остаться после урока. Пожалуйста.       Пожалуйста. Она сказала «пожалуйста», а не приказала, как обычно делала. Дело, судя по всему, совсем дрянь.       Том почувствовал, как похолодела спина — кажется, в этот раз он и правда зашёл слишком далеко.       — Конечно, профессор, — ответил он, и голос, к счастью, его не предал и прозвучал спокойно, даже слегка удивлённо. Как будто Риддл не понимал, чем вызвал негодование профессора.       Меррисотт кивнула и вернулась к лекции, но атмосфера в классе уже изменилась. Студенты переглядывались и перешёптывались. Лестрейндж смотрел на Тома с удивлением, явно пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло.       Прозвенел долгожданный колокол, и класс тут же опустел. Лисандр, Лео и Абраксас задержались у дверей, вопросительно глядя на Тома: обычно они уходили с занятий вместе. Том махнул рукой, давая понять, чтобы они его не ждали. Лео на прощание состроил сочувствующую гримасу и беззвучно прошептал: «Удачи».       Дверь закрылась за последним студентом, и Том остался наедине с профессором Меррисотт и последствиями собственной глупости.       Профессор тем временем колдовала у шкафа, извлекая оттуда две изящные фарфоровые чашки и небольшой чайник. Пара взмахов палочкой — и из носика потянулся густой пар, наполняя кабинет ароматом чего-то цветочного и одновременно горьковатого.       — Чаю, мистер Риддл? — предложила она и, не дожидаясь ответа, разлила по чашкам жидкость тёмно-янтарного цвета. — Из провинции Фуцзянь. Помогает сосредоточиться и успокоить нервы.       — Благодарю, профессор.       Том кивнул и осторожно взял чай — жар обжигал пальцы даже через тонкий фарфор. Несмотря на желание тут же поставить проклятую чашку обратно, Том заставил себя держать её спокойно. Он не собирался показывать слабость, потому что именно этого, без сомнения, и добивалась профессор.       Меррисотт неспешно отошла от него, попивая свой чай маленькими глотками, и остановилась рядом с массивным чучелом оборотня в углу кабинета. Внушительное создание с оскаленной пастью, застывшими мутно-жёлтыми глазами и огромными когтями.       Том всегда находил это чучело одновременно отталкивающим и завораживающим — магия таксидермии, применённая к магическому существу, требовала исключительного мастерства. Нужно было не просто сохранить форму, но и законсервировать остаточную магическую энергию, иначе труп начал бы разлагаться за считанные часы, превращаясь в гниющую массу.       — Видите это чучело, мистер Риддл? — начала она негромко, проводя рукой по стеклу. — Его создал один очень талантливый волшебник по имени Альберик Грейвенор. Не думаю, что это имя вам что-то говорит.       Том покачал головой.       — Нет, профессор, — ответил он, делая осторожный глоток чая. Неприятная горечь тут же растеклась по языку. — Никогда не слышал об этом маге.       — Неудивительно, — ответила Меррисот. — Его имя старательно вычистили из всех учебников истории магии.       Она повернулась к Тому, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на печаль.       — Представьте, мистер Риддл, человек обладал исключительным талантом, но Министерство решило, что лучше притвориться, будто его вовсе не существовало.       Том нахмурился.       — Но почему они пошли на такие радикальные меры, профессор? — не удержался он от вопроса. — Насколько мне известно, такое возможно только в случае особо серьёзных преступлений против общества.       — Именно, мистер Риддл, самых серьёзных, — кивнула Меррисотт и, сделав многозначительную паузу, добавила: — Грейвенор был одержим идеей победить смерть.       Том мгновенно сжал челюсти, но тут же заставил себя расслабиться и выдавить лёгкую улыбку. Нужно было вести разговор. Задавать правильные вопросы. Не давать ей контролировать беседу, иначе он обречён.       — Победить смерть? — осторожно переспросил он. — Как Николас Фламель с философским камнем?       — Нет, мистер Риддл. — Меррисотт усмехнулась и покачала головой. — Не так, как Фламель. Альберик изучал совсем другие пути.       Она сделала глоток из кружки.       — Он изучал алхимию, трансфигурацию, древние ритуалы из дохристианских культов, — продолжала Меррисот. — Самые тёмные и запретные аспекты этих магических наук. Те области, куда боялись заглядывать даже опытные тёмные маги.       Том медленно кивнул.       — Понятно.       Меррисотт снова повернулась к чучелу, но на этот раз Том знал — она наблюдает за его отражением в стекле витрины.       — Скажите, мистер Риддл, вы бы назвали его талантливым человеком? Судя по тому, что я рассказала?       — Полагаю, да, — осторожно ответил он. — Судя по вашему описанию, профессор, он явно обладал незаурядными способностями. — Он посмотрел на чучело. — И это чучело свидетельствует о высоком мастерстве. Но…       — Но талант без мудрости может быть опасен, верно? — усмехнулась профессор. — Должна заметить, Альберик был не просто талантлив. Он был гениален. Блестящий, выдающийся ум своего поколения.       Она отпила ещё чая, и Том заметил, что её чашка почти пуста, в то время как его всё ещё полна обжигающей жидкости. Он тут же сделал ещё глоток, слегка скривившись от жжения на языке.       — В девятнадцать лет, — продолжила профессор, — Альберик опубликовал три революционные работы по теоретической трансфигурации. В двадцать получил официальное предложение занять должность директора Шармбатона — представляете? Директора одной из самых престижных школ Европы.       Том не смог сдержать искреннего удивления.       — В двадцать? — повторил он неверяще. — И он отказался?       — Именно так, — кивнула Меррисотт. — Перед ним открывалось абсолютно блестящее будущее. Слава, влияние, признание, богатство. Всё, о чём только может мечтать молодой талантливый волшебник.       Она покачала головой с заметным сожалением.       — Но он отказался от всего этого ради своих исследований.       «Ради бессмертия, — тут же подумал Том. — Он считал, что цель стоит жертв. Я бы сделал то же самое».       Наступила пауза, и кабинет наполнился только мерным стуком дождя по окнам.       — Говорят, — Меррисотт понизила голос, — что он дошёл до того, что начал экспериментировать с темнейшими магическими ритуалами. С тем, что даже самые безумные тёмные маги считали неприемлемым.       Она не отрывала взгляда от чучела. Том не мог понять, нарочно ли она не смотрит на него или просто погрузилась в размышления.       — Он пытался разделить то, что по самой природе своей неделимо. Душу, мистер Риддл. Он пытался расколоть собственную душу, чтобы получить бессмертие.       Том замер с чашкой у губ. Сердце забилось быстрее, и он был чертовски рад, что профессор не смотрит в его сторону.       Расколоть душу. Боже милостивый, она говорит о крестражах. Она ГОВОРИТ о КРЕСТРАЖАХ.       Он беззвучно вдохнул, заставляя себя сделать вид, что этот разговор ни капли его не трогает. Просто очередная жуткая история, которой профессора любят пугать студентов.       Глоток чая. Ещё один. Руки не дрожат. Отлично.       — Как вы думаете, мистер Риддл, — Меррисот наконец повернулась к нему, и её холодные тёмные глаза впились в его лицо, — что с ним в итоге стало? Какова была судьба гениального Альберика Грейвенора?       Том спокойно встретил её взгляд.       — Я… — Он задумчиво прикусил губу. — Полагаю, ничего хорошего? Судя по тому, что вы рассказываете, история явно без счастливого конца.       Меррисотт несколько секунд молча смотрела на него, затем кивнула и снова повернулась к чучелу.       — Альберик создал это великолепное чучело ровно за год до своей трагической смерти, — произнесла она задумчиво.       Том подошёл ближе к витрине, разглядывая детали работы.       — Впечатляющая работа, — согласился он. — Я никогда не видел таксидермии такого уровня на магическом существе. Сколько времени занимает создание подобного?       — Месяцы кропотливой работы, — ответила Меррисотт. — Видите, как естественно выглядят эти клыки? Как живо застыл хищный взгляд? Даже слюна на дёснах кажется настоящей. Это требует не только магического мастерства, но и художественного таланта, понимания анатомии и чувства композиции.       Она замолчала и принялась медленно пить чай. Том терпеливо ждал, делая вид, что просто изучает чучело, но разум его лихорадочно работал.       Он понимал, что Меррисот делала: тянула время, создавала напряжение, пыталась вывести его на эмоции, чтобы в нужный момент схватить и уничтожить. Она была хищницей, но Том тоже кое-что из себя представлял и не собирался позволять профессору манипулировать собой.       — У Грейвенора был удивительный талант, — наконец продолжила профессор. — Он был одним из лучших мастеров своего времени. К сожалению, он выбрал другой путь. И умер в самом расцвете сил — ему было всего двадцать три года.       — Несчастный случай во время эксперимента? — предположил Том, выпрямляясь.       — Можно сказать и так, — сухо ответила профессор. — Его нашли в собственной лаборатории. Точнее, нашли то, что от него осталось.       Том нахмурился.       — Что… что вы имеете в виду, профессор?       — Говорят, его тело было в таком чудовищном состоянии, — Меррисотт понизила голос, — что трое опытных авроров, которые первыми вошли в лабораторию, оказались в Мунго.       Она выдохнула через нос.       — На четвёртом этаже. В отделении магических повреждений разума и памяти.       По спине Тома пробежал холодок, и на этот раз не стал этого скрывать шока от услышанного: пусть профессор Меррисот видит его искреннюю реакцию.       — О Мерлин, — тихо произнёс он. — Всё было настолько ужасно?       — Двое авроров провели в Мунго полгода, — продолжила Меррисотт, — прежде чем целители смогли хоть частично восстановить их рассудок. Третий… Третий так и не вышел. До сих пор там, если вам интересно. Прошло почти пятьдесят лет.       Вместе с удивлением и страхом от слов профессора внутри Риддла зашевелилось и любопытство: какая магия могла довести до такого состояния? Что пошло не так? Может ли он этого избежать?       Меррисотт повернулась к столу и поставила пустую чашку на поверхность.       — Видите ли, мистер Риддл, — произнесла она безэмоционально, — вы задаёте очень специфические вопросы в последнее время. Не думайте, что я этого не замечаю. Я слежу за всеми своими учениками, и тщательнее всего — за наиболее одарёнными.       Том открыл было рот, чтобы возразить — «Профессор, я задаю такие вопросы, потому что мечтаю, как и вы, стать профессором Защиты от Тёмных искусств, и мне необходимы знания, чтобы эффективно защищаться», — но она властно подняла руку.       — Не утруждайтесь оправданиями, — снисходительно сказала Меррисот. — Пожалуйста, не тратьте ни моё, ни своё время на очевидную ложь.       Она скрестила руки на груди.       — Я понимаю, что блестящий ум всегда жаждет знаний, особенно запретных. Это естественно. Похвально даже, в некотором смысле. — Она хмыкнула. — Но некоторые знания опасны не потому, что могут нас убить. О нет, мистер Риддл, смерть — это слишком простой исход.       Она сделала шаг ближе к Тому, и он почувствовал непреодолимое желание отступить, однако не позволил себе даже дрогнуть.       — Такие знания опасны тем, что убивают нечто более важное, — продолжила она. — То, что делает нас людьми, мистер Риддл. То, без чего даже самый могущественный волшебник в мире становится лишь пустой оболочкой. Грейвенор думал, что готов заплатить эту цену, но он ошибся.       Её губы тронула печальная улыбка.       — Вы бы видели его дневники, мистер Риддл, — добавила она, отворачиваясь. — Я видела. В архивах Министерства, в запечатанной комнате, куда допускают только авроров высшего ранга и особо уполномоченных исследователей.       Она подошла к окну, глядя на дождь.       — В последних записях он молил о смерти. Умолял кого угодно — Мерлина, Моргану, самого дьявола — забрать то, что от него осталось. Он писал, что больше не помнит, кем был. Что не может вспомнить лицо собственной матери. Что единственное, что он способен чувствовать, — это вкус крови на губах.       Том почувствовал, как внутри него всё напряглось — каждый мускул, каждый нерв. С одной стороны он понимал, что не стоит верить всему, что говорит Галатея Меррисотт. Она часто придумывала истории на ходу, приукрашивала факты, чтобы подчеркнуть свои слова и сделать урок более запоминающимся. Том понял это ещё на первом курсе, когда она рассказывала о проклятии, которое якобы превратило целую деревню в камень, и Том потом проверил и выяснил, что такой деревни не существовало.       Но в этот раз...       Сейчас в её голосе была такая убеждённость, что казалось — она и правда видела те дневники. Действительно читала предсмертные мольбы Грейвенора.       Или она была такой же гениальной актрисой, как Том Риддл.       — Я не буду докладывать об этом разговоре директору Диппету, — неожиданно спокойно сказала Меррисотт, всё ещё глядя в окно. — И не стану читать вам нотации и морали…       Том замер от неожиданности.       — Профессор, я… — начал он, не зная, что сказать.       — Но я позволю себе дать вам совет, Том, — прервала его профессор.       Она назвала его по имени. Впервые за все годы его учёбы в Хогвартсе.       — Хорошо подумайте, действительно ли вы хотите узнать то, что ищете. Потому что некоторые знания невозможно забыть и невозможно развидеть. — Она сжала губы. — Они меняют нас навсегда. Каждый шаг в темноту делает возвращение труднее.       Не поворачиваясь, она махнула рукой.       — Можете идти, мистер Риддл. Не заставляйте своих друзей ждать.       Том молча кивнул, не доверяя собственному голосу. Затем вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Коридор встретил его привычным студенческим гулом и топотом ног. Где-то внизу кто-то громко хохотал — судя по тембру, Макнейр, который всегда ржал так, будто ему рассказали самую смешную шутку в мире. Два первокурсника-рейвенкловца пронеслись мимо, их перепуганные лица красноречиво намекали, что они опаздывали на трансфигурацию, — Дамблдор, как известно, не прощал опозданий никому.       Всё вокруг было обычным. Омерзительно, удушающе обычным.       А Том чувствовал себя так, словно только что прошёл сквозь ледяную воду. Она проникла ему под кожу, просочилась в кости и заморозила что-то внутри.       Невыносимо.       Он прислонился спиной к каменной стене и закрыл глаза. Некоторые знания невозможно забыть, они меняют нас навсегда…       «Грейвенор», — всплыло в памяти имя из рассказа Меррисот. Двадцать три года. Умер в своей лаборатории. Тело оказалось в таком состоянии, что авроры тронулись умом и оказались в Мунго…       Мерлинова задница. Что же он такое с собой сделал?       Том открыл глаза и непроизвольно посмотрел на свои руки — бледные, с длинными пальцами и безупречно чистыми ногтями. Руки человека, которому ещё предстояло прожить целую жизнь. Или не предстояло — зависело от того, какой путь он выберет.       Ему было пятнадцать. Всего лишь пятнадцать. Восемь лет до того возраста, когда Грейвенор превратился в… во что бы он там ни превратился. Восемь лет, чтобы найти правильный путь. Восемь лет, чтобы не повторить его ошибок.       «Или восемь лет, чтобы стать новым Грейвенором», — прошептал предательский голос где-то в глубине сознания.       Том резко оттолкнулся от стены и зашагал по коридору, едва не врезавшись в группу третьекурсников-хаффлпаффцев, которые несли какие-то горшки с растениями.       Нет. Он не Грейвенор. Он умнее и осторожнее. Он не будет совершать безрассудных ошибок — и точно не ринется сломя голову в эксперименты, не понимая последствий и не изучив вопрос со всех сторон. Грейвенор был гением трансфигурации, но это не значило, что он был гением в тёмной магии. Возможно, именно это и стало его ошибкой — слишком большая уверенность в собственных способностях и слишком мало осторожности.       Но Том Риддл будет методичен. Педантичен. Он будет безупречен в подготовке.       Но для этого ему нужны знания. Настоящие знания, а не слухи и туманные предостережения.       Том свернул в пустой коридор и остановился у высокого окна с видом на Запретный лес. За мутным стеклом моросил серый весенний дождь, превращая мир в унылую акварель. До летних каникул оставалось всего два месяца.       «В Хогвартсе таких знаний нет, — осознал он внезапно. — Или они спрятаны настолько глубоко, что я никогда их не найду».       Директор Диппет хоть и был стар и рассеян, но даже он никогда не позволил бы хранить в школьной библиотеке, даже в Запретной секции, книги с подробными инструкциями по расколу души. Это было бы слишком опасно и слишком безответственно даже для такого заведения как Хогвартс. Министерство давно конфисковало, уничтожило или спрятало подобные фолианты в своих архивах.       Значит, нужно искать в другом месте. Например, в частных коллекциях старых семей. В особняках чистокровных волшебников, что хранили запретные знания поколениями, передавая их от отца к сыну вместе с фамильным серебром и портретами предков. Места, куда чиновники из Министерства боялись или не могли сунуть нос.       Том знал, что у Лестрейнджей должна быть такая библиотека. У Малфоев, Блэков и, возможно, Ноттов тоже. Вопрос лишь в том, как получить к ним доступ без…       — Ну наконец-то! — раздался знакомый голос, и Том невольно вздрогнул, возвращаясь в реальность.       У подножия лестницы, прислонившись плечом к каменной колонне, стоял Лисандр Лестрейндж. Он явно терпеливо ждал Тома всё это время: галстук небрежно ослаблен и съехал набок, мантия переброшена через руку, а в пальцах парень крутил свою волшебную палочку — подбрасывал её и тут же ловил, подбрасывал и снова ловил.       Когда их взгляды встретились, игривость в глазах Лисандра тут же сменилась на озабоченность.       Неужто Том настолько дерьмово выглядит после разговора с Меррисот?       — Что эта старая грымза от тебя хотела? — спросил Лестрейндж. Сунув палочку в карман, он начал подниматься по ступеням навстречу.       — Грымза? — Том усмехнулся, тоже начиная спускаться. — Ты о профессоре Меррисотт?       — Ну да, о ней, родимой. — Лисандр фыркнул и выразительно закатил глаза. — Карга, мегера, стерва, ехидна, василиск в юбке — выбирай, что тебе больше по душе.       Они поравнялись на середине лестницы, и Лестрейндж развернулся, чтобы идти рядом с Риддлом.       — Так что она хотела? Опять читала лекции об опасности тёмных искусств?       — Примерно об этом, да, — ответил Том. — Об осторожности при изучении тёмной магии. О том, как некоторые знания могут изменить человека безвозвратно. — Он усмехнулся, надеясь, что это выглядит достаточно небрежно. — Стандартный набор страшилок для первокурсников. Решила, что я нуждаюсь в профилактической беседе.       Лисандр махнул рукой.       — Да забей ты на неё, серьёзно, — посоветовал он с усмешкой. — Меррисотт вечно раздувает из мухи слона. Держу пари, она просто втайне завидует, что ты уже сейчас умнее её и талантливее. И вообще на голову выше в практической магии, чем она когда-либо была. — Он хмыкнул. — А может, просто боится, что ты скоро будешь знать больше, чем она сама, и займёшь её место ещё до того, как закончишь школу. Представь себе — профессор Риддл. Звучит неплохо, правда?       Том почувствовал тёплую волну удовольствия от слов Лисандра — умнее, талантливее и на голову выше, — но заставил себя только покачать головой с напускной скромностью.       — Ну ты скажешь, конечно. Мне до профессора Меррисот ещё расти и расти.       Лисандр ничего на это не ответил, и они начали молча спускаться по каменным ступеням на первый этаж.       — Ты правда в порядке? — внезапно спросил Лисандр, бросив на Тома быстрый взгляд сбоку. — Обычно после таких задушевных бесед с преподавателями ты выходишь с видом триумфатора, а сейчас… — Он сделал неопределённый жест рукой. — Не знаю… Будто тебя чем-то по голове огрели.       Проклятье.       Том медленно выдохнул, борясь с противоречивыми чувствами. С одной стороны способность Лестрейнджа читать людей — читать Тома — невероятно раздражала. Иногда она и вовсе пугала, потому что это означало, что Риддл не был так хорош в притворстве, как ему хотелось бы думать. С другой стороны…       С другой стороны Лисандру всегда удавалось вселять в Риддла необъяснимую уверенность. Словно мир вокруг становился чуть проще и чуть менее холодным и враждебным, когда тот был рядом. Том всегда знал, что друг способен понять его без слов. И ценил это намного сильнее, чем ему самому бы этого хотелось.       Это слабость. Привязанность — это слабость.       Но иногда слабости бывают не только приятны, но и полезны.       — Она рассказала мне одну историю, — признался он наконец, решив, что небольшая доля правды не повредит их отношениям. — О волшебнике, который зашёл слишком далеко в своих исследованиях и поплатился за это. Альберик Грейвенор. Слышал когда-нибудь о таком?       — Не уверен, честно говоря. — Лисандр нахмурился, явно пытаясь вспомнить. — Хотя фамилия звучит знакомо. Может, кто-то из родственников упоминал на семейных обедах.       — Меррисот сказала, что ему было двадцать три, когда он умер в собственной лаборатории от последствий своих же экспериментов. — Том посмотрел прямо перед собой на бесконечные ступени. — Тело было в таком состоянии, что авроры, которые его нашли, сошли с ума и оказались в Мунго.       Лисандр присвистнул.       — Весёлая история для поднятия настроения, ничего не скажешь. Меррисотт явно знает, как развлечь любимых студентов после уроков.       — Она хотела меня предостеречь, — продолжил Том, хмыкнув. — Сказала, что некоторые дороги ведут в никуда. Что я слишком молод, чтобы изучать некоторые аспекты тёмной магии.       «Что я иду по пути Грейвенора. Что я повторю его ошибки. Что я закончу так же».       — А ты, конечно же, воспринял это как личный вызов, — усмехнулся Лисандр. — И теперь тебе просто жизненно необходимо доказать ей и самому себе, что ты не Грейвенор. Что ты умнее, осторожнее, талантливее и вообще не совершишь его дурацких ошибок. Верно?       Том резко остановился и удивлённо уставился на Лестрейнджа. Тот тоже замер и, самодовольно ухмыльнувшись, пожал плечами.       — Том, я знаю тебя много лет. Ты всегда так реагируешь, когда кто-то пытается тебя ограничить. Скажи тебе «это невозможно» — и ты немедленно докажешь обратное. Скажи «это опасно» — и ты полезешь туда первым. Скажи «ты не справишься» — и ты… Ну, ты понял идею.       Он сделал шаг ближе, и его лицо стало серьёзным — редкое выражение для вечно ухмыляющегося Лестрейнджа.       — И именно за это я тебя и уважаю, Том. За то, что ты не позволяешь никому диктовать, что ты можешь делать, а что нет. За то, что ты всегда идёшь своим путём, даже если все вокруг твердят, что это невозможно или неправильно.        Он на мгновение замолчал, а затем едва заметно улыбнулся.       — Но, Том… если тебе нужна помощь, или если ты хочешь обсудить что-то, поговорить, выговориться… Я здесь. Я всегда тебя выслушаю, ты же это знаешь, правда?       Вот он, тот самый момент, которого ждал Риддл. Момент, когда он может — нет, он должен — использовать себе на благо привязанность Лисандра. Достаточно лишь попросить, и Лестрейндж тут же бросится выполнять любое его поручение, не задавая лишних вопросов. Достанет для него всё, что ему нужно, вынесет книгу из запретной секции, соврёт профессорам или прикроет во время вылазки в Тайную комнату. Он сделает что угодно. Потому что такова была природа их дружбы — Лисандр Лестрейндж был готов на всё ради Тома Риддла.       «Используй его, — прошипел расчётливый голос в глубине сознания. — Вот он стоит прямо перед тобой, предлагая помощь на блюдечке с голубой каёмочкой. Глупо было бы не воспользоваться таким искренним добродушием. Он хочет помочь. Он жаждет быть полезным. Так дай же ему эту возможность».       Лисандр может выяснить у своей тёмной семейки про крестражи. Может найти книги, до которых Том сам никогда не доберётся.       «Используй его».       Том бы и правда мог бы. Он должен был…       Но…       Он несколько секунд молчал, разглядывая лицо друга. В глазах Лисандра читалась искренность — без тени насмешки, без намёка на снисходительность, без ожидания чего-то взамен. «Я здесь. Я всегда тебя выслушаю». Как будто это было само собой разумеющимся. Как будто Лисандр не представлял, что может быть иначе.       Что-то тёплое снова шевельнулось в груди Тома, и ему на мгновение стало неловко, что он вообще рассматривал возможность так цинично использовать Лисандра для своих целей. Да и не был он пока готов поделиться с Лисандром тем, что ищет. Крестражи — это слишком специфическая тема, выходящая за рамки обычных интересов к тёмной магии.       А если он не поймёт? Если решит, что это слишком тёмный путь? Конечно, Том всегда может чуть подправить ему после этого память Обливиэйтом… Но…       Нет, он не может так поступить с Лисандром. Пока что не может.       Какой же ты жалкий слабак, Том Риддл.       — Знаю, — тихо ответил он, отворачиваясь. — Я знаю, Лисандр, и я… благодарен тебе за это.       Лисандр с улыбкой пожал плечами.       — Разве не для этого друзья и нужны, верно?       Они пошли в сторону выхода из школы. Том уже решил, что разговор исчерпан, как вдруг Лисандр остановился.       — Слушай, — сказал он, нервно прокашлявшись. — Я тут давно хотел тебя кое о чём спросить…       Риддл вопросительно поднял бровь.       — В общем… — Лисандр поморщился. — Ты куда-нибудь едешь на лето? Не в приюте же ты будешь торчать целых два месяца?       — А куда мне ещё ехать? — с лёгким смешком спросил Риддл.       — Справедливо. — Лисандр провёл рукой по волосам, растрепав их ещё больше, отчего те начали торчать в разные стороны. — Понимаешь, я давно думал… — Он замолчал, а потом рассмеялся — коротко и неловко. — Мордред, это так тупо. Короче. Хочешь приехать ко мне на лето? Ну, или хотя бы на пару недель. На сколько сможешь.       Том замер. Что? Он же не ослышался?       — В Лестрейндж-холл? — медленно переспросил он. — К тебе домой?       — Ага, именно. Слушай, я знаю, это неожиданно. И я понимаю, что ты обычно отказываешься от таких приглашений… Бракс пару раз звал тебя к себе на Рождество, Нотти тоже предлагал провести каникулы в их поместье. Но я подумал… — Лисандр говорил очень быстро, словно боялся, что передумает, если остановится. — То есть мне просто хотелось бы, чтобы ты приехал. Правда. Будет весело. Полетаем на мётлах, поиграем в квиддич, сходим на озеро — там у нас кельпи живёт, представляешь? А ещё!..       Он эмоционально схватил Тома за рукав.       — У нас в подвалах есть старая дуэльная площадка, ещё со времён моего прапрадеда сохранилась. На территории нашего поместья не работают чары надзора, так что можем устроить настоящую дуэль!       Он замолчал, запыхавшись от этого потока слов, и в наступившей тишине Том услышал, как быстро бьётся его собственное сердце.       Лисандр приглашает его провести вместе лето! Целое лето… Или хотя бы его часть. Никакой миссис Коул с её кислым лицом и вечными придирками. Никаких орущих детей и работы в приюте. Только его лучший друг, с которым он может разговаривать до ночи о чём угодно и с которым может просто быть собой…       А ещё в Лестрейндж-холле должна быть библиотека! Том примерно представлял себе, что может увидеть в подобном месте: поколения накопленных знаний, книги, которые никогда не попадут в Хогвартс, фолианты, конфискованные Министерством у всех остальных, но чудесным образом остававшиеся в особняках старых семей… Если где-то и хранились настоящие знания о тёмной магии, то именно там.       «Это судьба, — подумал Том взволнованно. — Это не может быть простым совпадением. Меррисотт рассказывает мне о Грейвеноре, я понимаю, что мне нужны знания, и в тот же день Лисандр приглашает меня в дом с библиотекой, полной запретных книг. Это знак. Знак, что я на правильном пути».       — Лисандр, — начал он осторожно. — Это очень щедрое предложение. Но разве твои родители…       — Плевать на них, — резко оборвал его Лестрейндж. — Я знаю, о чём ты думаешь. Что они не в восторге от гостей, особенно если этот гость… — Он на секунду замялся, но потом с вызовом посмотрел Тому прямо в глаза. — Полукровка из сиротского приюта. И да, это чистая правда. Мои родители будут в ужасе.       В его голосе зазвучала горечь.       — Но это и мой дом тоже. И я могу приглашать, кого хочу. — Он выпрямился и упрямо поднял подбородок. — Отец вечно твердит, что я недостаточно Лестрейндж. Что я не оправдываю ожиданий семьи. Что мне никогда не быть таким, как Деметриус. — Он усмехнулся, но улыбка вышла вымученной. — Что я слишком непослушный, слишком дерзкий, слишком мало забочусь о репутации рода. Ну так пусть катятся к чёрту со своими ожиданиями и своей репутацией. Мне надоело притворяться тем, кем я не являюсь.       Том молчал, не зная, что ответить, и чувствуя смесь дискомфорта и… Сочувствия? Лисандр никогда так откровенно не говорил о своей семье. Шутил, отпускал саркастические замечания о «семейных драмах», жаловался на скучные семейные обеды, но никогда не показывал, насколько глубоко и болезненно всё это его задевает. А сейчас он стоял перед Томом, — растрёпанный и раскрасневшийся, — и его обычная маска беззаботности треснула, показывая то, что было под ней.       Он доверял Тому. Настолько, что готов был показать свои истинные чувства.       — Я просто… — Лестрейндж отвёл взгляд, уставившись на собственные ботинки. — Не хочу, чтобы ты чувствовал себя некомфортно. Знаю, что мои родители могут быть неприятными. И если ты не хочешь лезть в это дерьмо, я пойму. Честное слово, я не обижусь. — Он усмехнулся. — Ну, почти не обижусь.       Том сделал шаг вперёд и положил руку на плечо Лисандра.       — Лисандр, я не боюсь твоих родителей, — сказал он мягко. — Главное, чтобы моё присутствие не создало проблем тебе.       Лестрейндж фыркнул.       — Моя неспособность держать рот на замке — вот, что создаёт проблемы, Том. Ты тут точно не при чём. Ну что, решено? — Лисандр наклонил голову, вопросительно глядя на Риддла. — Приедешь? Скажи да, а то я уже начинаю чувствовать себя полным идиотом.       — Приеду, — кивнул Том, усмехнувшись. — Благодарю за приглашение.       — Отлично! — Лестрейндж довольно потёр руки. — Тогда рассчитывай на середину июля. В начале месяца у родителей будут эти их дурацкие приёмы и всякая светская муть. Лучше приезжай после, когда всё это закончится и дом снова станет пригоден для жизни. Вот тогда и оторвёмся по полной. — Он подмигнул. — Обещаю, скучно точно не будет.       Он усмехнулся и небрежно щёлкнул пальцами, словно только что вспомнил что-то маловажное.       — Ах да, совсем забыл упомянуть. — Он провёл рукой по волосам, снова их взлохматив. — У нас же ещё и библиотека есть. Довольно приличная, надо признать. Уверен, ты найдёшь там что-нибудь интересное для летнего чтения.       От слов Лестрейнджа внутри Тома всё ликовало, но он заставил себя лишь небрежно пожать плечами.       Это и правда судьба, никаких сомнений.       — Буду иметь в виду, — сказал он непринуждённо. — Хотя, честно говоря, после всех этих экзаменов мне, наверное, стоит отдохнуть от книг. — Он улыбнулся. — Впрочем, кто я такой, чтобы отказываться от хорошей библиотеки?       — Вот именно, — рассмеялся Лисандр и похлопал его по плечу. — Том Риддл отказывается от книг? Где это видано? Это как если бы я отказался от квиддича или Бракс перестал прихорашиваться перед каждым выходом из спальни.        Он бросил взгляд на часы.       — Чёрт, у нас через пять минут Травология. Профессор Бири опять будет ворчать, если опоздаем. В прошлый раз он заставил меня после уроков пересаживать мандрагоры в наказание за опоздание на две минуты. Пошли, не хочу повторения.       Они ускорили шаг и вышли из замка. Прохладный весенний воздух ударил в лицо. Впереди, за лужайкой, виднелись теплицы, возле которых уже собирались другие студенты.       Том шёл рядом с Лисандром, слушая, как тот рассказывает что-то про финал школьного турнира по квиддичу, в котором команда Слизерина будет играть против Гриффиндора. Он мастерски делал вид, что внимательно слушает, но все его мысли крутились вокруг библиотеки. А ещё на краю сознания звучало предупреждение Меррисотт: «Каждый шаг в темноту делает возвращение труднее».       Пошла бы она к чёрту со своими предупреждениями!       Том Риддл — не Альберик Грейвенор. Он не совершит его ошибок. Он будет осторожен. И если для этого придётся сделать несколько шагов в темноту, что ж…       Том никогда не боялся темноты.

***

Весна 1943, Хогвартс

      Том разжал пальцы, опуская дневник обратно в карман мантии. Сердце всё ещё колотилось, но дыхание наконец начало выравниваться. Холод внутри него не исчез, но изменился, превратившись в пустоту, в которой не было места ни страху, ни сомнениям.       Я могу это сделать. У меня есть всё необходимое: зелье, инструкции из книги Лестрейнджей, предмет для крестража. И…       Жертва.       Он бросил быстрый взгляд на Миртл — на её безжизненное тело, на вытянутую руку, на закрытые веки, — и непроизвольно сглотнул.       Она уже мертва. Я этого не изменю. Но я могу использовать её. Я ДОЛЖЕН использовать её. Я могу придать её смерти смысл.       Конечно, Том читал тот проклятый фолиант в библиотеке Лестрейнджей, — древний текст, написанный каким-то полубезумным тёмным магом, утверждал, что убийство должно быть преднамеренным и полностью осознанным. Что убийца должен сам искренне желать смерти жертвы, смотреть ей прямо в глаза, отнимая жизнь. Таков был контракт с самой магией: ты сознательно отнимаешь жизнь и взамен получаешь кусочек бессмертия.       Но…       Но это всего лишь одна интерпретация. Одна версия ритуала из множества возможных, разве нет?       Том прочитал достаточно книг по истории магии, чтобы понимать, что магия невероятно гибка по своей природе. Что одно и то же заклинание в разных странах, в разных культурах, в разных ситуациях может выполняться совершенно по-разному и при этом давать одинаковый результат.       Китайские маги использовали для колдовства посохи из бамбука и нефрита и полагались на древние техники управления ци и медитации. Африканские волшебники творили магию вообще без каких-либо инструментов — только силой воли и жестами. В Полинезии шаманы призывали защитные чары через ритуальные танцы и барабанный бой. Даже здесь, в Европе, французы колдовали одним способом, а британцы — совершенно другим, но заклинания работали одинаково эффективно.       Магия подстраивалась под волшебника.       Так почему крестражи должны быть исключением?       Возможно, он сможет использовать случайную смерть так же, как кельтские друиды использовали людей, убитых молнией или утонувших в озёрах, для своих ритуалов. Потому что смерть есть смерть.       Том сжал кулаки, чувствуя, как внутри него крепнет уверенность.        Да, возможно, крестраж получится не идеальным, — с изъянами, со слабыми местами, — но он всё равно сработает. А потом, позже, когда Том будет готов убивать осознанно, он создаст второй крестраж. Третий, четвёртый, пятый — столько совершенных крестражей, сколько будет нужно, чтобы окончательно и бесповоротно стать бессмертным.       Но сейчас — это его шанс. Шанс, который сам упал к его ногам.       Том провёл рукой по лицу, стирая остатки слёз и воды. Пальцы дрожали — совсем чуть-чуть, едва заметно, но они дрожали, и это его бесило. Он сжал губы и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.       Спокойно. Думай рационально. По порядку.       Итак, что именно он должен сделать?       В первую очередь — запечатать эту проклятую уборную. Наложить защитные чары, чтобы никто не вошёл, пока он не закончит ритуал. «Коллопортус» на дверь, а также чары защиты от посторонних, чтобы любой, кто попытается приблизиться, внезапно вспомнил о срочных делах в другом конце замка.       Затем — спуститься в спальню и достать из сундука пергамент с инструкциями и флакон с зельём для ритуала.       То самое зелье, что он сварил ещё в начале учебного года, сразу после того, как вернулся в школу после тех нескольких недель в поместье Лестрейнджей. Тогда Том не планировал использовать его так скоро — видит Мерлин, он вообще не был уверен, что когда-нибудь наберётся смелости — или безумия? — совершить хоть что-то из описанного в том ритуале. Но любопытство и желание проверить, сможет ли он сварить такое сложное зелье, толкнули его на эксперимент.       Ингредиенты пришлось добывать по крупицам. Часть он украл из личных запасов Слагхорна: он растянул кражу на недели, чтобы не вызвать подозрений. Когда профессор всё же заметил пропажу, он тут же обвинил кого-то из гриффиндорцев, и Том сидел на уроке, изображая сочувствие и возмущение, а внутри торжествовал так, что хотелось рассмеяться в голос.       Кровь единорога он раздобыл через Корбана Яксли: у того как раз были полезные связи с тёмными торговцами в Хогсмиде. Яксли даже не спрашивал, зачем Тому такая редкость — просто принёс маленький флакон с переливающейся серебром жидкостью и равнодушно пожал плечами: «Не хочу знать деталей, Риддл. Просто никому не говори, откуда это у тебя, если тебя вдруг поймают».       Алый мох он вырастил сам в Тайной Комнате — оказалось, что древняя магия Слизерина создала там идеальные условия. Мох рос медленно, но Том терпеливо ждал, нашёптывая заклинания роста на парселтанге и поливая его кровью пойманных крыс, которыми кишела Тайная Комната.       А остальное — пепел мандрагоры, измельчённую кость дракона — он нашёл в самой Тайной Комнате, в старом сундуке за статуей Салазара. Видимо, великий основатель тоже интересовался подобными вещами.       Готовое зелье получилось тёмно-зелёным и невероятно вязким. Том перелил его в хрустальный флакон и запечатал воском, а затем, заколдовав флакон против разбивания, спрятал в сундуке под слоями одежды, книг и защитных чар.       Что дальше?       Когда он заберёт зелье и инструкции, то вернётся обратно в уборную и совершит то, что нужно совершить: проведёт ритуал, переступит через последнюю черту и станет бессмертным.       Просто. Выполнимо. Как любая другая задача. Как эссе по трансфигурации или сложное зелье на экзамене.       «Только цена чуть выше», — добавил циничный внутренний голос.       Том сделал глубокий вдох и выпрямился. Мокрая рубашка липла к коже, а волосы всё ещё были влажными, но это не имело значения.       Только результат имеет значение.       Он направился к двери, но на полпути остановился и обернулся. Последний раз посмотрел на маленькую, жалкую фигурку Миртл Уоррен на холодном кафельном полу.       — Прости, — снова сказал он.       И он действительно жалел. Жалел, что всё случилось именно так. Жалел, что она оказалась не в том месте не в то время. Жалел…       Но недостаточно сильно, чтобы отказаться от того, что он собирался сделать.       Том вышел в коридор. Холодный воздух ударил в лицо, и он непроизвольно поёжился. Огляделся, поднял палочку и запечатал дверь несколькими заклинаниями, а потом поспешил в спальню — по коридору к лестнице, а потом вниз, в подземелья. Каждый звук казался ему оглушительным в ночной тишине замка: скрип половицы под ногой, шорох мантии и даже его собственное дыхание. Где-то вдалеке слышался храп портретов, а в арках окон пронзительно выл ветер. Но больше Том ничего не слышал — ни голосов, ни шагов, ни призраков, скользящих по коридорам.       Удача на его стороне.       Подземелья встретили его привычной прохладой и слабым запахом озёрной воды, просачивающейся сквозь древние стены. Факелы горели тусклым оранжевым пламенем, отбрасывая причудливые тени на камни. Остановившись перед входом в гостиную, он прошептал пароль, и каменная стена бесшумно отъехала в сторону. Том быстро прошёл через гостиную к двери спальни, приоткрыл её и заглянул внутрь.       Его взгляду предстали четыре кровати: три были заняты, одна — его собственная — пустовала. Лисандр раскинулся на спине — одеяло сползло, обнажив его руки и грудь. Лео свернулся калачиком, обнимая подушку, а Бракс спал на животе, уткнувшись лицом в матрас.       Спят спокойно, не зная, что на пару этажей выше лежит мёртвая девочка. Не зная, что их друг сейчас готовится расколоть собственную душу.       И лучше пусть не знают. Никогда.       Том бесшумно прошёл к сундуку в ногах кровати. Опустившись на колени, он достал палочку и прошептал заклинание, снимающее защитные чары ,— их было три слоя, один над другим, и каждый требовал отдельного заклинания. Наконец замок щёлкнул — тихо, но в тишине спальни звук показался оглушительным, — и Том снова замер, прислушиваясь.       Никто не проснулся. Хорошо.       Том наколдовал на кончике палочки слабый «Люмос», открыл сундук и принялся вытаскивать вещи: мантии, рубашки, носки, бельё. Потом старые учебники — Трансфигурация за третий курс, История Магии, Защита от Тёмных искусств. Запасные перья, пергаменты, чернильница.       Наконец его пальцы добрались до самого дна сундука: там, в левом углу, была едва заметная выемка — настолько маленькая, что её можно было принять за царапину на древесине. Он зацепил её ногтем и потянул вверх, открывая фальшивое дно, за которым скрывался тайник глубиной в несколько дюймов.       Внутри, на бархатной ткани, которую Том подложил для защиты, лежали два предмета: хрустальный флакон с тёмно-зелёным зельем и небольшой пергамент, скрученный в тугой рулон и перевязанный чёрной лентой. На нём были записи, сделанные его собственной рукой месяцы назад — инструкции, скопированные из того проклятого фолианта в библиотеке Лестрейнджей.       Он помнил каждое слово, написанное на этом пергаменте. Каждую букву. Каждую запятую. Помнил, как чернила размазывались от пота на ладонях, когда он переписывал особенно жуткие пассажи. Как останавливался после каждого прочитанного абзаца, не веря в то, что читает. Как несколько раз к горлу подступала тошнота, но он продолжал читать и записывать.       Потому что Том знал. Даже тогда, месяцы назад, он уже знал, что когда-нибудь это ему понадобится.       Он сунул зелье и пергамент в карман, аккуратно закрыл тайник, нажав на панель, и та встала на место с тихим щелчком. Затем он начал возвращать вещи в сундук в обратном порядке: пергаменты, перья, учебники, одежда, мантия сверху — всё должно было выглядеть точно так же, как до его прихода.       Когда он закончил, то поднялся с колен и снова прислушался. Лисандр начал тихо похрапывать. Малфой что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок. А Леонард…       — Том?       Чёрт побери. Чёрт, чёрт, чёрт.       Риддл медленно обернулся.       — Это ты? — Нотт приподнялся на локте, щурясь в темноте. Его голос был хриплым ото сна. — Мерлин, мы уже волноваться начали. Где ты был?       Убивал третьекурсницу. Плакал над её трупом. Принимал решение расколоть душу.       Том сделал шаг от сундука, небрежно убирая руки в карманы мантии. Под пальцы сразу попали флакон и блокнот — напоминания о том, зачем он здесь и что собирается сделать дальше.       — В гостиной, — ответил он без малейшей запинки. — Зачитался и потерял счёт времени. Прости, что разбудил.       Это была хорошая ложь — простая и правдоподобная. Все в Слизерине знали, что Том Риддл часто засиживался за книгами в гостиной. Его друзья не были исключениями: они регулярно находили его в гостиной на рассвете, уснувшего у камина с книгой в руках.       — Ну ты как всегда, дружище. — Леонард зевнул так широко, что челюсть хрустнула. Его волосы торчали в разные стороны, и из-за этого он выгляделещё более похожим на ребёнка, чем обычно. — Который вообще час?       — Около часа ночи, — соврал Том.       Леонард потёр глаза костяшками пальцев, всё ещё пытаясь проснуться. Потом прищурился сильнее, вглядываясь в Тома.       — Погоди. А чего ты такой мокрый? Волосы влажные… и рубашка тоже.       Том едва подавил желание закатить глаза. Вот надо же было Нотту проснуться и задавать неудобные вопросы прямо сейчас?       — Умывался холодной водой. Глаза слипались от чтения, нужно было взбодриться. — Он провёл рукой по волосам, будто только сейчас заметил, что они действительно влажные. — Переборщил, видимо. Облился сильнее, чем планировал.       — Ха, — сонно хмыкнул Леонард, принимая объяснение. Он уже начал опускаться обратно на подушку, но вдруг остановился на полпути и снова посмотрел на Риддла. — Том, ты какой-то очень бледный. Может, правда хватит на сегодня? Ложись уже нормально спать, а? Никуда от тебя эти учебники не денутся. До экзаменов ещё два месяца…       В голосе Леонарда прозвучала искренняя забота, и Том почувствовал, что слова друга заставили его вздрогнуть.       Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас.       Он стоял в спальне своего факультета с инструкциями по созданию крестража в кармане и флаконом зелья, которое поможет расколоть душу. Он собирался вернуться к трупу девочки, убитой — пусть и случайно, но всё же — из-за его неосторожности и использовать её тело, чтобы провести ужасающий тёмный ритуал.       А его друг — добрый, наивный Леонард Нотт, который волновался, когда кто-то пропускал обед, и делился конспектами даже с теми, кто его дразнил, — беспокоился о том, что Том выглядит бледным. О том, что он переутомился. О том, что ему нужно выспаться.       Может быть… Может быть, всё то, что он задумал, того не стоит? Может, ещё не поздно остановиться?       Поздно. Риддл всё решил — он воспользуется этим шансом, чего бы это ему ни стоило.       — Да, скоро лягу, — сказал он тихо. — Засыпай, Лео. Всё в порядке.       — Ладно… — Нотт зевнул ещё раз и наконец рухнул обратно на подушку, уткнувшись в неё лицом. Одеяло он натянул до самых ушей. — Спкной нчи, Томми…       — Спокойной.       Том стоял неподвижно и смотрел, как дыхание Леонарда выравнивается. Секунда, другая, третья — и вот он уже снова спит. Сон забрал его так быстро и легко, как это бывает только у детей и тех, чья совесть чиста.       У тех, кто не совершает преступления под покровом темноты. У тех, кто не собирается раскалывать собственную душу.       Том постоял ещё несколько мгновений, а затем развернулся и бесшумно вышел из спальни.       Дорога назад заняла у него чуть больше шести минут — он по привычке считал секунды про себя, чтобы немного успокоить нервы. Никто не встретился ему по дороге: ни влюблённые парочки, нарушающие комендантский час ради ночных свиданий, ни вечно голодные студенты, крадущиеся на кухню, ни завхоз Прингл с его вечно злобной физиономией, изредка патрулирующий школу со своей шишугой, ни призраки, скользящие по своим привычным маршрутам, ни профессора на ночном обходе.       Только Том Риддл и пустые коридоры.       Сама судьба расчистила мне путь к бессмертию.       — Алохомора, — прошептал он, остановившись перед дверью. — Фините Инкантатем. Фините.       Защитные чары рассыпались невидимой пылью, и дверь поддалась. Толкнув её, Том шагнул внутрь, и его взгляд тут же упёрся в стенку: в ряд облупившихся кафельных плиток. Когда-то они были светло-зелёными, теперь же потемнели от времени и сырости. Одна треснула по диагонали, и трещина расползлась паутиной мелких линий.       Он не поворачивал голову направо. Никак не мог заставить себя посмотреть туда, где на полу лежала Миртл. Будто, если он не увидит её тело, то произошедшее окажется чуть менее реальным. Как будто это могло что-то изменить — отмотать время назад, стереть случившееся, вернуть её к жизни.       Какая же глупая детская логика. Жалкая попытка оттянуть неизбежное.       Том прекрасно понимал абсурдность своего поведения. И всё равно смотрел перед собой, сжимая руки в кулаки и считая трещины на старой плитке.       «Ну же, — приказал он себе. — Ты не ребёнок. Повернись и посмотри. Это всего лишь труп. Мясо и кости. Ничего страшного».       Наконец он выдохнул и повернул голову.       Миртл лежала там же, где он её оставил. Конечно же, лежала. Куда бы она делась?       Дерьмо.       Том снова резко отвернулся — трус, какой же он жалкий трус — и принялся лихорадочно накладывать на дверь защитные заклинания. Запирающие чары, отводящие, заглушающие, отвлекающие — слой за слоем, пока воздух вокруг двери не задрожал от избытка магии.       Хватит. Дверь защищена лучше, чем хранилища Гринготтса.       Закончив, Том подошёл ближе и замер над телом Миртл.       Спокойно. Следуй плану. Не думай лишнего — просто делай то, что должен.       Том наклонился, взял Миртл за плечи и потащил через кафельный пол в центр уборной. Её голова безвольно откинулась в сторону, и Том увидел то, что заставило его резко остановиться.       Глаза Миртл были открыты. Не полностью, но достаточно широко, чтобы сквозь узкую щель проглядывал мутный белок.       В ушах Риддла зазвенело.       Он же закрывал их. Он точно закрывал. Он помнил, как провёл пальцами по векам, опустил их. Она… Она не могла открыть глаза. Она мертва. МЁРТВЫЕ НЕ ОТКРЫВАЮТ ГЛАЗ.       — Мышцы расслабились, и веки приоткрылись, — сказал он сам себе вслух, стараясь дышать ровно. — Это просто физиология.       Она не ожила. Она не смотрит на него обвиняюще. Она МЕРТВА и останется мёртвой.       Но руки его всё равно дрожали, когда Том, преодолевая отвращение и страх, снова протянул их к её лицу. Он провёл пальцами по векам и, надавив чуть сильнее, наконец закрыл их.       Вот так. И оставайтесь закрытыми.       После этого он дотащил тело в середину уборной. Выпрямил руки вдоль боков, поправил юбку, опустив её ниже колен, чтобы прикрыть бледную кожу. На секунду даже задумался о том, чтобы подтянуть ей гольфы — это выглядело бы приличнее, что ли, — но при мысли о том, что ему вновь придётся касаться её кожи, Тома замутило.       Он вытер вспотевшие ладони о свою мантию, достал из правого кармана свиток пергамента и, сорвав ленту, медленно его развернул.       При свете факелов собственный почерк показался Риддлу незнакомым: буквы были неровными и разного размера, словно их писал человек в лихорадке. Местами чернила были размазаны, а часть текста и вовсе была грубо зачёркнута.       «Ритуал создания крестража», — гласил заголовок на самом верху страницы. Том уставился на эти три слова и почувствовал, как в груди ёкнуло.       Какой же он идиот. Самонадеянный, невозможный идиот.       Неужели он был настолько глуп и наивен — настолько чертовски самоуверен, — что написал это собственными руками? Полное название ритуала, подробные инструкции, даже проклятые заклинания были написаны целиком. Здесь было написано абсолютно всё, и он даже не озаботился малейшей шифровкой. Он что, думал, что его жалкие защитные чары на сундуке остановят того, кто действительно захочет найти против него какие-то улики? Дамблдор снял бы их за минуту. Меррисот — ещё быстрее.       «Гениально. Просто гениально, — он мысленно фыркнул. — Почему бы сразу не подписать: «Неопровержимые улики для моего пожизненного ареста в Азкабане. С искренней любовью и уважением, Том Марволо Риддл»?»       Слишком поздно думать об этом. После того, как он сделает крестраж, эти мысли вряд ли будут его волновать.       Том заставил себя сфокусироваться и пробежался глазами по неровным строчкам на пергаменте:       Шаг первый: принять зелье. Оно ослабит связи, удерживающие душу цельной, и сделает её готовой к расколу.       Предупреждение: зелье чрезвычайно токсично. Возможны галлюцинации, временная потеря сознания, обильное кровотечение из глаз и носа. Не принимать более одной дозы.       «Прекрасно. Просто замечательно», — мрачно подумал Том, облизывая пересохшие губы и опуская взгляд ниже.       Шаг второй: взять предмет-сосуд для фрагмента души. Предмет должен иметь значение для создателя — чем сильнее эмоциональная привязанность, тем прочнее будет связь с фрагментом души.       Ещё ниже.       Шаг третий: произнести заклинание раскола. ВАЖНО: каждый слог должен быть произнесён с абсолютной точностью. Малейшая ошибка приведёт к…       Дальше текст обрывался — Том так и не смог выяснить, к чему именно приведёт ошибка. В книге Лестрейнджей была только приписка: «последствия непредсказуемы и необратимы». Ниже шли слова заклинания на древней латыни. Несмотря на то, что слова были простыми, Том практиковал их произношение неделями: снова и снова повторял их в полном одиночестве в Тайной Комнате, пока не убедился, что может воспроизвести их идеально.       Он опустил взгляд на самую нижнюю из строчек, и его пальцы судорожно сжали края пергамента.       Шаг четвёртый…       Бóльшая часть текста была зачёркнута. Том хорошо помнил момент, когда писал эти строки: он сидел один в комнате, которую ему выдали на время жизни в Лестрейндж-Холле, и по памяти записывал то, что прочитал в библиотеке. Его руки тряслись, он останавливался после каждого слова, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, он зачёркивал написанное, начинал заново и снова зачёркивал. Три раза переписывал он эту проклятую страницу, прежде чем смог заставить себя оставить на пергаменте хоть какие-то слова. А потом, когда вернулся в приют и всё как следует обдумал, зачеркнул записи так, чтобы никто не увидел.       Никто — включая его самого.       Внизу, под густыми чёрными линиями плохо читаемым почерком было написано всего несколько слов:       «Окончательное отречение. Да истребится же последний враг».       Тогда, месяцы назад, когда он прятал этот пергамент на дно сундука, Том был уверен, что никогда этого не сделает. Что это останется теорией, любопытством, знанием ради знания.       Но сейчас…       Сейчас у него просто не было выбора.       Он должен стать бессмертным, чтобы выжить в этом безумном мире.       Потому что война шла полным ходом — и магловская, превращающая Европу в пепел, и магическая, с Гриндевальдом и его последователями. Неизвестно, сколько всё это продлится. Год? Пять? Десять? А если он закончит школу, а ничего так и не закончится? Если ему самому придётся участвовать в этом безумии — сражаться, рисковать, подставлять себя под удар?       Том не боялся войны. Не боялся того, что ему придётся сражаться. Но он был реалистом и понимал, что его могут убить: случайное проклятие в спину, неудачное стечение обстоятельств, глупая смерть от упавшей на приют бомбы…       Он честно пытался найти другой способ, но не находил его. Даже если он сможет создать философский камень и с его помощью получить эликсир жизни, это никак не решит вопрос его смертности.       У него просто нет времени… Если он не сделает крестраж сейчас, другой возможности может больше никогда не появиться.       А ещё, если быть до конца честным с самим собой, он просто хотел. Хотел это сделать. Хотел испытать себя, проверить границы, узнать, на что он способен. Доказать себе, что он не просто умный мальчик, который читает запретные книги и философствует о бессмертии. Что вся эта тошнота и ужас от прочитанного в той книге — это просто инстинктивная слабость плоти, которую он может преодолеть и победить.       Том Риддл хотел убедиться в том, что он действительно может стать чем-то большим.       Он засунул руку в карман, достал стеклянный флакон и сжал его в руке так сильно, что стекло едва не треснуло. Пульс стучал в висках, и во рту пересохло.       «Остановись. Это последний шанс. — Предательские мысли в голове заставили Тома замереть с поднятой рукой. — Просто опусти этот проклятый флакон. Вылей содержимое в раковину и смой водой. Сожги пергамент. Уйди отсюда. Ты ещё можешь быть просто Томом Риддлом — лучшим учеником Хогвартса за последние пятьдесят лет, старостой, тем самым сиротой, который поднялся с самого дна и доказал всем, что происхождение не определяет судьбу. У тебя впереди блестящее будущее. Весь мир магии в твоём распоряжении. Влияние. Власть. Всё, чего ты хочешь».       …Всё, кроме вечности.       Том не опустил флакон. Когда он начал открывать крышку, воск, которым он запечатал его месяцы назад, треснул и осыпался на пол мелкими крошками. Он откупорил крышку, и в нос тут же ударил едкий сладкий запах мертвечины, словно кто-то попытался замаскировать гниение удушливым ароматом цветов.       Я стану бессмертным.       Том зажмурился, стараясь не вдыхать запах, затем поднёс флакон к губам. Холодное стекло коснулось кожи, и по его телу пробежала ледяная волна.       Я стану тем, перед кем будут трепетать. Я стану тем, кто больше ничего не боится. Я стану…       Он на секунду заколебался и едва не выронил флакон.       …Пожирателем Смерти.       И Том сделал глоток.       

***

Июль 1942 года, Девоншир

      Миссис Коул смотрела на Тома так, будто он только что предложил ей сбежать в Германию и лично поздравить Гитлера с днём рождения.       — Две недели? — повторила она, скрестив руки на груди. — Ты хочешь уехать отсюда на целых две недели? Бросить всех нас здесь? Когда мы все вместе переживаем эти трудные времена?       Том сжал губы.       «Ах да, трудные времена, — подумал он, бросая взгляд на идиллические зелёные холмы Девоншира за окном. — Какое невыносимое испытание — жить в безопасности в сельской местности, вдали от бомбёжек Лондона».       Приют Вула эвакуировали из Лондона ещё в начале лета вместе с тысячами других детей, стариков и «бесполезных ртов», как выражались газеты. Теперь вся их пёстрая компания — сорок пять детей, миссис Коул с мужем, а также кухарка миссис Смит и старый сторож мистер Хоббс — ютилась в старом поместье какого-то обедневшего герцога. Том так и не узнал его имени — только то, что он сдал свой дом правительству за символическую плату и сбежал к родственникам в Шотландию, подальше от войны и шумных лондонских сирот.       Дом был огромным и холодным викторианским чудищем, с протекающей крышей и скрипучими половицами. Дети спали в бывших бальных залах и гостиных на раскладушках, а миссис Коул, естественно, заняла лучшую спальню в восточном крыле.       В обмен на крышу над головой они должны были «помогать местным фермерам» — что в переводе означало бесплатный детский труд с рассвета до заката. Сироты приюта Вула покорно копали картошку, пололи грядки, доили коров и чинили изгороди. Маленький Гарри Оуэнс, которому было всего семь, прошлым вечером вернулся с поля с окровавленными руками — мозоли лопнули, и он тихо плакал на своей раскладушке.       «Это патриотично и закаляет характеры», — любила говорить миссис Коул, не прикасаясь при этом ни к коровам, ни к лопатам.       Свой характер она предпочитала закалять, сидя в личной комнате с чаем и печеньем, которое она прятала в шкафу и которым не делилась ни с кем.       — Да, миссис Коул, — спокойно ответил Риддл. Он стоял перед массивным дубовым столом со сцепленными за спиной руками и, подняв подбородок, смотрел прямо в глаза начальнице приюта. — Меня пригласил погостить мой друг. Его семья живёт в Йоркшире, в родовом поместье.       Он отлично знал, как общаться с миссис Коул: ни тени дерзости, ни малейшего проявления эмоций — лишь безупречная вежливость, от которой её всякий раз так восхитительно передёргивало.       Она ненавидела, когда он был слишком вежлив. Это заставляло её чувствовать себя некультурной на фоне его идеальных манер.       — Друг! — Миссис Коул фыркнула, откинувшись на спинку стула, и тот жалобно скрипнул. — Риддл, ты что, не понимаешь, что идёт война? Настоящая война! Люди умирают, Лондон бомбят, а ты хочешь кататься по гостям, как какой-то избалованный аристократ?       Она подняла руку, указывая пальцем на Тома.       — Мы все должны вносить свой посильный вклад в победу, — продолжила миссис Коул. — Все без исключения дети помогают мистеру Томкинсу! Собирают урожай для страны и работают на ферме! А ты, значит, думаешь, что слишком хорош для этого? Что ты особенный и не такой, как все?       Да. Именно так он и думал.       — Я вовсе не считаю себя особенным, миссис Коул, — сказал он вслух, нахмурившись. — Но семья моего друга уже выслала приглашение, и было бы крайне невежливо отказать. Это очень уважаемая семья. Отказ может быть воспринят как оскорбление.       — Уважаемая семья, — передразнила она. — И кто же, интересно, эти люди? Как их фамилия? Я должна знать, с кем ты общаешься.       Конечно должна. Ей же нужно проверить, можно ли этим похвастаться.       — Лестрейндж, — ответил Том спокойно. — Один из старейших родов Британии. Они владеют обширными землями в Йоркшире.       Он, конечно же, умолчал о том, что «земли» Лестрейнджей включали в себя древнее поместье, защищённое таким количеством мощных чар, что ни один магл — и уж тем более его жалкий бомбардировщик — даже близко не смог бы его обнаружить или найти на карте. Что дом был окружён магическими лесами, населёнными существами, о которых маглы знали только из сказок. Что на картах маглов это место скорее всего было обозначено как «частные охотничьи угодья — вход воспрещён».       И что Лестрейндж-холл существовал в реальности, но был невидим для магловского мира.       — Лестрейндж, — повторила миссис Коул задумчиво. — Звучит… иностранно.       — Нормандские корни, — подтвердил Том, зная, что это впечатлит её. — Их род владеет землями с одиннадцатого века. Дарованы лично Вильгельмом Завоевателем за выдающиеся заслуги в битве при Гастингсе.       Последнюю часть он, конечно, беззастенчиво выдумал на ходу — Том понятия не имел, когда именно Лестрейнджи получили свои земли, — но звучало внушительно.       Миссис Коул замолчала, и Том почти слышал, как в её голове скрипят шестерёнки. Мысль о том, что её воспитанник — этот странный, неприятный мальчишка Риддл — может быть связан с настоящей аристократией, явно тешила её болезненное тщеславие. Том почти видел, как она уже представляет себя на чаепитии с дамами из попечительского совета: «А мой Том, между прочим, проводит лето с Лестрейнджами из Йоркшира. Да-да, те самые Лестрейнджи, с одиннадцатого века…»       Возможно, она даже надеялась, что благородная семья сочтёт своим долгом отблагодарить приют щедрым пожертвованием за воспитание их юного гостя. Или просто из христианского милосердия к бедным сиротам войны, которые так мужественно переносят лишения.       — А их… поместье, — продолжила она, пытаясь сохранить суровость, но голос предательски смягчился. — Оно большое? Старинное?       — Весьма обширное, — туманно ответил Том. — Несколько сотен акров. Библиотека, конюшни, охотничьи угодья. Старинная семейная резиденция, построенная в пятнадцатом веке. Может, даже раньше. Части дома относятся к средневековью.       Миссис Коул выпрямилась, и на её лице появилась довольная улыбка.       — Ну что ж, — протянула она, делая вид, что всё ещё сомневается. — Звучит очень респектабельно. Но как ты туда доберёшься, Риддл?       Она постучала пальцем по столу.       — Из-за войны поезда ходят нерегулярно, да и приют не может оплачивать твои развлечения.       — Семья Лестрейндж берёт на себя все расходы, — солгал Том не моргнув глазом. — Они уже выслали билет и конкретные инструкции.       На самом деле он потратил собственные сбережения на билет до Йорка, но миссис Коул об этом знать не следовало. Пусть думает, что богатые покровители оплачивают его поездку.       Она ещё некоторое время молчала, барабаня пальцами по столешнице. Том терпеливо ждал, понимая, что победил — оставалось лишь дать ей время прийти к этому выводу самостоятельно.       — Хорошо, — наконец сказала она. — Две недели и ни днём больше. Но если я получу хоть одну жалобу на твоё поведение от этих Лестрейнджей, Риддл, ты проведёшь остаток лета, копая картошку на поле мистера Томкинса от рассвета до заката. Без перерывов. Понял?       — Понял, миссис Коул, — ответил Том, почтительно склонив голову. — Вы можете быть уверены в моём примерном поведении. Я не посрамлю доброе имя приюта.       — Проваливай, — махнула она рукой. — И пришли сюда миссис Смит — мне нужно обсудить с ней меню на неделю. И передай Эми, что она сегодня дежурная по кухне.       — Конечно, миссис Коул.       Том вышел из кабинета и только в коридоре позволил себе выдохнуть.       Поезд мерно покачивался на рельсах, увозя Тома всё дальше от Девоншира — от картофельных полей мистера Томкинса, от сырого поместья с протекающей крышей и от миссис Коул с её бесконечными нотациями о патриотическом долге юных сироток. За окном мелькали зелёные пастбища, живописные деревни с каменными церквушками и мосты над речками. Англия выглядела на удивление мирной и идиллической, если не обращать внимания на противовоздушные укрытия возле каждой станции и плакаты с призывами копить металлолом для нужд фронта.       Том устроился у окна в купе третьего класса — единственное, что он мог себе позволить на свои сбережения. На колени он положил свой потрёпанный коричневый чемодан. Внутри поместилось всё его скромное богатство: три смены одежды, пара школьных учебников, верный блокнот в кожаном переплёте и, разумеется, волшебная палочка, тщательно спрятанная внутри шерстяного носка.       Напротив Риддла сидела пожилая дама с корзинкой, из которой доносился соблазнительный аромат свежей выпечки. Том чувствовал, как его желудок жалобно урчит при каждом вдохе. Рядом с ней дремал мужчина средних лет, чей костюм явно видел лучшие дни.       Том достал из чемодана книгу — «Продвинутая трансфигурация» профессора Эмерика Свитча в неброской обложке с надписью «Введение в естественные науки. Том II». Он потратил целый вечер, заменяя оригинальную обложку на эту безобидную маскировку. Едва ли он мог позволить себе разъезжать по магловской Англии с книгой, на обложке которой красовался волшебник, превращающий своего врага в хорька.       Он попытался погрузиться в главу о межвидовой трансфигурации, но никак не мог сконцентрироваться: мысли упрямо возвращались к главной цели его поездки — библиотеке Лестрейнджей.       Конечно, Том прекрасно понимал, что он не может просто явиться к Лисандру и заявить: «Привет, старина, а покажешь мне книги о том, как разорвать душу на кусочки и спрятать их в неодушевлённых предметах?». Такие вещи требовали тонкости и изящества. Может, первые пару дней он будет просто осматриваться, втираться в доверие, изображать примерного гостя. Будет улыбаться матери Лисандра, делать комплименты старинным гобеленам в холле, поддержит разговор с его отцом об охоте и погоде…       А потом, когда все расслабятся и начнут воспринимать его как безобидного школьного друга их сына, он невзначай спросит у Лисандра: «А покажешь мне вашу библиотеку? Я так интересуюсь историей и теорией магии». И там он уже придумает, как отвязаться от Лисандра под благовидным предлогом, чтобы найти в библиотеке…       — Простите, юный джентльмен.       Тихий голос вырвал его из приятных фантазий о том, как он в одиночестве листает темнейшие фолианты в поисках ответов на свои вопросы.       Том поднял глаза. Сидящая напротив пожилая леди смотрела на него так, словно он был потерявшимся в ливень котёнком, который вот-вот умрёт от переохлаждения прямо у неё на глазах.       — Да, мэм? — вежливо откликнулся он, ненароком проверяя, не сползла ли с книги обложка и не торчит ли из чемодана что-то компрометирующее.       — Вы уже четвёртый час сидите, уткнувшись в эту книгу, — сказала она, доставая из корзинки аккуратный свёрток. — Мой внук Тобиас точно такой же: может забыть и поесть, и попить, когда зароется носом в учебники по математике. — Она протянула ему свёрток. — Домашние сэндвичи с чеддером и горчицей, и яблоко из моего сада. Возьмите, милый, поддержите силы. Нельзя же кормить молодой мозг одними знаниями!       Том с удивлением смотрел на протянутую руку, и в голове мгновенно пронеслись мысли: «Какая у неё цель? Люди не делают ничего просто так. Особенно для незнакомцев в потёртых пиджаках. Может, она из этих навязчивых миссионеров, которые сначала кормят, а потом начинают читать проповеди о спасении души и важности регулярного посещения церкви?»       Он открыл было рот, чтобы максимально вежливо отказаться — что-то вроде «Благодарю вас, мэм, но я совсем недавно плотно поел», что было вопиющей ложью, — но женщина не дала ему вставить и слова:       — И не вздумайте отказываться, я же вижу — вы аж побледнели от голода. — Она настойчиво сунула свёрток ему в руки. — У вас под глазами синяки, как у енота, и щёки впали! Молодому растущему организму нужна энергия. Особенно если вы корпите над… — Она прищурилась, вглядываясь в обложку его книги. — Естественными науками. Правильно я вижу?       Том невольно усмехнулся. Если бы она только знала, что скрывается под этой благопристойной научной обложкой. «Естественные науки» в его случае больше тяготели к «противоестественным».       — Вы очень проницательны, мэм, — сказал он, смущаясь того, как его желудок предательски взвыл при виде еды. Завтрак в приюте состоял из жидкой овсянки, по консистенции напоминавшей болотную тину. — Я действительно изучаю естественные науки — биологию, химию, физику.       …А также тёмную магию, некромантию и способы обретения бессмертия.       — Ах, какой же вы умница! — Женщина просияла, как будто он только что сообщил, что нашёл лекарство от всех болезней. — Образованный молодой человек! Как же приятно видеть, что молодёжь ещё ценит знания в эти тяжёлые военные времена!       Она счастливо вздохнула.       — Мой Тобиас тоже такой. Всегда с книжкой. Учится на инженера, представляете? В Кембридже! — В её голосе звучала неприкрытая гордость. — Правда, сейчас его призвали в армию. Строит какие-то мосты во Франции. Но он пишет, что продолжает учиться, когда есть время.       — Похвально, — искренне заметил Том.       Хотя строительство мостов во Франции в разгар войны — занятие с весьма мрачными перспективами на долголетие.       — А как вас зовут, милый мальчик?       — Том, мэм. Том Риддл, — машинально ответил он, мысленно ругая себя за излишнюю откровенность.       — А я — Марта Пимблтон, очень приятно. — Она протянула руку для рукопожатия, и Том, чуть помедлив, пожал её. — Мой покойный супруг Альберт, царство ему небесное, всегда говорил: «Марта, знания — это единственное сокровище, которое не украдут даже грабители с пистолетом. Ну, если только они не выбьют тебе мозги, но тогда тебе уже всё равно будет».       Том едва сдержал смешок.       — Мудрый человек был ваш супруг, — заметил он, разворачивая бумагу.       Два пухлых сэндвича с золотистым сыром и тонким слоем горчицы смотрели на него, как воплощение домашнего уюта. Рядом лежало блестящее зелёное яблоко размером с кулак.       — Ешьте, не стесняйтесь, милый, — подбодрила его Марта. — Я всегда беру с собой лишнее. Вдруг встретится голодный студент? — Она подмигнула. — Надо быть готовой ко всему.       Том откусил кусок сэндвича и на мгновение забыл обо всём — о крестражах, о библиотеке Лестрейнджей, даже о бессмертии. Хлеб был свежим, а сыр невероятно пряным — настоящий гастрономический шедевр.       — Это… — Он осёкся. — Очень вкусно, мэм.       — Рада, что вам нравится, милый! — Марта выглядела польщённой. — Рецепт горчицы ещё от моей бабушки Эдит. Секрет в том, что я добавляю в соус чуточку мёда из наших ульев и немного тёртого хрена для остроты. Альберт говорил, что мои сэндвичи — единственная причина, по которой он женился на мне. — Она рассмеялась. — Шутил, конечно. Хотя не уверена — он очень любил хорошо поесть.       Том доедал первый сэндвич, чувствуя, как в желудке разливается непривычное тепло. Не столько от еды — хотя вкус был восхитительным, — сколько от самой ситуации.       Эта женщина проявила к нему доброту. Просто так. Не ожидая чего-то взамен. Это противоречило всему, что Том знал о людях: все всегда чего-то хотели. Миссис Коул хотела, чтобы он работал в приюте, помогал с младшими детьми и не доставлял ей лишних хлопот. Профессора в Хогвартсе хотели, чтобы он был примерным учеником и не задавал слишком опасных вопросов. Даже Лисандр — его самый близкий друг — хотел от него дружбы, компании и поддержки.       А эта женщина… Эта самая обыкновенная магла в выцветшем платье просто накормила голодного подростка в поезде, как будто это самое обычное дело на свете.       «Вот так, наверное, выглядела бы заботливая бабушка, — подумал он, кусая хрустящее яблоко. — Если бы у меня вообще были бабушки».       Если бы у него была семья.       Он поймал себя на том, что улыбается, и тут же вернул лицу невозмутимость. Но тёплое чувство внутри осталось. Наверное, виной всему был пряный чеддер с мёдом и хреном.       — Рипон! Станция Рипон!       Восемь часов пути пролетели удивительно быстро для такого долгого путешествия. Риддл схватил свой чемодан, кивнул на прощание пожилой женщине — «Удачи в учёбе, милый! Не забывайте есть!» — и выскочил на платформу, чуть не столкнувшись с носильщиком, тащившим огромный сундук.       — Осторожнее, парень! — буркнул тот недовольно.       — Простите, — бросил Том через плечо, осматриваясь.       Станция Рипон была крошечной: один перрон, деревянное здание вокзала, которое видело лучшие дни ещё при королеве Виктории, и пара скамеек, на которых, судя по виду, регулярно ночевали местные бродяги. В воздухе пахло дымом от паровоза и навозом.       Бросив взгляд на привокзальную площадь, он замер: у ворот стояла огромная чёрная карета. Она выглядела старинной и очень дорогой — такие Том видел только в музеях и на картинах восемнадцатого века. Две гнедые лошади нетерпеливо били копытами и мотали головами. На дверце красовался герб: два ворона терзали что-то, отдалённо напоминающее то ли кролика, то ли младенца, а под ними вилась надпись на латыни: «Corvus corvo oculos non eruit».       Дверца кареты распахнулась, и из неё выпрыгнул Лисандр Лестрейндж.       — Том! — заорал он так, что несколько голубей в панике сорвались с крыши вокзала. — Чёрт возьми, я уж думал, ты не приедешь! Что передумал в последний момент, испугавшись провести две недели с нашей безумной семейкой.       Том невольно улыбнулся при виде своего лучшего друга.       Лестрейндж выглядел совершенно иначе, чем в Хогвартсе. Вместо привычной слизеринской формы на нем был лёгкий летний костюм песочного цвета, а волосы, в отличие от времени в школе, аккуратно уложены — ни следа той вечной растрёпанности, будто он только что слез с метлы. За те несколько недель, что они не виделись, Лисандр загорел, повзрослел и теперь мог сойти за студента университета, а не будущего пятикурсника.       — Ты же меня знаешь, Лисандр, — ответил Том, подходя ближе. — Я всегда выполняю свои обещания.       Он протянул руку для рукопожатия, но Лестрейндж бесцеремонно проигнорировал этот жест и заключил его в крепкие объятия, похлопав по спине так, что Том едва не выронил чемодан.       — Знаю, дружище, конечно, знаю! — Лисандр отстранился и широко улыбнулся. — Но всё равно волновался. Вдруг эта ваша директриса решила, что ты слишком ценен для приюта и не отпустила тебя.       Он забрал чемодан из рук Тома и кивком указал на карету.       — Она пыталась, — невозмутимо ответил Том, засовывая руки в карманы пиджака. — Намекала, что мой патриотический долг — копать картошку во славу короны. Что я бросаю страну в трудный час.       Он усмехнулся.       — Но я убедил её, что связи с древней аристократией гораздо важнее работы на ферме. Даже упомянул Вильгельма Завоевателя. Сработало на удивление хорошо.       — Конечно сработало! — Лисандр расхохотался и распахнул дверцу кареты. — Маглы обожают титулы. Скажи им, что твой друг связан с норманнским завоеванием, и они сразу забудут про картошку!       Он жестом пригласил Тома войти.       — Ладно, забирайся. До поместья минут сорок, может, пятьдесят, если Гриффин решит, что лошадям нужно отдохнуть.       Внутри кареты было прохладно, несмотря на июльскую жару, — определённо работали охлаждающие чары, причём довольно мощные. Бархатные сиденья тёмно-зелёного цвета казались слишком роскошными после жёсткой скамьи третьего класса, на которой Том провёл последние восемь часов. Стены были обиты кожей, а на потолке мерцали небольшие светящиеся сферы.       Лисандр вскочил следом и, швырнув чемодан на противоположное сиденье, устроился рядом с Томом.       — В путь, Гриффин! — Он стукнул кулаком по потолку. — И без остановок, если можно! Нам ещё успеть к ужину надо!       Из-за окна донеслось сдержанное «Слушаюсь, молодой господин», и карета плавно тронулась. Станция быстро скрылась за поворотом, и дорога повела их через поля и перелески.       — Как путешествие? — спросил Лисандр, развалившись на сиденье. — Не слишком утомительно? Восемь часов в поезде — это серьёзное испытание для задницы и терпения. Хуже только в Хогвартс каждый год ехать.       — Вполне комфортно, — ответил Том. — Поезд был почти пустой. Одна пожилая дама угостила меня сэндвичами.       Лисандр удивлённо приподнял бровь.       — Просто так? Незнакомая женщина просто взяла и накормила тебя?       — Сказала, что я напомнил ей внука, — Том пожал плечами. — Решила, что я выгляжу голодным.       — Ну, в общем-то она была права, — усмехнулся Лисандр. — Ты после лета в приюте всегда выглядишь так, будто вас там святым духом кормят.       Заметив, что его слова заставили Тома поджать губы, Лисандр тут же сменил тему разговора, замахав руками.       — Ладно, это неважно! Не хотел… — Он поморщился. — Короче, забудем про это. Главное, что теперь ты здесь, и следующие две недели тебя будут откармливать, как рождественского гуся!       Он широко улыбнулся и жестом указал на окно.       — Итак! Добро пожаловать в славное графство Йоркшир! Земля, где овец в три раза больше, чем людей, а главное развлечение у местных — смотреть, как растёт трава!       Том не сдержал тихого смешка.       — Звучит очаровательно. Не могу дождаться, когда присоединюсь к этому захватывающему времяпрепровождению.       — Да уж, это не ваши модные столицы. — Лисандр весело подмигнул. — Но зато здесь красиво и тихо. Можно спокойно летать на метле и не бояться, что тебя увидит какой-нибудь магл. Тут маглы в принципе редкость — овец куда больше.       Он помолчал несколько секунд, глядя в окно на проплывающие пейзажи, затем повернулся к Тому, и выражение его лица стало заметно серьёзнее. Настолько серьёзным, насколько вечно улыбающийся Лисандр Лестрейндж вообще мог выглядеть.       — Слушай, Том, — сказал он, понижая голос. — Я должен ещё раз предупредить тебя о моих родителях. Они… Как бы это помягче выразиться… чистокровные снобы высшей пробы. Особенно отец.       Том кивнул, сохраняя невозмутимость.       — Я ожидал этого.       — Отец не будет груб с тобой, — продолжил Лисандр, нервно ёрзая на сидении. — Это было бы невежливо, а Лестрейнджи гордятся своими манерами. Но его вежливость будет настолько холодной, что по сравнению с ней зимний шотландский ветер покажется тропическим бризом. Просто не принимай близко к сердцу, ладно?       — Всё в порядке, Лисандр, — спокойно ответил Том, скрещивая руки и принимая расслабленную позу. — Я знаю, как относятся чистокровные семьи к тем, у кого недостаточно чистая кровь.       — Ненавижу это, — вдруг сказал Лисандр с неожиданной яростью. — Ненавижу всю эту идиотскую средневековую чушь про чистоту крови!       Он ударил кулаком по бархатному сиденью.       — Как будто несколько капель крови определяют, кто ты есть! Как будто это хоть что-то значит, когда речь идёт о магии, о силе, об уме! Ты умнее любого чистокровного идиота, которого я знаю, включая большинство моих родственников!       Он посмотрел Тому прямо в глаза.       — Если бы они… Если бы они узнали, что перед ними змееуст… Прямой потомок одного из основателей Хогвартса! — Он хмыкнул. — Они бы ползали перед тобой на коленях по всему поместью и вылизывали бы твои ботинки, умоляя принять их в верные слуги!       Том покачал головой: несмотря на то, что поддержка Лисандра была ему приятна, он очень сильно сомневался в правдивости его слов. Семью Лестрейнджей, как и все древние чистокровные роды, волновали лишь три вещи: деньги, власть и безупречная чистота крови. Даже будь Риддл реинкарнацией самого Слизерина, они всё равно смотрели бы на него сверху вниз.       — Мы уже обсуждали это, Лисандр, — сказал он тихо. — То, что я змееуст, должно остаться между нами.       — Да знаю я, знаю, расслабься! — Лисандр торопливо поднял руки. — Я ничего не скажу, обещаю. Просто… — Он вздохнул. — Просто пытаюсь тебя поддержать и напомнить, что их мнение о тебе — полная чушь.       Том несколько секунд молчал, глядя на друга.       — Я ценю это, Лисандр, — сказал он с улыбкой. — Правда ценю. Но секрет должен оставаться секретом. По крайней мере, ещё какое-то время.       — Как скажешь. — Лисандр кивнул, а затем усмехнулся. — Но когда-нибудь, когда ты решишь его раскрыть… Том, я готов отдать половину своего наследства, лишь бы увидеть выражение отцовского лица в тот момент. Думаю, у него случится инфаркт. Или инсульт. Или и то и другое одновременно.       Том хмыкнул, но ничего не ответил.       Карета свернула с дороги на узкую тропу, ведущую через густой лес. Деревья сомкнулись над головой, создавая зелёный туннель, сквозь который пробивались редкие лучи солнца.       — Почти приехали, — объявил Лисандр. — Сейчас увидишь Лестрейндж-холл во всей красе. Готовься быть впечатлённым.       И действительно, через несколько минут лес расступился, открывая вид на поместье. Лестрейндж-холл возвышался посреди ухоженных лужаек за высокими железными воротами с острыми шипами. Само здание было массивным — пять этажей из тёмного камня, с башенками по углам и узкими готическими окнами. Плющ густо оплетал стены, придавая им древний зловещий вид. Перед главным входом был разбит розарий — десятки кустов с цветами настолько тёмными, что они казались почти чёрными. Где-то вдалеке, за поместьем, между деревьев проглядывала гладь большого озера.       — Ну что? — Лисандр с любопытством наблюдал за реакцией Тома. — Похоже на логово вампиров, не находишь? Или на замок злого колдуна из детских сказок?       — Определённо есть общие черты, — согласился Том, не отрывая заворожённого взгляда от поместья. — Но здесь очень красиво.       Карета проехала через ворота — они открылись сами, скрипнув на старых петлях, — и остановилась перед главным входом. Лисандр первым выпрыгнул на землю и, широко разведя руки в стороны, насмешливо поклонился.       — Добро пожаловать в Лестрейндж-холл, дорогой друг! — сказал он с нарочитой торжественностью. — Мой дом — твой дом. По крайней мере, на следующие две недели. После этого я, возможно, захочу, чтобы ты съехал.       Том рассмеялся и вышел из кареты. Его взгляд сразу наткнулся на массивные двойные двери главного входа. Они были сделаны из чёрного дерева и украшены невероятно искусной резьбой: вороны в полёте, извивающиеся змеи, переплетённые лозы винограда и рунические символы. Над дверью в камне было выгравировано что-то на латыни. Том прищурился, вчитываясь и переводя про себя общий смысл: «Кто входит сюда, помни — мы всегда наблюдаем».       Невероятно приветливо.       — Семейный девиз? — уточнил он, кивая на надпись.       — Один из многих, — вздохнул Лисандр. — У нас их штук пять на все случаи жизни. Этот самый жизнерадостный.       Прежде чем Том успел что-то ответить, двери распахнулись, и на пороге появилась фигура — женщина лет пятидесяти, высокая и настолько худая, что казалось, будто её собрали из острых углов и прямых линий. Чертами лица и карими глазами она отдалённо походила на Лисандра, и Том тут же сделал вывод, что женщина была его матерью. Но если у Лисандра в глазах всегда плясали искорки тепла и озорства, то у этой женщины они были холодными, как два осколка янтаря.       — Лисандр, — произнесла она безэмоционально. — Я вижу, ты привёз к нам гостя.       — Да, мама. — Лисандр поднялся по каменным ступеням, и Том тут же заметил, как изменилась его поза: плечи напряглись, а улыбка стала более натянутой. — Это Том Риддл, мой друг и одноклассник из Хогвартса, он будет гостить у нас в поместье. Том, позволь представить — это моя мать, миссис Урсула Лестрейндж.       Судя по выражению лица хозяйки дома, Лисандр забыл предупредить родителей о том, что к нему едут гости. Потрясающе.       Том поднялся следом и поклонился.       — Благодарю вас за гостеприимство, миссис Лестрейндж, — сказал он вежливым тоном. — Для меня большая честь быть приглашённым в ваш прекрасный дом. Надеюсь, моё внезапное появление не доставит неудобств.       Урсула окинула его оценивающим взглядом. Том видел, как её глаза скользнули по его поношенной одежде, по потёртому чемодану в руке и по слегка растрёпанным ветром волосам.       — Разумеется. Любой друг нашего сына — желанный гость в нашем доме. — Её губы изогнулись в подобие улыбки. — Даже если о его визите нас не удосужились предупредить заранее, как того требуют элементарные приличия.       Последнее было сказано с отчётливым укором в сторону Лисандра. Тот на секунду съёжился, но потом просто пожал плечами.       — Не хотел беспокоить вас по пустякам, мама, — ровным голосом ответил он. — Вы и так заняты приёмами и светскими обязательствами. Подумал, что визит школьного друга — недостаточно важное событие, чтобы отвлекать вас.       Урсула даже не удостоила сына взгляда и повернулась к Тому.       — Лисандр покажет тебе твою комнату, — сказала она, неопределённо махнув рукой. — Ужин подаётся ровно в семь вечера в малой столовой. Мы в этом доме ценим пунктуальность, поэтому прошу не опаздывать.       — Конечно, миссис Лестрейндж, — кивнул Том. — Благодарю за указание.       Урсула ещё раз взглянула на Риддла, затем наконец перевела взгляд на сына.       — Твой отец желает поговорить с тобой, — сказала она, едва заметно сжав губы. — Немедленно. Проводи мистера Риддла в гостевое крыло и ступай в кабинет. Не задерживайся, ведь ты прекрасно знаешь, как твой отец относится к ожиданию.       — Понял, мама, — сдержанно ответил Лисандр.       — И будь так добр, — Урсула уже поворачивалась к дверям, но остановилась и бросила через плечо: — Проследи, чтобы мистер Риддл чётко понимал разницу между гостевым крылом и нашими личными апартаментами. Мы бы не хотели неловких ситуаций с заблудившимися гостями.       Том промолчал, лишь слегка наклонив голову. Когда Урсула исчезла в глубине дома, Лисандр тяжело выдохнул.       — Прости, — пробормотал он, упорно глядя в пол. — Я… я должен был их предупредить заранее. Но я думал, что если спрошу разрешения, то отец найдёт причину отказать. А если просто поставлю перед фактом, то… — Он беспомощно развёл руками. — Ну, ты понял. Я идиот.       — Ты не идиот, Лисандр, — мягко возразил Том. — Ты — стратег. Плохой, возможно, но всё же стратег.       Лестрейндж горько рассмеялся.       — Ладно, пошли, покажу тебе комнату, а потом мне придётся идти к отцу и… — Он скривился. — В общем, пошли.       Том последовал за ним внутрь поместья. Холл был настолько огромным, что в нём можно было бы устроить небольшой турнир по квиддичу. Высокие потолки терялись в полумраке, массивная люстра из кованого железа и хрусталя висела на длинной цепи, отбрасывая причудливые тени на стены. Пол был выложен чёрно-белой мраморной плиткой в шахматном порядке. Примерно так он себе и представлял поместья древнейшей чистокровной семьи.       Пройдя сквозь несколько залов, они начали подниматься по широкой мраморной лестнице.       — Твоя комната здесь, в восточном крыле, — пояснил Лисандр, когда они поднялись на второй этаж и свернули направо. — Моя спальня находится в северном крыле. — Он махнул рукой туда, где коридор разветвлялся. — Родители живут в западном крыле, так что в ту сторону лучше не ходи без крайней необходимости.       Коридор был обставлен с той же мрачной роскошью: толстый ковёр приглушал шаги, а на стенах висели многочисленные портреты Лестрейнджей всех эпох и возрастов. Один толстый волшебник с седыми бакенбардами даже оторвался от своей газеты и, приложив к глазу монокль, громко фыркнул, когда Том прошёл мимо.       — Кхм! — воскликнул он возмущённо. — В моё время гостей выбирали более тщательно! А теперь кого только в дом не пускают!       — Не обращай внимания на дядю Фебуса, — бросил Лисандр, даже не замедляя шаг. — Он и на меня так смотрит. Говорит, что моя жизнерадостность — признак вырождения рода. У настоящего Лестрейнджа, знаешь ли, выражение лица должно быть таким, словно у него хронический запор и никакие зелья не помогают.       Том фыркнул, и они оба рассмеялись. Они прошли ещё несколько шагов, пока не остановились перед одной из дверей.       — Твои апартаменты, мистер Риддл. Со всеми удобствами, включая вид на озеро с водяным чудовищем.       Комната была просторной и роскошно обставленной: центр дальней стены занимала большая кровать с балдахином, у левой стены стоял массивный шкаф из чёрного дерева, а у окна — резной письменный стол. Окно тоже было большим, почти во всю стену, с тяжёлыми шторами, отодвинутыми в стороны. За стеклом открывался вид на парк — ухоженные лужайки, тёмные кусты и вдали — озеро, которое в вечернем свете казалось почти чёрным.       — Ванная комната вон там. — Лисандр кивнул на дверь слева. — Если что-то понадобится, дёргай за шнур у кровати, и придёт домовик. Его зовут Пинки. Он немного чудаковат, но в целом безвреден.       — Спасибо, Лисандр, — сказал он, оборачиваясь к другу. — Здесь действительно потрясающе. Я чувствую себя так, будто попал в королевский дворец.       — Рад, что тебе нравится, — Лисандр улыбнулся. — Слушай, я… э-э-э… мне надо бежать. Отец не любит ждать, и если я не появлюсь через пять минут…       Он не закончил фразу, но Том прекрасно понял подтекст.       — Иди, — сказал он. — Я разберу вещи и приведу себя в порядок.       Лисандр благодарно кивнул и направился к двери, но на пороге вдруг остановился.       — Том, — позвал он тихо, — я рад, что ты приехал.       Том на мгновение замер, не зная, что ответить. Эта способность Лисандра прямо говорить то, что он чувствует, всегда застигала его врасплох, заставляя чувствовать себя неловко.       — Я тоже рад быть здесь, Лисандр, — сказал он, кивнув. — Спасибо за приглашение. И за то, что пошёл против воли родителей ради меня.       Лестрейндж снова улыбнулся и вышел, прикрыв за собой дверь.       Оставшись один, Том сначала внимательно осмотрелся — проверил все углы, заглянул за шторы и убедился, что никаких любопытных портретов здесь нет, — а потом принялся доставать вещи из чемодана. Его скромные пожитки смотрелись комично в огромном шкафу, явно рассчитанном на гардероб богатого аристократа. Закончив с вещами, он задумался, не принять ли ванну после долгой дороги, но в дверь негромко постучали.       Том тут же насторожился — кто бы это мог быть? — но, открыв дверь, увидел перед собой Лисандра.       «Уже?» — удивился он. С момента, как тот ушёл к отцу, прошло не больше пятнадцати минут. Слишком быстро для серьёзного разговора с недовольным родителем.       Одного взгляда на лицо Лестрейнджа было достаточно, чтобы понять: разговор с отцом прошёл не лучшим образом. Плечи парня были напряжены, скулы сжаты, а в глазах читались ярость и обида. Впрочем, Лисандр изо всех сил пытался скрыть эмоции, натянув на лицо бодрую улыбку.       — Ну что, — сказал он, хлопнув в ладони, — готов к грандиозной экскурсии по Лестрейндж-холлу? Покажу тебе все наши скелеты в шкафах. В самом прямом смысле — у нас их тут целая коллекция в южной башне. Один из прапрадедов был некромантом и собирал кости.       — Как прошёл разговор? — спросил Том, пропуская Лисандра в комнату.       — М-м? — Тот моргнул. — А, с отцом? — Он небрежно пожал плечами. — Да всё как обычно. Стандартная отцовская лекция номер семь: «Почему ты позор для древнего рода Лестрейнджей и как Деметриус на твоём месте всё сделал бы в десять раз лучше». Я уже выучил её наизусть и могу рассказать во сне.       — Сильно разозлился из-за того, что я здесь? — осторожно уточнил Том.       Лисандр на секунду замер, а затем рассмеялся. Впрочем, смех вышел не особенно весёлым.       — Разозлился? Том, если бы он просто разозлился, это было бы благословением. Нет, он был разочарован, а это гораздо хуже. Сказал, что я проявил вопиющее неуважение к семье, пригласив гостя без согласования. Что это демонстрирует моё полное отсутствие ответственности и понимания традиций. Что любой Лестрейндж должен был бы заранее представить полную информацию о госте — происхождение, родословную, связи. — Он сжал руки в кулаки. — А потом добавил, что раз уж я поставил их перед фактом, они будут терпеть твоё присутствие эти две недели. Терпеть! Как будто ты какая-то неприятная болезнь.       Том молчал, наблюдая, как друг борется с эмоциями.       — Прости, — выдохнул Лисандр. — Не хотел тебе это рассказывать. Не хотел, чтобы ты чувствовал себя…       — Нежеланным? — спокойно закончил Том. — Лисандр, я же говорил, что готов. Меня не удивить холодным приёмом.       Он пожал плечами.       — Я вырос в магловском приюте. На меня всю жизнь смотрели так, будто я грязь на подошве ботинка. Твои родители — просто ещё два человека в длинном списке тех, кто считает меня недостойным.       И когда-нибудь они все об этом пожалеют. Когда он станет тем, кем собирается стать.       — Знаю, но всё равно… — Лестрейндж потёр лицо руками. — Чёрт. Забудь. Давай лучше я покажу тебе дом, отвлечёмся от всего этого дерьма.       Он снова натянул улыбку на лицо и, схватив Тома за рукав, потащил его к двери. Они спустились по широкой мраморной лестнице на первый этаж и прошли через просторный холл. Проходя мимо одной из дверей, Лисандр заметно ускорил шаг.       — Кабинет отца, — коротко бросил он, даже не поворачивая головы в ту сторону.       Из-за плотно закрытой двери доносился недовольный мужской голос — мистер Лестрейндж отдавал кому-то распоряжения.       Лисандр торопливо провёл его дальше, и они свернули в длинную, бесконечную галерею, сплошь увешанную портретами в позолоченных рамах — от пола до самого потолка, портреты на портретах, поколения Лестрейнджей за поколениями.       — Это наши славные предки, — объявил Лисандр, делая размашистый жест рукой. — Полная коллекция высокомерных, параноидальных и слегка, хм, тронутых рассудком чистокровок. Некоторые из них были великими волшебниками, а некоторые просто богатыми идиотами, которым повезло родиться в правильной семье.       Он остановился перед внушительным портретом здоровенного мужчины в доспехах. Всё его лицо, от виска до подбородка, пересекал жуткий шрам. В руках он держал огромный меч.       — Видишь этого хмурого типа? — Лисандр ткнул пальцем в раму. — Это сэр Бедивер Лестрейндж. Якобы рыцарь Круглого стола. Якобы приближенный к королю Артуру. Якобы герой битвы при Камланне.       — Якобы? — Том приподнял бровь, изучая портрет. — Многовато «якобы» для одного человека.       — Ну, какой-то Бедивер в те легендарные времена действительно существовал. — Лисандр снисходительно похлопал ладонью по позолоченной раме. — Артуровские легенды упоминают его имя. Вот только был ли он конкретно Лестрейнджем — это большой вопрос.       Он ухмыльнулся.       — Наш фамильный Бедивер, если копнуть поглубже в семейные хроники, скорее всего был самым обычным здоровенным детиной с животом размером с котёл для зелий. Он едва умел колдовать и в основном махал мечом, а не палочкой. Но зато какая красивая и героическая легенда получилась! — Он со смехом закатил глаза. — Отец просто обожает рассказывать её гостям на официальных приёмах. Его прямо распирает от гордости и важности, когда он доходит до кульминационного момента истории, где доблестный Бедивер возвращает Экскалибур обратно в озеро после смерти Артура. — Лисандр фыркнул. — Причём отец всегда добавляет, что, мол, наше озеро вполне подошло бы для этой священной роли. Если бы, конечно, там не жил людоед-кельпи с дурным характером.       — Получается, не так уж сильно я соврал миссис Коул, — заметил Том с усмешкой. — Легенда о Вильгельме Завоевателе против легенды о короле Артуре. Примерно одинаковая степень достоверности.       — Именно! — Лисандр рассмеялся. — Все чистокровные семьи врут о своём происхождении. Просто кто-то делает это убедительнее остальных.       Они двинулись дальше по галерее. Лисандр с весёлой торжественностью представлял Тому своих многочисленных предков:       — Вон та дама в изумрудно-зелёном платье с декольте до пупа — Морвина Лестрейндж, — сказал он, указывая на портрет средневековой рыжей ведьмы. — По семейной легенде, Нострадамус предсказал, что она в него влюбится, и с тех пор прятался от неё по всей Европе. Париж, Венеция, Прага — он бегал от города к городу, а она следовала за ним. Преследовала его пятнадцать лет.       — И? — заинтересовался Том. — Поймала?       — Нет, — Лисандр покачал головой с усмешкой. — Он умер от старости раньше, чем она догнала. Морвина очень расстроилась и прокляла всех его потомков на три поколения. Классная дама была.       Он фыркнул, а затем указал пальцем на портрет напротив. На нём был изображён лысый мужчина с аккуратной бородкой клинышком, в охотничьем костюме и с арбалетом в руках.       — А вон этот лысый тип — дедуля Корбан, прославился как охотник на оборотней. Убил их штук пятьдесят за свою жизнь, а потом сам стал оборотнем — вот такая ирония судьбы. — Лисандр хмыкнул. — Лестрейнджи, конечно, эту часть истории не афишируют. По семейной легенде он героически погиб в бою, спасая невинных.       Они продолжили медленно бродить по бесконечным коридорам Лестрейндж-Холла, и Том узнал ещё целую кучу совершенно ненужных, но странно занимательных фактов о семье Лестрейндж. Об их многочисленных дуэлях — три дуэли закончились смертью обоих участников одновременно. О ещё более многочисленных скандалах — изменах, бастардах и публичных оскорблениях. О браках по договорённости, где любовь была последним, что брали в расчёт. О тёмных ритуалах в подвалах и о безумных проклятьях, наложенных в порывах гнева. О богатстве, накопленном не всегда законными путями.       За годы своего многовекового существования кем только не были Лестрейнджи: тёмными магами, банкирами, министрами магии, работорговцами, контрабандистами, шантажистами и убийцами.       Лисандр рассказывал всё это с лёгким сарказмом, но Том слышал под весельем своего друга целые пласты других эмоций: Лисандр Лестрейндж стыдился наследия, которое он не выбирал.       — Откуда ты вообще столько знаешь про свою семью? — спросил он, когда Лисандр закончил рассказ про какого-то прапрадеда-алхимика, который взорвал себя вместе с лабораторией, пытаясь создать философский камень.       — «История рода Лестрейндж в двенадцати томах». — Лисандр устало провёл рукой по лицу. — Была у меня вместо книжек со сказками. Пока другие дети слушали истории про драконов и принцесс, я учил родословную.       Он усмехнулся.       — Отец считал, что настоящий Лестрейндж должен с детства знать историю своей семьи, поэтому к семи годам я мог перечислить всех своих предков до пятнадцатого колена.       — Звучит… весело, — покачал головой Том.       — О да, моё детство было просто фейерверком радости и беззаботности. — Лисандр саркастически закатил глаза. — Ладно, хватит о грустном. Пошли, покажу тебе кое-что поинтереснее мёртвых родственников.       Он повёл Тома дальше по восточному крылу, затем они начали спускаться вниз по узкой винтовой лестнице. С каждой ступенькой воздух становился холоднее, и пахло сыростью.       — Держись за перила. Ступени скользкие, можно и шею сломать. — Лисандр оглянулся через плечо с озорной улыбкой. — Как минимум трое Лестрейнджей именно так и закончили свою славную жизнь.       Они спустились в просторное подземное помещение с высокими потолками. Посреди зала была площадка, окружённая магическими барьерами.       — Дуэльный зал! — объявил Лисандр с гордостью. — Построен ещё в шестнадцатом веке. Дуэли здесь устраивали не только Лестрейнджи. К нам приезжали и другие волшебники — когда нужно было свести счёты без лишних свидетелей. У нас, знаешь ли, была репутация… надёжных хозяев.       Он указал на множество неровных отметин, выжженных следов и трещин на сером камне.       — Видишь те тёмные пятна на стенах? Это следы от боевых заклинаний и проклятий. Некоторым из них больше трёхсот лет!       Том медленно обошёл зал, разглядывая повреждения: следы магии были повсюду — оплавленный камень, глубокие трещины, странные тёмные пятна. Здесь и правда велись серьёзные бои.       — И ты сам здесь тренируешься?       — Иногда, — кивнул Лисандр. — Когда отец считает, что я недостаточно хорош в боевой магии. То есть практически всегда. — Он подошёл к стене, где висели старинные дуэльные щиты с гербами. — Каждый Лестрейндж должен уметь защитить честь семьи. Желательно не погибнув в процессе и не опозорив род своей некомпетентностью.       — Это разумный подход, — усмехнулся Том. — Опозориться перед смертью было бы действительно неприятно.       Услышав шутку от Риддла, Лисандр скорчил рожицу.       — Может, у нас с тобой тоже получится здесь позаниматься? — спросил Том, осматривая площадку. — Было бы интересно проверить, научили ли нас чему-то полезному в Хогвартсе или нет.       — О, обязательно! — Лисандр оживился, и глаза его загорелись. — Устроим пару дуэлей. Только предупреждаю — приготовься попотеть.       — С нетерпением жду. Я тоже кое-что умею, ты же знаешь.       — Вот и превосходно. Посмотрим, кто кого. — Лисандр дружески хлопнул его по плечу. — Пошли, покажу тебе наши семейные темницы.       Том приподнял бровь.       — У вас есть темницы? Настоящие?       — Разумеется! — Лисандр развёл руками. — Какое уважающее себя древнее поместье да без собственных темниц? Правда сейчас там только винные погреба и всякий хлам.       Они прошли через узкий проход и оказались в ряду мрачных камер с массивными железными дверями. Факелы едва освещали пространство, и от стен веяло могильным холодом.       — Вот здесь держали пленников. — Лисандр постучал по решётке одной из камер. — В основном политических врагов, должников и тех, кто оскорбил честь семьи. По слухам, один из моих предков держал здесь своего младшего брата за то, что тот осмелился жениться без разрешения главы семьи. — Он заглянул внутрь камеры. — Семейные ценности Лестрейнджей во всей красе.       — Очаровательно, — пробормотал Том, разглядывая ржавые цепи на стенах. — Если вдруг ты пропадёшь, буду знать, куда тебя заключил Деметриус за недостаточную почтительность.       Лисандр фыркнул.       — Деметриус слишком цивилизован для такого. Он бы просто лишил меня наследства.       Они ещё несколько минут побродили по мрачным подземельям. Лисандр с явным удовольствием показывал обширные винные погреба с сотнями запылённых бутылок и тёмное помещение, где раньше, по его словам, держали опасных магических существ.       — Когда-то здесь, в этой огромной клетке, жила настоящая мантикора, — сообщил он, указывая на гигантскую клетку с погнутыми толстыми прутьями. — Мой прадедушка держал её для охраны поместья. Потом мантикора сожрала домовика, троих гостей и попыталась закусить прабабушкой. Пришлось зверюгу убить. Жаль, конечно, но что поделать.       Том слушал истории Лисандра с растущим изумлением: семья Лестрейндж была ещё более безумной, чем он предполагал.       Они поднялись обратно и направились в южное крыло. Здесь было заметно светлее и ощутимо теплее — температура поднялась градусов на пять. Факелы в кованых держателях горели тускло, отбрасывая длинные дрожащие тени на стены.       — А вот это, — сказал Лисандр, остановившись перед массивной дверью из чёрного дерева, — наша семейная библиотека. Гордость и главное сокровище древнего рода Лестрейнджей.       Том замер, и его сердце забилось быстрее. Наконец!       Высокая дверь была украшена узорами древних рун, которые тускло мерцали в свете факелов. По обеим сторонам от входа стояли рыцарские доспехи с огромными двуручными мечами.       Над дверью золотыми буквами было выведено: «Через книги — к магии».       — Защита здесь серьёзная. — Лисандр прислонился плечом к стене. — Серьёзнее, чем в Гринготтсе. Открыть библиотеку может только тот, в чьих жилах течёт кровь Лестрейнджей.       — А если кто-то другой попытается войти? Что произойдёт?       — Ничего драматичного. — Лисандр со смехом покачал головой. — Представь себе, никаких взрывов, ожогов или проклятий. Можешь попытаться взломать замок обычной магией. Можешь применить «Бомбарду» и разнести дверь в щепки. Можешь хоть магловскую бомбу использовать или таран. Всё это бесполезно — дверь откроется, ты зайдёшь внутрь и окажешься в совершенно пустой комнате. — Он сделал неопределённый жест рукой. — Настоящая же библиотека с книгами… Она как бы существует в другом измерении. Какая-то невероятно сложная и продуманная древняя магия. Я сам до конца не понимаю, как это работает.       — Впечатляюще, — невольно присвистнул Том. Он никогда не встречал подобной магии даже в самых продвинутых книгах по чарам. — Невероятно.       — Ага. — Лисандр с неожиданной нежностью провёл рукой по резным узорам. — Мой предок, создавший это заклинание, был параноиком, но чертовски талантливым параноиком. — Он усмехнулся. — А ещё отсюда практически невозможно забрать книги, если ты не Лестрейндж по крови. Если кто-то попытается вынести книгу за пределы библиотеки, то сработает защитное заклинание: книга мгновенно вернётся на место, а нарушитель получит довольно болезненный магический удар.       «Чёрт», — мысленно выругался Том, но не позволил дрогнуть ни одному мускулу на лице и просто кивнул с пониманием.       Значит, вынести книги в спальню не получится, и ему придётся работать исключительно внутри библиотеки. Читать всё на месте, запоминать содержание — благо, память у него феноменальная, — или, в крайнем случае, кропотливо переписывать самые важные фрагменты о крестражах в свой блокнот.       — Мы сможем туда зайти? — спросил Том максимально осторожно и небрежно, словно это был просто праздный вопрос. — Я бы с огромным удовольствием посмотрел на вашу знаменитую коллекцию. Должно быть, там немало книг, которых нигде больше не найдёшь.       Пожалуйста.       Пожалуйста, скажи да.       — Обязательно зайдём, — пообещал Лисандр, но тут же с досадой поморщился. — Но, к сожалению, не сегодня и не завтра — нужно дождаться, когда отец уедет по делам. Он скорее удавится, чем позволит полукровке зайти в его драгоценную библиотеку.       Том едва заметно сжал челюсть. Каждый день, каждый час без доступа к библиотеке казался ему потерянным временем. Где-то за этой дверью лежали ответы, которые он искал месяцами — знания о крестражах, секреты бессмертия, ключ к вечной жизни. Ожидание раздражало, но Том не мог торопить Лисандра. Слишком настойчивый интерес мог вызвать вопросы, и тогда можно вообще остаться без доступа к библиотеке.       Он слегка улыбнулся, изображая понимание и терпение.       — Всё в полном порядке, Лисандр. Я никуда не тороплюсь. Это всего лишь библиотека — книги никуда не убегут.       — Спасибо, что понимаешь. — Лисандр выдохнул с облегчением. — Обещаю, при первой же возможности мы туда заглянем. Проведёшь там столько времени, сколько захочешь. — Он улыбнулся, проведя рукой по волосам. — Увидишь такие фолианты, от которых у тебя волосы встанут дыбом. В хорошем смысле. Ну, или в плохом! Смотря какую именно книгу откроешь.       Том тоже улыбнулся.       — С огромным нетерпением жду этого момента.       И это была чистая правда.              Ужин оказался испытанием на выдержку.       Столовая была огромной, но за длинным столом сидели только четверо: Себастиан во главе стола, Урсула справа от него, а Лисандр и Том — напротив друг друга где-то посередине бесконечно длинной столешницы. Десятки пустых стульев по обе стороны словно подчёркивали, насколько мала, разобщена и несчастна эта внешне благополучная семья.       Домовики подавали блюдо за блюдом — суп из тыквы с шафраном, жареную утку с апельсинами, овощи в прованских травах, свежий хлеб. Всё выглядело аппетитно и пахло восхитительно.       Но едва ли хоть кусочек лез Тому в горло.       Тишина в столовой была оглушающей. Всё, что можно было услышать — звон столового серебра о фарфор, шуршание накрахмаленных салфеток да монотонное тиканье огромных напольных часов в углу: тик-так, тик-так, тик-так. Себастиан размеренно резал утку на идеально ровные куски, Урсула, не поднимая глаз от тарелки, подносила ко рту крошечные кусочки овощей, а Лисандр угрюмо ковырялся вилкой в еде, явно испытывая такое же отсутствие аппетита, как и его гость.       Том старательно пытался есть — из вежливости, воспитания и чтобы не показаться необтёсанным деревенщиной, — но каждый кусок, даже самый маленький, застревал комом в горле и с трудом проталкивался вниз.       В приюте, несмотря на всё его убожество, он ел в шумной столовой, где дети постоянно кричали, смеялись, ругались матом и дрались за добавку. Работницы приюта бегали между столами, громко выговаривая тем, кто расталкивал соседей локтями или держал вилку не в той руке. Еда была отвратительной и безвкусной, но хотя бы атмосфера там была живой. Лестрейндж-холл же больше напоминал фамильный склеп, где ужинают мертвецы.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Том украдкой взглянул на Лисандра. Тот сидел, ссутулившись и уставившись в тарелку, словно надеялся, что если не поднимать глаз и не привлекать внимания, то ужин закончится быстрее.       — Мистер Риддл, — внезапно раздался голос Себастиана Лестрейнджа.       Том моментально напрягся, но виду не подал: подняв голову, он встретил пронзительный взгляд карих глаз.       — Да, сэр? — вежливо откликнулся он.       Том аккуратно положил нож и вилку на тарелку параллельно друг другу, как учили в книгах по этикету. Заметив это, мистер Лестрейндж хмыкнул.       — Как ваша учёба в Хогвартсе? — спросил он вежливым тоном. — Лисандр упоминал, что вы… способный студент.       Он сделал многозначительную паузу перед словом «способный», и Том прекрасно понял, что за ней скрывалось.       Способный для полукровки. Способный, учитывая твоё жалкое происхождение. Способный, хотя мог бы быть посредственным, но случайно оказался не совсем безнадёжным.       — Учёба идёт хорошо, сэр, — с вежливой улыбкой ответил он. — Я стараюсь показывать достойные результаты и оправдывать доверие преподавателей.       — М-м. — Себастиан кивнул и отрезал ещё кусок утки. — Это весьма похвально. Образование — чрезвычайно ценная вещь в современном магическом обществе. Особенно для тех, — он поднял глаза, — у кого нет других преимуществ.       Том на мгновение сжал челюсть, но тут же вернул чертам спокойствие. Он прекрасно понимал, в какую игру втягивает его этот чистокровный ублюдок, и не собирался подыгрывать. Том Риддл предпочитал сам диктовать правила.       — Полностью согласен с вами, сэр. Знания — это сила. Возможно, величайшая сила из всех существующих.       Больше, чем деньги.       Больше, чем происхождение.       Больше, чем твои древние корни и гербы на стенах.       — Именно так, мистер Риддл. — Себастиан поднял бокал с вином и сделал маленький глоток. — Хотя, разумеется, происхождение тоже играет немаловажную роль. Древние семьи передают мудрость и магические традиции из поколения в поколение. — Он поставил бокал обратно на стол. — Это невозможно получить только из книг и лекций, каким бы способным и прилежным студентом человек ни был.       — Отец, — предостерегающе сказал Лисандр.       — Что такое, Лисандр? — Себастиан посмотрел на сына. — Я просто веду светскую беседу с нашим гостем. Интересуюсь его успехами и обмениваюсь мнениями об образовании. Или ты полагаешь, что я не должен проявлять интерес к друзьям моего сына?       — Нет, сэр. — Лисандр стиснул зубы так сильно, что на скулах заходили желваки. — Конечно, должны.       — Вот и прекрасно, я рад, что мы понимаем друг друга. — Себастиан снова повернулся к Тому и улыбнулся — доброжелательно и совершенно фальшиво. — Скажите, мистер Риддл, чем занимаются ваши родители? Я полагаю, они чрезвычайно гордятся вашими впечатляющими успехами в Хогвартсе.       Риддл демонстративно выпрямился на стуле, расправляя плечи.       — У меня нет родителей, сэр, — сказал Том спокойно. — Моя мать умерла при родах. Мой отец бросил её, когда узнал о беременности. Я вырос в сиротском приюте для магловских детей в Лондоне.       Себастиан слегка приподнял брови, изобразив удивление, хотя Том был абсолютно уверен — тот прекрасно знал всё это ещё до того, как задал свой вопрос. Более того, именно для этого и задал.       — Ах да, разумеется, — медленно произнёс Себастиан, кивая, словно только что вспомнил. — Лисандр упоминал, как же я мог забыть? Прошу меня простить, мистер Риддл. Как ужасно неловко и бестактно с моей стороны. Не хотел бередить столь болезненные воспоминания.       Но в его голосе не было ни капли сожаления — одно лишь холодное удовлетворение. Миссис Лестрейндж продолжала молча есть, словно ничего не происходило. А вот Лисандр… Лисандр смотрел на отца с такой яростью, что Риддл удивился, как тот не вспыхнул от одного взгляда.       — Том — лучший студент на нашем курсе! — выпалил Лисандр. — Лучший! По всем предметам! Слагхорн называет его самым талантливым учеником за последние пятьдесят лет! Он капитан дуэльного клуба, в следующем году он станет старостой, и абсолютно все преподаватели считают его самым выдающимся волшебником своего поколения!       — Как чудесно, — ответил Себастиан, не глядя на сына. — Хогвартс, несомненно, может гордиться таким прилежным учеником.       — И если бы вы только знали, кто Том на самом деле и на что он способен… — начал Лисандр, уже теряя контроль, но вовремя осёкся, поймав предостерегающий взгляд Тома.       Себастиан приподнял бровь.       — Что именно я должен знать, Лисандр? — спросил он медленно, склонив голову набок. — О чём ты хотел мне поведать? Какие секреты скрывает наш талантливый гость?       — Никакие, — пробормотал Лисандр, снова уставившись в тарелку. — Просто… просто Том заслуживает уважения. Гораздо больше уважения, чем вы ему выказываете. Вот и всё, что я хотел сказать.       — Разумеется, сынок. — Себастиан кивнул с показной серьёзностью. — Любой гость в нашем доме заслуживает уважения. Я никогда не утверждал обратного. Мы Лестрейнджи, а не какие-то безродные дикари.       Он перевёл взгляд на Тома.       — Надеюсь, мистер Риддл не счёл мои невинные вопросы невежливыми или оскорбительными? Я просто хотел лучше узнать друга моего сына.       — Конечно нет, сэр, — совершенно спокойным тоном ответил Риддл. — Ваши вопросы вполне уместны. Я не вижу в них ничего оскорбительного.       Себастиан удовлетворённо кивнул и вернулся к еде, давая понять, что разговор окончен. Остаток ужина прошёл в молчании.       Когда наконец домовик убрал последние тарелки — на десерт был изысканный пирог с ягодами, который Том едва попробовал, — Урсула промокнула губы салфеткой и встала.       — Ужин окончен, — объявила она. — Можете быть свободны. Спокойной ночи, мистер Риддл. Спокойной ночи, Лисандр.       — Спокойной ночи, миссис Лестрейндж. — Том тоже встал и учтиво поклонился. — Благодарю вас за гостеприимство и прекрасный ужин. Всё было совершенно восхитительно.       Она отстранённо кивнула и вышла из столовой, Себастиан же задержался на минуту дольше.       — Сын, — позвал он. — Завтра утром мне нужно обсудить с тобой кое-какие семейные дела. Жду тебя в кабинете ровно в девять.       — Да, отец, — устало ответил Лисандр.       Себастиан кивнул Тому — формальным быстрым кивком — и тоже вышел, оставив парней одних в столовой.       — О Мерлин, — выдохнул Лисандр, откидываясь на спинку стула и закрывая лицо руками. — Я так и знал, что ужин будет кошмаром. Извини. Извини, Том.       — Всё в порядке. — Том покачал головой.       — Нет, не в порядке! — Лисандр резко убрал руки от лица, и Том увидел, что глаза его покраснели. — Отец был… Чёрт, он был невыносим. Все эти намёки, эти издевательские вопросы про родителей… Он знал, что спрашивает! Он специально… Специально унижал тебя, и я просто сидел и…       — Лисандр, успокойся, — твёрдо сказал Том. — Я привык к таким людям. Я встречал их всю свою жизнь — в приюте, на Косой аллее, даже в Хогвартсе. Твой отец не первый и, боюсь, не последний.       Лисандр вскочил со стула и начал нервно расхаживать по столовой взад-вперёд.       — Но это же чертовски несправедливо! — выплюнул он, сжимая и разжимая кулаки. — Ты знаешь больше заклинаний, чем большинство студентов седьмого курса! Ты можешь творить невербальную магию, на которую не все взрослые волшебники способны! Ты читаешь книги на латыни ради развлечения! А он… он смотрит на тебя, как на… как на…       — Как на грязь под ногтями? — спокойно подсказал Том.       — Да! — Лисандр ударил кулаком по спинке стула. — Именно так! И это отвратительно!       Том несколько секунд молча наблюдал за ним, затем поднялся из-за стола, обошёл длинную столешницу и остановился прямо перед Лисандром, преграждая ему путь.       — Позволь дать тебе совет, — сказал он ему. — Перестань принимать это близко к сердцу. Твой отец судит меня исключительно по происхождению, потому что это единственный критерий, который он понимает. — Том пожал плечами. — Пусть судит. Это его проблема, а не наша с тобой.       Лисандр посмотрел на него с восхищением.       — Как ты можешь быть таким спокойным? Я бы уже разнёс всю эту столовую к чертям.       — Потому что его мнение не имеет для меня значения, — ответил Том. — Однажды я докажу всем — и твоему отцу, и всем остальным, кто когда-либо смотрел на меня свысока, — что они ошибались. Что я гораздо больше, чем они думают. Больше, чем они вообще способны представить в своих ограниченных умах.       Лисандр несколько раз кивнул.       — Я верю в это, друг, — тихо сказал он. — Всегда верил, что так и будет.       Том с благодарностью улыбнулся, а затем кивнул в сторону выхода из столовой.       — Проводишь меня до моей комнаты? Или мне искать дорогу самому в этом лабиринте?       Лисандр хмыкнул и провёл рукой по взъерошенным волосам.       — Пошли, — сказал он, и в его глазах снова мелькнуло что-то озорное, пробивающееся сквозь усталость и обиду. — И кстати…. У меня есть идея, как скрасить этот дерьмовый вечер и вернуть нам хорошее настроение.       Том заинтересованно приподнял бровь.       — Какая идея?       — Увидишь через час, — загадочно подмигнул Лисандр. — Просто не ложись спать. Обещаю, тебе понравится.       Том лежал в кровати и пытался переварить все впечатления от этого странного дня — от долгой дороги в поезде, холодного приёма миссис Лестрейндж, от экскурсии по мрачному поместью и от унизительного ужина, — когда услышал тихое постукивание в окно.       Сначала он подумал, что это сова. Может, Абраксас решил написать — тот обещал прислать весточку после того, как вернётся с семейного отдыха в Италии. Или кто-то другой из Хогвартса? Но совы обычно стучат клювом — звонко и требовательно, — а этот звук был совершенно иным.       Поднявшись, он быстро подошёл к высокому окну и замер. За стеклом, зависнув в воздухе, сидел на метле Лисандр Лестрейндж собственной персоной. Одной рукой он небрежно держался за древко, а в другой сжимал бутылку с, судя по наклейке, огневиски. При виде Тома он расплылся в широченной, совершенно счастливой улыбке и приветливо помахал бутылкой.       Том распахнул окно, впуская прохладный ночной воздух.       — Полагаю, пользоваться дверями в этом благородном доме считается дурным тоном? — со смехом заметил он. — Или это какая-то местная традиция Лестрейнджей?       — Двери? — Лисандр фыркнул и ловко запрыгнул на широкий подоконник. — Слишком банально и скучно! К тому же наш главный домовик Кнут носит с собой блокнотик и записывает все мои ночные вылазки. «Молодой господин вернулся в три часа ночи. Молодой господин посещал южное крыло. Молодой господин пахнет огневиски».       Он театрально закатил глаза, а затем спрыгнул на пол, оставив метлу послушно парить за окном.       — Так что окно — самый безопасный путь для джентльмена с сомнительными намерениями.       — Понятно. — Том с улыбкой захлопнул окно. — А что за контрабанду ты принёс?       Он кивнул на бутылку в руке Лисандра.       — Это, мой дорогой друг, — тот торжественно поднял бутылку на уровень глаз, — семейный огневиски Лестрейнджей урожая 1900-го года. Года, когда мой дед Мордант Лестрейндж выиграл дуэль у какого-то французского виконта и забрал его поместье в Провансе, как трофей. Отец хранит эту бутылку для особых случаев. Ну, хранил. — Лисандр ухмыльнулся. — Особый случай наступил.       Том скрестил руки на груди и приподнял бровь.       — То есть ты не только проникаешь в комнаты через окна, но ещё и крадёшь алкоголь из погреба собственного отца? — уточнил он с притворной строгостью. — Как твой будущий староста, я крайне разочарован твоими манерами.       — Краду? — Лестрейндж прижал руку к сердцу с видом глубоко оскорблённого человека. — Том, я потрясён твоими обвинениями! Это не кража. Это досрочное вступление в права наследования.       — Ах, ну тогда, конечно. Это всё меняет. Мои извинения, мистер Лестрейндж.       — Извинения приняты, мистер Риддл, — довольно кивнул Лисандр. — Предлагаю отметить наше примирение.       Он скинул обувь и, запрыгнув на кровать Тома, устроился по-турецки прямо на одеяле. Следом на постель приземлилась и плитка шоколада, извлечённая им из кармана.       — После сегодняшнего ужина нам необходима доза огневиски, — заявил Лисандр, вытаскивая пробку с лёгким хлопком. Он понюхал содержимое и удовлетворённо кивнул. — Считай это лечебной терапией. Медицинским назначением по рецепту доктора Лестрейнджа.       Он похлопал ладонью по кровати рядом с собой.       — Давай, дружище, не стой столбом, садись и расскажи что-нибудь интересное.       Том колебался несколько секунд — пить украденный у мистера Лестрейнджа алкоголь посреди ночи с его сыном-бунтарем было не самой разумной идеей, — но потом махнул рукой на благоразумие и сел на кровать, прислонившись спиной к резной деревянной балке.       — Что рассказать?       — Всё, что придёт в голову! — Лисандр сделал щедрый глоток прямо из горлышка и поморщился. — Мерлин, какая крепкая вещь. Чуть язык не обжёг. — Он прокашлялся, постучав по груди кулаком. — Расскажи, как ты развлекался в своём магловском приюте, пока я тут изнывал от скуки и светских приёмов.       Он протянул бутылку Тому. Тот несколько секунд держал её в руке, разглядывая янтарную жидкость в свете камина, а затем сделал небольшой глоток.       Господи.       Жидкий огонь обжёг горло и прокатился по пищеводу раскалённой лавой. Через несколько секунд боли внутри Риддла возникло приятное тепло, разливающееся по груди.       — Из-за угрозы бомбардировок приют вывезли из Лондона в Девоншир, — начал Том, передавая бутылку обратно. — Нас разместили в заброшенном поместье, и даже эту убогую крышу над головой пришлось отрабатывать.       — Вас заставляли работать? — поражённо раскрыл глаза Лисандр. Он развернул шоколад и откусил приличный кусок. — На каникулах?!       — Верно, — с кривой ухмылкой ответил Риддл. — Меня отправили работать на ферму старого Томкинса. Каждое утро в пять часов утра мне нужно было идти в коровник. Там меня ждали двадцать семь коров, каждая со своим отвратительным характером.       — Ты… доил коров?! — Лисандр уставился на него с плохо скрываемым восторгом. — Ты, Том Риддл, будущий староста Слизерина, доил настоящих магловских коров?       — К сожалению, да. — Том поморщился от воспоминаний. — Первые три дня у меня так болели руки, что я едва держал вилку за завтраком. А одна особенно мерзкая корова по кличке Бетси каждое утро пыталась меня лягнуть. Старый Томкинс говорил, что это потому, что она чувствует во мне «городского сопляка».       Лисандр фыркнул, едва не подавившись шоколадом.       — Стой-стой-стой, это что, получается, что первая… э-э… женская грудь, до которой ты дотронулся в своей жизни, была коровьим выменем?       Том медленно опустил лицо в ладони.       — Спасибо, Лисандр, — глухо пробормотал он. — Спасибо, что сформулировал это вслух. Теперь этот факт будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.       — Всегда пожалуйста! — радостно откликнулся Лисандр, в очередной раз прикладывась к бутылке. — Для этого друзья и нужны!       Том застонал, всё ещё не поднимая лица.       — Ты ужасный человек, — сказал он. — Просто ужасный.       — Знаю, — весело согласился Лисандр. — Это тоже фамильная черта.       Они несколько мгновений посидели в тишине, потом Том поднял голову и продолжил, принимая бутылку:       — Хуже коров было только одно — тюки с сеном. Десятки тюков по сто фунтов каждый, и их нужно было таскать с поля в амбар. Вся техника ушла на нужды армии, так что приходилось обходиться руками. И никакой магии! — Том поморщился. — Билли Стаббс работал в паре со мной и всё время рассказывал о том, какие бывают облака. Кучевые, перистые, слоистые…       — Билли Стаббс? — Лисандр заинтересованно наклонил голову. — А это кто такой?       — Один крайне назойливый сирота, который решил, что мы с ним лучшие друзья. — Том закатил глаза. — Он следовал за мной по пятам всё лето. Однажды он целый час рассказывал мне про камень с дыркой, который нашёл в коровнике. Утверждал, что это талисман, который защитит нас от немецких бомб.       — Так, а я что-то не понял. — Лисандр выпрямился. — То есть у тебя в приюте есть лучший друг? А я, значит, просто так, на подхвате? Второй номер?       — Лисандр, — терпеливо повторил Том, — я не сказал, что он мой друг. Я сказал, что он так решил. Без моего ведома и участия. Более того, против моей воли.       — А, ну тогда совсем другое дело. — Лисандр довольно ухмыльнулся и откинулся на груду подушек. — А то я уж подумал, что ты меня заменил на какого-то Билли с волшебными камушками. Это было бы унизительно.       Он сделал щедрый глоток огневиски и протянул бутылку Тому.       — Я, конечно, тебе от всей души сочувствую, — добавил он с ухмылькой. — Но мне нравится этот образ: Том Риддл, покоритель Тёмных искусств и повелитель коров. Наследник Слизерина и Гроза тюков с сеном. Это нужно как-то увековечить! Попрошу Нотти написать для тебя симфонию.       — Только попробуй кому-то рассказать, и я наложу на тебя вечное проклятие фурункулов, — пригрозил Том, прищурившись.       — Как страшно, — протянул Лисандр со смехом. — Я дрожу от ужаса.       Возможно, виноват был огневиски, а может — эта дружеская атмосфера, такая контрастная после ледяного ужина внизу, но здесь, в полутёмной комнате, с бутылкой краденого алкоголя и шоколадом, Тому было на удивление легко и просто. Словно война, приют, коровы и навязчивый Билли Стаббс остались где-то далеко, в другом мире. И даже библиотека и мысли о бессмертии отошли куда-то на третий план.       Просто два подростка, ночь, алкоголь и дружеский разговор.       — Ну а ты? — спросил он, устраиваясь поудобнее. — Как ты пережил начало лета?       — О, моё лето, к сожалению, было совершенно другим. — Лисандр взмахнул руками. — Родители таскали меня на приёмы, знакомили с дочерьми своих друзей, племянницами знакомых и сёстрами коллег. Ищут для меня достойную чистокровную невесту! Желательно с приданым размером с Хогвартс и связями в Министерстве.       — Звучит не так уж ужасно, — заметил Том с усмешкой. — По крайней мере, никто не пытался тебя лягнуть, как корова Бетси.       — Не так уж ужасно? — Лисандр фыркнул и сделал ещё один глоток огневиски. — Том, я бы предпочёл корову Бетси любой из этих девиц. Все как на подбор — либо глупые и скучные, либо такие высокомерные стервы, что даже отец выглядит милашкой на их фоне.       — И ни одной достойной? — уточнил Том, принимая бутылку.       — Ни одной, — мрачно подтвердил Лисандр. — Одна вообще полчаса рассказывала мне про своих павлинов. Павлинов, Том! Кому вообще нужны павлины?       Том усмехнулся.       — Малфоям, например.       — О Мерлин, точно! — Лисандр расхохотался так громко и заразительно, что едва не свалился с кровати. Он схватился за край покрывала, чтобы удержать равновесие. — Абраксас и его чёртовы белые павлины! Может, мне познакомить его с той девушкой? Как её там… Аделаида? Или Августа? Тем для разговоров у них на годы хватит: павлины, родословные павлинов, павлиньи яйца, павлиньи перья…       Он поставил бутылку на прикроватную тумбочку и улёгся на подушки, закинув руки за голову.       — Знаешь, что самое смешное? — протянул он. — Пока ты пас коров и таскал тюки с сеном, я умирал от скуки на балах. А я бы с радостью поменялся с тобой местами. Хотя бы на день.       — Мечтай, Лестрейндж, — фыркнул Том. — Ты бы не продержался в коровнике и часа.       Они проговорили полночи — болтали обо всём и ни о чём одновременно. О Хогвартсе и уроках, о рыцарях Круглого стола и их сомнительных подвигах, о планах на ближайшие две недели и следующий учебный год. Лисандр рассказывал смешные и грустные истории из своего детства в поместье, а Том делился редкими воспоминаниями из жизни в приюте, которые раньше предпочитал держать при себе. Они спорили о лучших техниках дуэлей, обсуждали боевые заклинания и смеялись над глупостями одноклассников и странностями профессоров.       — Помнишь, как Нотт на втором курсе пытался впечатлить Пиритс? — Лисандр фыркнул, откусывая последний кусок шоколада. — И заколдовал фейерверк, который взорвался прямо в Большом зале во время обеда?       — И поджёг стол Гриффиндора, — подхватил Том с усмешкой. — Дамблдор был так зол, что даже не кричал. Просто смотрел.       — Его молчание страшнее любого крика, — содрогнулся Лисандр. — Когда он просто смотрит на тебя вот так, — он изобразил пронзительный взгляд поверх воображаемых очков, — чувствуешь себя самым последним мерзавцем в мире.       Бутылка огневиски неумолимо пустела, а шоколад давно закончился. Голова Тома приятно кружилась, и мысли текли так свободно и легко, словно кто-то проклял его разжижением мозгов.       В какой-то момент — Том уже не мог точно вспомнить логическую цепочку, приведшую к этому, — Лисандр вскочил на кровати и начал изображать раздувшегося от важности профессора Слагхорна:       — Мой дорогой, дорогой мальчик! — Он изобразил, как профессор обхватывает Тома за плечи. — Ты просто исключительный! Выдающийся! Никогда, слышишь, НИКОГДА за все мои годы преподавания я не встречал столь блистательного ученика! — Он сжал воображаемый платок и вытер несуществующий пот со лба. — Ты непременно должен прийти на мой следующий ужин и познакомиться с заместителем министра!       Том изо всех сил пытался сохранить серьёзное выражение лица, но не смог — уголки губ предательски дрогнули, затем поползли вверх, и он рассмеялся.       — Он не настолько плох, — слабо возразил Том, всё ещё улыбаясь. — И его ужины полезны для будущего: связи, знакомства, нужные люди…       — О-о-о, защищаешь своего могущественного покровителя и мецената? — Лисандр хохотнул и повалился обратно на подушки. — Ладно, ладно, признаю — Слагхорн хотя бы не смертельно нудный. В отличие от Меррисотт с её параноидальными тирадами о тёмной магии.       — Меррисотт просто видела слишком много, — заметил Том. — Войны, тёмных магов, смерти. У неё есть причины быть осторожной.       — Возможно, ты и прав, — согласился Лисандр после паузы. — Ладно, снимаю обвинения с Меррисотт.       Он повернулся на бок, удобнее устраиваясь на подушке.       — Знаешь, Том… А мне нравится вот так сидеть. Болтать с тобой о всякой ерунде.       — Да, — тихо согласился Том, чувствуя, как алкоголь делает его непривычно откровенным. — Мне тоже.       Повисла комфортная тишина. Том слушал ровное дыхание друга и даже подумал, что тот задремал под действием огневиски, но Лисандр внезапно подал голос, не меняя расслабленной позы:       — А ты когда-нибудь думал о будущем? Каким ты станешь и кем будешь лет через десять? Или двадцать?       Вопрос застал Тома врасплох. Конечно, он думал об этом. О власти, о бессмертии, о том, как Лорд Волдеморт изменит мир волшебников. Более того — он точно знал, кем будет через десять лет. Видел это так ясно, словно уже прожил эти годы.       Могущественным.       Бессмертным.       Непобедимым.       — Хочу быть значимым, — наконец ответил он. — Не просто ещё одним волшебником с хорошей работой в министерстве. Хочу быть тем, кого будут помнить. Чьё имя не затеряется в истории магии.       Лисандр приподнял голову и посмотрел на него с искренней улыбкой.       — Так и будет, Том. Я никогда в этом не сомневался. С самого первого курса, когда мы познакомились, я знал — ты не такой, как все остальные.       Он снова лёг на подушку, и улыбка медленно сползла с его лица.       — А вот я… — протянул он тише. — Честно говоря, не знаю, кем хочу быть я. Раньше думал, что просто возьму на себя семейные дела, как положено. Буду заседать в Визенгамоте, заключать выгодные сделки, поддерживать репутацию, женюсь на подходящей чистокровке, заведу детей, передам им всё это… — Он махнул рукой на комнату и поморщился. — Но теперь, глядя на отца и на то, во что превратилась наша семья… Я понимаю, что не хочу быть таким. Не хочу стать высокомерным чудовищем. Не хочу смотреть на собственных детей так, как он смотрит на меня.       Его голос дрогнул на последних словах.       — Ты и не станешь, — неожиданно для самого себя сказал Том. — Ты слишком… — Он запнулся, подбирая слово. — Человечный для этого. Ты чувствуешь, переживаешь и заботишься о людях, потому что тебе не всё равно.       Он склонил голову набок, рассматривая Лестрейнджа.       — И это не слабость, Лисандр. В твоём случае это сила, которой у твоего отца никогда не было.       Лисандр снова поднял голову и посмотрел на Тома с неприкрытым изумлением. Несколько долгих секунд он молчал, моргая, словно не верил в услышанное, а потом его лицо расплылось в широкой пьяной усмешке.       — Боже, это было так мудро и глубокомысленно, мальчик мой! — воскликнул он, снова переходя на голос Слагхорна и тыча пальцем в воздух. — Столько лет я преподаю в Хогвартсе, и никогда, слышишь, НИКОГДА не слышал столь проникновенных слов от юного волшебника! Ты просто кладезь мудрости!       — Заткнись. — Риддл пнул его ногой в бок, но на его лице всё равно возникла улыбка. — Я вообще-то пытаюсь тебя подбодрить, идиот.       Лисандр расхохотался, схватившись за бок, и сел на кровати.       — И я это ценю, дружище, правда ценю. Ты хороший друг, Том.       Когда в комнате повисла неловкая пауза, Лисандр кашлянул и хлопнул в ладони.       — А знаешь что? — энергично воскликнул он. — Мы добьёмся всего, о чём мечтаем! Ты, я, Бракс и Нотти — мы вчетвером. Непобедимая команда!       Он ткнул пальцем в сторону Тома.       — Ты станешь тем, кем хочешь быть, — великим, могущественным, значимым, легендарным, тем, кого будут помнить и изучать в учебниках. А я… — Он усмехнулся и горделиво выпрямился. — Я буду рядом, чтобы надёжно прикрывать твою спину. Мы покорим этот чёртов волшебный мир.       Том молча смотрел на Лисандра — на его открытое, горящее энтузиазмом лицо, на абсолютную искренность в глазах, на эту наивную веру в их общее блестящее будущее, — и что-то болезненно сжалось в его груди.       Вина?       Сожаление?       Горечь?       Потому что Лисандр верил, что они будут вместе, что их дружба продлится вечно, что они завоюют мир плечом к плечу. А Том… Том знал правду.       Он знал, что его путь пролегает через тьму, которая оттолкнёт даже самых преданных. Знал, что однажды ему неизбежно придётся выбирать между близкими людьми и великой целью. Между дружбой и бессмертием. Между Лисандром Лестрейнджем и Лордом Волдемортом.       И он уже знал, что выберет.       «Прости, — подумал он, глядя на счастливое лицо друга. — Прости, что не могу быть тем, кого ты заслуживаешь. Прости, что однажды предам тебя ради бессмертия».       Лисандр потянулся к почти пустой бутылке огневиски.       — За наше блестящее будущее? — предложил он, делая глоток. — За дружбу, которая переживёт любые бури? За то, что мы всегда будем вместе?       Том медленно взял бутылку и поднял её в ответ.       — За нас, — тихо согласился он и отпил.       Огневиски обжёг горло, но на этот раз боль была желанной — она отвлекала от тупой тяжести в груди и от осознания того, что он лжёт своему лучшему другу. Передав бутылку обратно, он закрыл глаза. Лисандр снова заговорил о чём-то весёлом и незначительном, и Том внимательно слушал, стараясь не думать о том, что когда-нибудь эта дружба станет очередной жертвой на алтаре величия Лорда Волдеморта.       Первая неделя пролетела так быстро, что Том почти забыл, зачем на самом деле приехал в Лестрейндж-холл.       Дни слились в единый поток — приятный, лёгкий, совершенно непохожий на жизнь в приюте или даже на учебный год в Хогвартсе. Они с Лисандром проводили вместе практически всё время, с раннего утра до поздней ночи, и Том с удивлением обнаружил, что ему это нравится.       Каждое утро начиналось с формального завтрака с родителями Лисандра. Себастиан Лестрейндж неизменно сидел во главе стола, читая «Ежедневный пророк» и изредка бросая ничего не значащие реплики поверх газеты. Урсула молча пила чай, делая вид, что гостя вообще не существует, — хотя её взгляд иногда скользил по Риддлу с таким же брезгливым выражением, с каким она могла бы смотреть на грязное пятно на дорогом ковре.       Лисандр на этих завтраках держался напряжённо, отвечая односложно на редкие вопросы отца, и старательно избегал взгляда матери.       И как только Себастиан откладывал газету или Урсула поднималась из-за стола, Лисандр хватал Тома за локоть и практически вытаскивал из столовой.       — Быстрее, — шипел он, ускоряя шаг по коридору, — пока отец не придумал для меня очередное «полезное занятие».       «Полезными занятиями», как выяснил Том, Себастиан называл всё, что могло укрепить положение семьи: встречи с нужными людьми, изучение семейных счетов, обсуждение выгодных браков или деловых союзов. Всё то, от чего Лисандр сбегал при первой возможности.       И они действительно сбегали — подальше от холодных коридоров поместья, от пристальных взглядов и молчаливого неодобрения. На берег озера, где ветер трепал траву и можно было часами сидеть на старом причале, болтая ни о чём. В заросший сад с полуразрушенной беседкой, увитой диким виноградом. В заброшенную оранжерею со сломанными стеклянными панелями, где между треснувшими плитками пробивались сорняки, а в углу всё ещё росло одичавшее лимонное дерево.       Лисандр изобретательно придумывал развлечения самого разного толка, но далеко не всем его идеям Том был безоговорочно рад.       — Давай, давай! — крикнул Лисандр, зависая в воздухе на старой метле «Чистомёт-140». Солнце било в глаза, ветер трепал его волосы, но он выглядел совершенно счастливым. — Попробуй обогнать меня на вираже! Или ты уже сдался?       Том сжал древко метлы крепче и устремился вперёд, чувствуя, как ветер свистит в ушах. Под ним была новенькая гоночная метла Лисандра — подарок родителей на прошедший день рождения. Когда они решили полетать, Лисандр тут же отдал её Тому без единого колебания, а для себя откопал в кладовке древнюю «Комету».       «Тебе она нужнее, — сказал он тогда с лёгкой усмешкой. — Я и на старой летаю как ястреб, а тебе пригодится любое преимущество».       Том хотел было возмутиться и возразить, но Лестрейндж был прав: полёты никогда не были его сильной стороной. Мётлам и квиддичу Риддл всегда предпочитал заклинания, зелья и теорию магии — всё то, что можно было контролировать логикой и знаниями, а не абсурдным балансированием на палке в воздухе.       Квиддич — это глупость. Полёты — это глупость. Вся концепция полётов на метле, по мнению Риддла, была глупостью.       Но когда Лисандр настоял, что «нельзя жить в Лестрейндж-холле и не летать на метле хотя бы раз в день», отказать ему оказалось невозможно.       И вот уже второй день подряд они носились над южным берегом озера, где старший брат Лисандра когда-то установил самодельную тренировочную трассу из старых обручей, флажков на шестах и натянутых между деревьями верёвок.       — Ты летаешь так же, как профессор Бинс ведёт урок! — крикнул Лисандр, оглядываясь через плечо с дерзкой улыбкой. — Медленно и скучно!       — Я лечу осторожно, — огрызнулся Том, отчаянно пытаясь набрать высоту и не свалиться. — Это называется инстинкт самосохранения. Слышал о таком?       — Слышал! — радостно отозвался Лисандр, выполняя какой-то немыслимый вираж на своей старой метле. — Но решил, что это скучно!       Он был впереди на добрых пару сотен футов: сидел на метле с такой лёгкостью, словно та была продолжением его тела. Она скрипела и вибрировала под ним, но он будто не замечал её недостатков, компенсируя их мастерством и контролем. Он пролетел под низко висящей веткой дуба, обогнул флажок, сделал головокружительную петлю в воздухе, а затем рассмеялся от чистого восторга.       Показушник.       Том изо всех сил пытался не отставать. Даже на превосходной метле Лисандра он летал неуверенно и неуклюже, сжимая древко так, что белели костяшки пальцев. Метла легко его слушалась — в отличие от той древней развалины, на которой он бы точно уже разбился, — но всё равно полёт не давался ему легко.       Когда-нибудь он обязательно придумает чары, с помощью которых сможет летать, как птица. И никакие метлы будут ему не нужны!       — Эй, Том! — внезапно крикнул Лисандр, притормаживая и зависая в воздухе. Судя по выражению лица, он придумал что-то такое, что Тому точно не понравится. — Смотри, чему я научился на прошлой неделе!       — Только не говори, что это что-то опасное, — пробормотал Том, но Лисандр его уже не слушал.       Он резко дёрнул метлу вверх — та послушно взмыла футов на пятьдесят, несмотря на свой почтенный возраст, — затем перевернулся вверх ногами и повис так, держась только коленями и одной рукой. Вторая была театрально откинута в сторону, словно он принимал аплодисменты невидимой публики. Метла скрипела, но пока держалась.       — Деметриус говорит, что это самоубийство, — заорал он торжествующе, — а я говорю, что это искусство!       — Это идиотизм чистой воды! — заорал в ответ Риддл, подлетая ближе. — Прекрати немедленно, эта метла скоро развалится!       — О, милый Том, — Лисандр ловко перевернулся обратно и похлопал метлу по древку, — эта старушка крепче, чем кажется! А ты просто завидуешь моему природному таланту и львиной храбрости!       — Гриффиндорской глупости, ты хотел сказать, — пробормотал Том, устало покачав головой.       Впереди показался поворот — резкий, почти под прямым углом, между двумя старыми соснами, где нужно было наклониться параллельно земле, чтобы не врезаться в стволы. Лисандр вошёл в него играючи, наклонив метлу так, что казалось, вот-вот заденет землю плечом. Пронёсся между соснами с запасом в каких-то несколько жалких дюймов с каждой стороны, и «Комета» даже не дрогнула под его уверенным управлением. Он выровнялся и обернулся с ухмылкой:       — Твоя очередь, профессор! Покажи класс! У тебя метла в сто раз лучше — так что никаких оправданий! Или признаёшь моё превосходство?       Что-то внутри Тома — гордость, упрямство или временное помутнение рассудка — взбунтовалось. Он не мог позволить Лисандру победить. Не мог позволить ему хвастаться этим до конца каникул, а потом ещё весь следующий год в Хогвартсе.       Том Риддл не проигрывал. Никому. Никогда.       Он стиснул зубы и рванул вперёд.       — Ни за что!       Пригнувшись к метле, Риддл попытался повторить манёвр Лисандра. Он набрал уже достаточно большую скорость, когда внезапно осознал, что сосны приближаются слишком быстро. Он резко дёрнул древко влево, пытаясь влететь в поворот. Метла среагировала резче, чем он ожидал: он попытался скорректировать полет, дёрнув её вправо, но вместо того, чтобы восстановить равновесие, она завертелась волчком. Мир превратился в размытое пятно зелёного и голубого.       О нет. Ты идиот, Том Риддл.       — ТОМ, ТОРМОЗИ! — донёсся отчаянный вопль Лисандра откуда-то сверху.       Том попытался затормозить, попытался выровняться, попытался сделать хоть что-то, но было слишком поздно: метла окончательно вышла из-под контроля, и через секунду он уже летел вниз, размахивая руками в отчаянной попытке ухватиться за воздух.       Том рухнул в высокую траву у берега озера — удар был настолько сильным, что разом выбил весь воздух из лёгких. Он застонал, пытаясь сделать вдох, но тело его не слушалось.       — ТОМ! — раздался испуганный голос Лисандра.       Риддл услышал свист падающей метлы, а потом и топот ног по траве. Через секунду Лисандр уже был рядом: он упал на колени так резко, что наверняка разбил их. Его белое как полотно лицо нависло над Томом.       — Мерлин милостивый, ты жив?! Ты цел?! Скажи хоть что-нибудь! Давай, процитируй мне третий закон Голпалотта или отчитай меня за идиотизм! Скажи, что я кретин! Что угодно!       Том открыл рот, пытаясь ответить, но вышел только жалкий хрип.       — Всё, всё, не двигайся. — Лисандр дрожащими руками выхватил палочку. — Сейчас проверю, сейчас… Диагностикус!       Бледно-голубое свечение окутало Тома, пробежав по телу от головы до ног.       — Никаких переломов! — выдохнул Лисандр с облегчением. — Слава всем богам. Здоровенные синяки будут, на боку, на плече, на спине, но кости целы. Ничего, что нельзя вылечить магией.       Том наконец смог вдохнуть. Судорожно и болезненно — но вдохнуть.       — Я… — прохрипел он. — В порядке… Просто… упал.       — Просто упал?! — воскликнул Лисандр. — ТЫ УПАЛ С ПЯТНАДЦАТИ ФУТОВ, ТОМ! Я думал… я думал, ты шею сломал! Или голову разбил! Или…       Он осёкся, и Том увидел, что руки друга дрожат. Лисандр сжал их в кулаки, пытаясь остановить дрожь, но это не помогало.       — И это на моей лучшей метле, — добавил Лисандр тише, очевидно пытаясь скрыть испуг за шуткой. — Представляю, что было бы, если бы я дал тебе эту старую развалину. Ты бы в первую минуту разбился.       — Эй, — тихо сказал Том, с трудом приподнимаясь на локте и морщась от боли. — Я правда в порядке, честно. Пострадало только моё самолюбие. Оно, кажется, разбилось вдребезги вместо твоей метлы.       Лисандр несколько секунд серьёзно смотрел на него — словно проверял, не врёт ли тот ради храбрости, — а потом его губы дрогнули. Он сжал их, явно пытаясь удержать себя от неуместного смеха, но это не помогло: через секунду он уже громко хохотал, держась за живот.       — Извини, извини! — выдавил он между приступами смеха. — Это совершенно не смешно, я знаю, но…       Но смех продолжался.       — Видел бы ты своё лицо, когда летел! О Мерлин милостивый, Том, ты был похож на гигантскую испуганную сову, которая внезапно забыла, как летать! — Он помахал руками, изображая на лице гиперболизированный испуг. — Вот так! И глаза такие огромные! И рот открыт!       — Невероятно рад, что развеселил тебя своим падением, — максимально сухо ответил Риддл.       Он до последнего сдерживал улыбку, пытаясь сохранить достоинство, но всё было напрасно — через мгновение он уже смеялся вместе с Лестрейнджем.       — Том Марволо Риддл, величайший волшебник своего поколения, лучший студент Хогвартса за полвека, падает с метлы, как первокурсник! — Лисандр вытер выступившие слёзы. — И это на лучшей гоночной метле на рынке! Хоть в чём-то я лучше тебя! Наконец-то!       Том посмотрел на счастливое, раскрасневшееся лицо Лисандра и, несмотря на боль и уязвлённую гордость, не смог не улыбаться.       — Наслаждайся моментом, — сказал он, горделиво поднимая подбородок. — Больше ты такого не увидишь.       — Я буду вспоминать этот благословенный день до конца своих дней, — торжественно положив руку на сердце, пообещал Лисандр. — Вот увидишь, я расскажу об этом нашим внукам, когда мы состаримся: «Детишки, соберитесь поближе, я поведаю вам историю о том, как легендарный дедуля Том шлёпнулся на землю с лучшей гоночной метлы в мире, размахивая руками, как цыплёнок».       — Нашим внукам? — Том скептически приподнял бровь.       — Ну да, нашим внукам, — подтвердил Лисандр небрежно. — Мы же лучшие друзья. Наши семьи будут дружить, и наши дети будут дружить, и наши внуки тоже будут дружить. По-моему, всё логично.       Он протянул руку Тому, чтобы помочь ему подняться.       — Хотя, честно говоря, зная тебя и твои грандиозные амбиции, ты наверняка найдёшь способ жить вечно и внуков вообще не заведёшь. Будешь слишком занят завоеванием мира или изобретением лекарства от драконьей оспы. Или станешь министром магии. Или создашь новую ветвь магии. Или ещё что-нибудь столь же невероятное.       Том на мгновение замер, глядя на протянутую руку друга. Лисандр улыбался, совершенно не подозревая, насколько близко к истине только что попала его случайная шутка.       — Возможно, — тихо сказал Том, поднимаясь с помощью Лестрейнджа. Боль в рёбрах напомнила о себе острым уколом, и он поморщился. Лисандр тут же нахмурился, и его весёлость сменилась озабоченностью.       — Эй, — позвал он Риддла серьёзным тоном. — Ты правда в порядке? Не врёшь? Потому что если тебе плохо, мы сейчас же идём в дом, и я вызову целителя. Плевать, что отец будет задавать вопросы.       Том повернулся и увидел беспокойство в глазах друга.       — Правда, — ответил он, осторожно размяв плечи, чтобы убедиться, что диагностическое заклинание не обмануло. Боль была, но терпимая. Судя по всему, он и правда ничего не сломал. — Просто синяки. Ничего серьёзного.       — Хорошо, — выдохнул Лисандр. — Потому что если бы ты серьёзно пострадал из-за моего дурацкого вызова, я бы себе этого не простил.       — Это не твоя вина, — возразил Том. — Это моя гордость виновата. И полное отсутствие здравого смысла.       Лисандр усмехнулся.       — В этом мы с тобой похожи, приятель, — сказал он, а затем оглядел берег озера и кивнул в сторону воды. — Хватит полётов на сегодня. Пошли к озеру, искупаемся. Холодная вода поможет от синяков — проверено на собственной шкуре. После того, как Деметриус сбил меня с метлы на прошлую Пасху, я полдня просидел в ледяной воде.       — Искупаемся? — Том широко открыл глаза. — А как же кельпи, что водится в вашем озере?       — О, ты про Морока? — Лисандр беззаботно взмахнул рукой. — Он появляется только на рассвете. Днём спит на дне и никого не трогает. Так что плавать сейчас совершенно безопасно.       Он сделал паузу и добавил с усмешкой:       — Наверное.       — Наверное? — переспросил Том, выгибая бровь. — Наверное?!       — Уверен на девяносто процентов, — заверил Лисандр с широкой улыбкой. Он поднял обе метлы и, подойдя к одному из деревьев, прислонил их к стволу. — Ну, может, на восемьдесят. Или семьдесят пять. В общем, точно больше пятидесяти! Пошли!       — Какая обнадёживающая статистика, — со вздохом заметил Том. — Выжить после падения с метлы, чтобы утонуть или быть съеденным кельпи. Вот уж поистине идиотская смерть великого Лорда Волдеморта.       Но Лисандр уже не слушал — он помчался к воде, сбрасывая на ходу свитер и рубашку и швыряя их в траву. Том с усмешкой покачал головой и медленно последовал за другом.       Когда он приблизился к озеру, Лисандр уже стоял у самой кромки воды, расстёгивая ремень на брюках и напевая что-то бодрое под нос.       — Давай быстрее, профессор! — крикнул он через плечо, стягивая брюки. — Что ты там делаешь? Пишешь завещание на случай встречи с Мороком?       — Обдумываю его формулировки, — откликнулся Том, подходя ближе и замедляя шаг. — Особенно пункт о том, кому достанутся мои книги.       Он остановился в паре футов от воды, глядя на тёмную гладь озера. Вблизи вода казалась непроницаемой — чернильной пеленой, под которой могло скрываться что угодно. Например, поджидающий его древний кельпи-людоед.       — Ты идёшь или будешь и дальше стоять как статуя? — Лисандр уже зашёл по щиколотку в воду и поёжился. — Холодная, зараза! Но это даже хорошо — освежает!       — Лисандр, — медленно начал Том, почесав затылок. — Я должен тебе кое-что сказать.       — Что? — Лисандр обернулся, и лицо его мгновенно стало серьёзным. — Ты же не умираешь? У тебя же нет какой-нибудь смертельной болезни, которую ты скрывал и теперь решил мне рассказать? Том, если ты проклят, я должен знать сейчас, а не когда ты уже превратишься в жабу и мне придётся тебя…       — Я не умею плавать, — выпалил Том, прежде чем Лисандр успел разогнаться до ещё более абсурдных предположений.       Лисандр моргнул.       — Что?       — Я не умею плавать, — повторил Том чуть громче. — Никогда не учился этому. В приюте не было возможности. Так что я… не умею.       Признаваться в слабости было унизительно — особенно в чём-то настолько базовом, как плаванье. Том ненавидел признавать свои недостатки. Он предпочитал скрывать их или компенсировать другими навыками. Но сейчас, стоя перед озером, в которое Лисандр явно собирался его затащить, выбора не было.       Лучше признаться, чем утонуть.       Лестрейндж несколько секунд просто стоял, переваривая информацию, потом он начал медленно выходить на берег, не сводя с Тома изумлённого взгляда, — словно тот только что признался, что не знает, как дышать.       — Ты… серьёзно? — осторожно спросил он, останавливаясь перед Томом. — Совсем не умеешь? Даже держаться на воде? Даже по-собачьи барахтаться?       — Совсем, — подтвердил Том. — Зато неплохо умею тонуть. В этом я, вероятно, весьма талантлив. Возможно, даже гениален.       Лисандр фыркнул, затем его лицо озарила широкая улыбка.       — Ну что ж, — сказал он, потирая руки. — Тогда сегодня ты научишься! Это же идеальная возможность!       — Нет, — твёрдо сказал Том. — Нет, нет и ещё раз нет. Я не думаю, что это хорошая идея.       Но лицо Лестрейнджа уже приобрело выражение, которое Том научился распознавать как предвестник очередной безумной затеи.       — Это гениальная идея! — восторженно поправил его Лисандр. — Слушай, ты не можешь прожить жизнь, не умея плавать. А что если тебя сбросят с моста? Или ты будешь плыть на лодке, и она потонет? Или ты упадёшь в Чёрное озеро, и гигантский кальмар решит с тобой познакомиться?       Он скрестил руки на груди и покачал головой с притворным разочарованием.        — Какая глупость. Великий Том Риддл боится воды? Серьёзно?       — Я не боюсь воды, — холодно возразил Том. — Просто предпочитаю не рисковать жизнью без необходимости.       — И ты не будешь рисковать, — уверил его Лисандр, положив руку ему на плечо. — Я буду рядом всё время, обещаю. Если что — вытащу. У меня отличная реакция, ты сам знаешь. Помнишь, как я поймал тебя, когда ты свалился с лестницы на первом курсе?       — Я не свалился, меня толкнули, — поправил Том. — И это был ты.       — Пф-ф, да кто помнит такую мелочь! — Лисандр махнул рукой. — Главное, что я тебя поймал!       Том неуверенно посмотрел на Лестрейнджа, взвешивая в голове все плюсы и минусы. С одной стороны он сам знал, что неумение плавать было слабостью, которую его враги могли бы использовать против него. С другой стороны… Озеро с кельпи-людоедом было, возможно, не лучшим местом для первого урока плавания.       — Хорошо, — наконец сдался Том. — Но если я утону, я вернусь призраком и буду преследовать тебя до конца твоих дней. Летать за тобой по пятам и портить все твои свидания.       — Договорились! — радостно объявил Лисандр. — Снимай рубашку и ботинки. И брюки тоже лучше сними, а то будут тянуть вниз.       Том неуверенно стянул рубашку, ботинки и носки, затем, после секундного колебания, расстегнул и брюки. Оставшись в нижнем белье, он чувствовал себя странно уязвимым.       Вода оказалась ледяной.       — Мерлин! — вырвалось у Тома, когда он ступил в озеро по щиколотку. — Она же просто ледяная!       — Привыкнешь через пару минут, — заверил Лисандр, заходя глубже. — Главное — не останавливайся. Иди за мной. Дно здесь ровное и постепенно уходит вглубь.       Том осторожно шёл следом, и с каждым шагом вода поднималась всё выше — до колен, до бёдер, до пояса. Холод пробирал до костей, и когда вода добралась до груди, он остановился, инстинктивно напрягшись. Дыхание участилось.       — Спокойно, — сказал Лисандр, оборачиваясь и поднимая руку. — Просто постой здесь. Чувствуешь дно под ногами?       — Да, — кивнул Том, стараясь дышать ровно и не думать о том, сколько воды вокруг.       — Отлично. Вода выталкивает тело на поверхность, если ты расслаблен. Паника — вот что топит людей, а не вода. Она вообще довольно дружелюбная, если с ней правильно общаться. Это как с заклинаниями — нужно понимать принцип, чтобы правильно колдовать.       И чтобы продемонстрировать свою мысль, он с лёгкостью оттолкнулся от дна и принялся плавать вокруг Тома неспешными кругами.       — Видишь? Легко!       — Легко для тех, кто умеет, — язвительно заметил Том, и Лисандр в шутку плеснул в него водой. — Эй!       Ему было невыносимо холодно, и хотелось как можно скорее закончить эту нелепую экзекуцию и вернуться на берег.       — Что дальше в твоей гениальной программе обучения?       — Будем учиться держаться на воде, — объявил Лисандр, подплывая ближе и вставая на дно рядом. — Ложись на спину, а я буду поддерживать.       Том уставился на него.       — Ты издеваешься.       — Нисколько. Это самый простой способ, доверься мне, Том. Я же пока тебя не убил, верно?       — День ещё не закончился, — мрачно заметил Том, но после секундного колебания начал очень медленно отклоняться назад.       Лисандр тут же подставил руки под его спину.       — Вот так, молодец, — подбодрил он. — Продолжай.       Холодная вода обволокла тело Тома со всех сторон. Он чувствовал ладони Лисандра под спиной — единственную опору между ним и глубиной. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и убежит на берег, оставив Тома здесь.       — Расслабься, — проговорил Лисандр мягко. — Голову откинь назад и смотри на небо. Представь, что ты лежишь на кровати.       Том попытался расслабиться, но каждый мускул был напряжён как струна. Руки сами собой сжались в кулаки.       — Том, дружище, — терпеливо сказал Лисандр, но в его голосе слышалась лёгкая усмешка, — подумай об этом логически. Ты же не боишься драться с семикурсниками в дуэльном клубе. Ты спокойно варишь сложнейшие зелья, где из-за одной ошибки может взлететь полшколы. Ты змееуст и разговариваешь с одними из самых опасных существ на планете. И ты боишься обычной воды?       — Змеи не могут меня утопить, — невозмутимо ответил Том. — У них нет такой способности, а вода — может. Следовательно, вода опаснее змей.       — Справедливо, — хохотнул Лестрейндж, и Том почувствовал, как его тело качнулось от смеха друга. — Сложно поспорить с этим аргументом. Ладно, умник, сейчас я медленно уберу руки. Не дёргайся. Просто лежи и дыши.       — Лисандр…       — Эй. — Голос Лисандра стал серьёзным. — Ты доверяешь мне?       Том выдохнул, продолжая смотреть на беззаботно плывущие в небе облака. Белые, пушистые, безопасные облака, которые не могли его утопить.       Доверял ли он Лисандру?       Это был странный вопрос. До того, как Том попал в Хогвартс, он не доверял людям в принципе, потому что доверие было слабостью и уязвимостью. Но в школе он встретил своих друзей… И они принимали Тома таким, какой он есть, не задавая вопросов и поддерживая его во всём.       — Да, — ответил он тихо. — Доверяю.       — Тогда лежи спокойно. Я здесь.       Том почувствовал, как ладони медленно отодвигаются, и мгновенно запаниковал. Тело среагировало раньше разума — руки дёрнулись, ноги забились, пытаясь нащупать дно, — и в следующую секунду вода сомкнулась над его головой, заполнив рот и нос, и хлынула в горло. Секунда дикого ужаса — он не мог дышать, он не мог кричать, — и сильные руки схватили его, рывком вытащив на поверхность.       — Дыши! — крикнул Лисандр, крепко держа Тома под мышки. — Спокойно, я тебя держу, ты в безопасности!       Том закашлялся, отчаянно выплёвывая воду и судорожно хватая ртом воздух.       — Вот дерьмо, — прохрипел он, когда смог говорить.       — Ты дёрнулся, — укоризненно сказал Лисандр. — Я же говорил — не дёргайся и не паникуй! Попробуем ещё раз?       — Ты с ума сошёл? — Том вытер лицо дрожащей рукой, всё ещё ощущая привкус озёрной воды во рту. — Я чуть не утонул! Давай вернёмся на берег, этого достаточно…       — Эй-эй, — Лисандр наклонил голову и хитро ухмыльнулся. — Погоди-ка. А я думал, ты у нас любишь вызовы и преодолевать себя, дружище. Том Риддл сдаётся после первой неудачи? Правда? Какое разочарование. И это говорит человек, который переварил три тома по древним рунам за одни каникулы.       Том тут же замер, уязвлённый до глубины души словами Лестрейнджа. Тот явно знал, куда бить, чтобы задеть его гордость.       — Ладно, — выплюнул он, чувствуя, как зубы стучат от холода и злости на самого себя. — Но не отпускай меня, пока я сам не попрошу. Сам. Слышишь?       — Слышу, слышу! — Лисандр просиял. — Вот это настрой! Давай ещё раз, и на этот раз ты точно справишься!       Они попытались снова. И ещё раз. И ещё. Том глотал воду, кашлял, ругался вполголоса, но упрямо продолжал. К пятой попытке Том уже мог продержаться на поверхности несколько секунд без поддержки, а к десятой научился ложиться на спину без помощи Лисандра.       — Прогресс! — радостно объявил Лисандр. — Видишь? Ты учишься!       — Я учусь тонуть медленнее, — поправил его Том, в очередной раз отплёвывая проглоченную воду. — Это немного другое достижение.       — Это тоже прогресс! — Лисандр расхохотался и снова плеснул в него водой. — Главное — позитивный настрой!       Они провели в воде ещё минут двадцать, пока оба не задубели от холода настолько, что кожа посинела. К концу урока Том уже мог лежать на спине почти целую минуту, пока Лисандр довольно плавал вокруг него кругами и рассказывал совершенно неприличные истории из жизни своих предков.       — Неплохо для первого раза, — одобрительно сказал Лестрейндж, когда они наконец выбрались на берег. — Завтра продолжим. Через неделю будешь плавать не хуже хогвартского кальмара.       — Поживём увидим.       Том поспешно натянул на себя брюки, пытаясь унять дрожь. Окоченевшие пальцы плохо слушались, и он никак не мог вправить ремень в петли. Наконец справившись с брюками, он посмотрел на Лисандра, который всё ещё стоял на берегу, с улыбкой за ним наблюдая.       — Спасибо за то, что не дал мне утонуть, Лисандр.       — Не за что. — Лестрейндж хмыкнул и, подхватив свой свитер с травы, кинул его Тому. — Для этого друзья и нужны — учить тебя жизненно важным вещам, о которых не пишут в твоих умных книжках. А ещё спасать от утопления, когда ты паникуешь.       Том усмехнулся и с благодарностью надел тёплый свитер Лестрейнджа — он был ему заметно великоват в плечах и пах потом и травой. Холод постепенно отступал, сменяясь приятной усталостью в мышцах.       — Знаешь, — сказал он, натягивая носки на мокрые ноги, — а ты неплохой учитель. Для безумца, который решил учить плаванию в озере с кельпи.       — Это лучший комплимент, который я от тебя слышал, Том Риддл, — торжественно ответил Лисандр, прижимая руку к сердцу. — Я растроган до глубины души и почти плачу от умиления.       — Не преувеличивай, — буркнул Том, но не мог сдержать улыбку.       Они медленно пошли обратно к поместью. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, и Том поймал себя на мысли, что, несмотря на падение с метлы и то, что чуть не утонул в озере, это был один из лучших дней в его жизни.       Унизительный в некотором роде, но один из лучших.       Следующие несколько дней они возвращались к озеру почти каждый день. Погода стояла невероятно жаркая — солнце нещадно палило с утра до вечера, превращая поместье в раскалённую печь, и единственным спасением была прохладная вода озера.       Плавать с каждым разом у Тома получалось всё лучше: он уже мог спокойно держаться на спине и даже пытался грести руками, хотя его движения всё ещё были неуклюжими — куда больше похожими на дурацкое барахтанье тонущего, чем на настоящее плавание. Но прогресс был, и Лисандр не уставал это отмечать с раздражающим энтузиазмом.       Один раз, на рассвете, когда над озером стелился густой туман, Лисандр затащил его к воде покормить Морока. Кельпи появился из утреннего тумана как призрак. Сначала он принял облик великолепного вороного жеребца с развевающейся серебристой гривой — настолько прекрасного, что хотелось подойти и погладить. Но стоило ему приблизиться к берегу, как иллюзия растаяла, явив настоящую сущность твари: водяного коня с рядами акульих зубов и белесыми глазами утопленника.       Лисандр небрежно бросил ему кусок сырого мяса, и Морок схватил его, с пугающим хрустом сомкнув разом все свои челюсти. Проглотив добычу, кельпи замер, уставившись на них пустым взглядом, от которого Том невольно отступил на шаг. Но, видимо, решив, что двое юных волшебников не стоят затраченных усилий, Морок беззвучно скользнул обратно в тёмную воду, оставив после себя лишь рябь.       — Я же говорил? — довольно сказал Лисандр, сворачивая пустой мешок. — Это совершенно безопасно.       — У Лестрейнджей понимание слова «безопасно» сильно отличается от общепринятого, — заметил Том, но внутри себя не мог не признать — зрелище было впечатляющим.       Кроме плавания, они вернулись и к полётам на мётлах. Правда, на сей раз Том был значительно осторожнее: держался на безопасной высоте, объезжал препятствия и категорически отказывался вестись на провокации и подначки Лисандра. Никаких головокружительных виражей, никаких резких снижений, никаких попыток догнать друга — просто спокойные круги над озером.       Согласился он на эти полёты только после того, как Лисандр пообещал наконец-то сесть и сделать домашнее задание по Защите от Тёмных искусств. Профессор Меррисот задала на лето написать эссе на три фута пергамента о различных типах защитных чар, и Том не собирался ждать возвращения в приют, чтобы заняться своей работой. В кои-то веки он мог писать открыто, не прячась и не боясь, что какой-нибудь магл случайно увидит перо или пергамент с магическими формулами.       Так что вечером, когда жара немного спала, они устроились в одной из уютных гостиных с видом на сад. Том принялся объяснять Лисандру разницу между различными барьерными чарами, пока тот писал, периодически жалуясь на несправедливость профессоров, которые задают такие объёмные работы на каникулы.       — Три фута пергамента, — стонал Лисандр, уткнувшись лбом в стол. — Это же издевательство!       — Это стандартный объём для пятого курса, — невозмутимо заметил Том, не отрываясь от собственного эссе. — Привыкай, на следующий год будет ещё больше.       — Не надо меня пугать, я и так на грани отчаяния. — Лисандр поднял голову и снова макнул перо в чернила. — Ладно, объясняй дальше про эти чары. Только медленно и простыми словами, как для идиота.       — Скорее для человека, который предпочитает летать на метле, а не читать учебники, — со смехом поправил Том.       — Точно, — кивнул Лисандр. — Вот именно так и объясняй.       Риддл терпеливо объяснял материал, и надо отдать Лисандру должное — когда он действительно концентрировался, то схватывал довольно быстро. Проблема была в том, чтобы удерживать его внимание дольше пяти минут.       — Нет, стой, стой. — Лисандр поднял руку, прерывая Тома на полуслове. — Ты сейчас серьёзно хочешь сказать, что «Протего Максима» и «Протего Хоррибилис» — это разные заклинания? Я всегда думал, что это одно и то же, но с разными названиями!       Том медленно поднял взгляд от своего пергамента.       — Ты думал, что они одинаковы?       — Ну да! — Лисандр развёл руками. — Они же оба начинаются на «Протего»!       — Они оба начинаются на «Протего», потому что оба являются защитными заклинаниями. — Том со вздохом помассировал переносицу. — Это как… Это как сказать, что «Экспеллиармус» и «Экспекто Патронум» — одно и то же, потому что оба начинаются на «экс».       — О! — Лисандр задумался. — Хорошая аналогия, теперь понятно. Хотя…       — Не надо, — предупредил Том.       — Я просто хочу уточнить…       — Нет.       — Но если они оба…       — Лисандр. Пиши.       Том прекрасно знал, что сейчас Лисандр попытается увести разговор в сторону, потому что писать эссе было скучно, а задавать провокационные вопросы — весело. Это была его излюбленная тактика, начиная с первого курса.       — Ладно, ладно. — Лисандр вздохнул и вернулся к пергаменту. — Так в чём всё-таки разница?       — «Протего Максима» создаёт широкий щит, который покрывает большую площадь, — терпеливо начал Том, откладывая своё эссе. Он уже смирился с тем, что своей работой займётся после того, как закончит Лестрейндж. — Но оно работает слабее против направленных атак. «Протего Хоррибилис» защищает от конкретных тёмных проклятий, но работает в ограниченном пространстве. Представь: на тебя нападают трое с разных сторон. «Протего Максима» защитит от всех троих, но может не выдержать мощного проклятия. «Протего Хоррибилис» в теории остановит даже Круциатус, но только с одного направления. Понимаешь разницу?       Лисандр задумался, и Том увидел, как в его глазах промелькнуло понимание. Вот что было хорошо в Лисандре — под всей этой наигранной небрежностью скрывался острый ум. Просто его нужно было правильно мотивировать.       — Да, теперь понимаю, — кивнул он. — Значит, надо знать оба и соображать, какое когда использовать. Замечательно. Ещё больше информации для моего и без того перегруженного мозга. Скоро я буду как ты — буду знать всё на свете и стану совершенно невыносимым.       — Я не невыносимый, — возразил Том.       — Ты? — Лисандр всплеснул руками. — Ещё как невыносим! Ты знаешь ответ на любой вопрос. Ты всегда прав — даже когда не прав, ты находишь способ доказать, что прав. А ещё ты никогда не забываешь, что говорили профессора три месяца назад на случайной лекции.       — Это называется начитанность, хорошая память и внимательность, Лисандр, — Том почувствовал, что начинает улыбаться. — Навыки, которые можно развить упражнениями и практикой.       Он подтолкнул пергамент обратно к другу.       — А теперь пиши: «Основное различие между щитовыми чарами заключается в их специализации и области применения…»       — Тебе точно надо преподавать в Хогвартсе, — фыркнул Лисандр, послушно выводя буквы на пергаменте. — Ты объясняешь лучше, чем половина наших профессоров. Меррисот бы точно…       Он резко осёкся, заметив движение в дверном проёме. Том тоже обернулся.       Себастиан Лестрейндж стоял на пороге гостиной, опершись плечом о дверной косяк, и молча наблюдал за ними. По выражению его лица, совершенно нейтральному, было невозможно понять, сколько времени он там простоял и сколько из их разговора услышал.       — Отец. — Лисандр резко выпрямился на стуле. — Мы… делаем домашнее задание.       — Вижу. — Себастиан неспешно оттолкнулся от дверного косяка и вошёл в комнату.       Том невольно напрягся, наблюдая, как глава семейства Лестрейндж приближается к их столу. Себастиан окинул взглядом раскрытые учебники и исписанные пергаменты.       — Эссе по Защите от Тёмных искусств? — уточнил он, останавливаясь у края стола.       — Да, сэр, — быстро ответил Лисандр. — Профессор Меррисот задала написать три фута пергамента на каникулы. О различных типах защитных чар и их практическом применении.       Себастиан протянул руку и взял один из пергаментов — тот, над которым Лисандр работал последние полчаса. Неторопливо пробежал взглядом по строчкам, и Том заметил, как его друг сглотнул и поёжился.       Повисла тягучая тишина. Том слышал тиканье часов на каминной полке, далёкое пение птиц в саду за окном и мерное дыхание Лисандра.       Тёмные брови мистера Лестрейнджа едва заметно приподнялись.       — Хорошо написано, — произнёс он сдержанно. — Логично и последовательно. Даже почерк относительно разборчивый, что для тебя, Лисандр, большая редкость.       Он перевёл взгляд на Тома, затем обратно на Лисандра.       — Вижу, общение с мистером Риддлом оказывает на тебя благотворное влияние, — добавил Себастиан, возвращая пергамент на стол. — Весьма отрадно наблюдать такую перемену. Возможно, следующий учебный год принесёт более достойные результаты, чем предыдущие.       Лисандр несколько раз моргнул, явно не веря в услышанное. Том видел изумление на его лице, словно отец только что заговорил с ним на иностранном языке.       — Спасибо, отец, — выдавил он. — Я… я постараюсь. Буду стараться.       — Продолжайте в том же духе. — Себастиан одёрнул манжеты рубашки. — Было бы желательно, чтобы подобное прилежание и старательность стали нормой твоего поведения, а не исключением из правил.       Он повернулся к двери.       — Ужин будет подан в семь часов. Не опаздывайте.       С этими словами он коротко кивнул Тому и вышел из комнаты. Когда шум его шагов стих в коридоре, Лисандр шумно выдохнул, словно всё это время задерживал дыхание.       — Это было… невероятно странно, — тихо сказал он. — Отец меня похвалил. Реально похвалил, а не сказал что-то вроде «хотя бы не полный провал» или «для тебя сойдёт».       Он покачал головой, всё ещё не веря.       — Не помню, когда такое было в последний раз. Наверное, два года назад, когда случилась та история с Веспер.       Он замолчал, невидящим взглядом глядя на пергамент перед собой. Том знал лишь общие факты о том, что произошло тогда, — интрижка со взрослой замужней женщиной, скандал, смерть её мужа при весьма сомнительных обстоятельствах. Лисандр упоминал об этом вскользь один или два раза за всё время их дружбы, и Том никогда не настаивал на подробностях. Он рано понял особенность их отношений: Лисандр всегда был готов выслушать проблемы Тома и предложить помощь, но сам предпочитал не делиться тем, что по-настоящему его беспокоило. Он всегда прятал боль за шутками и показной беззаботностью, и Том научился уважать эти границы. У каждого были свои секреты и свои больные места, к которым нельзя было прикасаться. А ещё Риддл знал, что истинная власть заключалась не в знании чужих тайн, а в умении дать понять, что ты можешь их раскрыть, но сознательно выбираешь не делать этого. Именно это создавало доверие. А доверие было гораздо полезнее, чем просто знание чужих слабостей.       Том промолчал, давая Лисандру время собраться с мыслями.       — Ладно, хватит сентиментальностей, — встряхнув головой, решительно сказал Лестрейндж через несколько мгновений. Он макнул перо в чернила. — Давай закончим с этим проклятым эссе, пока я не передумал работать.       Том кивнул, и они вернулись к работе.              На пятый день Лисандр затащил Тома в деревню.       Это была обычная магловская деревушка в часе ходьбы от поместья — десяток домов вдоль единственной улицы, маленькая церковь, крошечная лавка и паб «Золотой лев» с выцветшей вывеской, на которой геральдический лев больше напоминал облезлого кота.       — Лучший паб в радиусе пятидесяти миль, — объявил Лисандр, толкая тяжёлую дубовую дверь. — Эль здесь отменный, а хозяин не задаёт лишних вопросов. Идеальное место.       — А огневиски из погребов твоего отца уже недостаточно хорош? — Том скептически покачал головой, останавливаясь на пороге.       — Это совершенно другое! Огневиски дома — это всё равно что сидеть в музее и смотреть на дорогие картины. А здесь… — Он развёл руки в стороны, обводя взглядом паб. — Здесь настоящая жизнь! Обычные люди, обычное пиво, никаких церемоний и правил этикета. Никто не будет смотреть, правильно ли ты держишь бокал. Можешь даже локти на стол поставить, и никто не умрёт от ужаса!       Том усмехнулся и последовал за другом внутрь.       Паб оказался именно таким, каким и должен был быть обычный английский паб — внутри было темно, пахло пивом, табаком и жареным луком. За стойкой возился пожилой мужчина с седыми бакенбардами, которые спускались почти до подбородка. Он полировал стеклянную кружку тряпкой сомнительной чистоты и напевал что-то себе под нос.       В дальнем углу у маленького окна несколько фермеров азартно играли в дартс, громко споря о чём-то на йоркширском диалекте, — настолько густом, что Том скорее догадывался, чем понимал, что они говорили. Один из них, краснолицый и с животом, выпирающим из-под жилета, швырнул дротик, промахнулся мимо мишени и попал в деревянную панель стены, что вызвало взрыв смеха у его товарищей.       — Эй, Берти! — заорал один из них. — Ты целишься в стену или в мишень?!       — Стена больше, и шансов больше! — огрызнулся Берти, безуспешно пытаясь подцепить со стола очередную кружку.       За другим столиком, ближе к камину, двое мужчин средних лет играли в домино, изредка перебрасываясь ругательствами и отпивая из высоких кружек янтарный напиток.       Том не был уверен, почему Лестрейндж притащил его именно в этот паб. Он вырос среди маглов, провёл с ними одиннадцать лет своей жизни, прежде чем узнал о магии, и с тех пор делал всё возможное, чтобы дистанцироваться от жалкой обыденности этого мира. А Лисандр, чистокровный волшебник из древнейшей знатной семьи, выросший в мире магии, почему-то находил очарование в этом месте.       Иногда Том ловил себя на мысли, что люди странные. Лисандр был особенно странным.       — О, молодой сквайр! — Раздумья Тома прервал громкий голос хозяина. Тот поднял голову от кружки, которую начищал, и широко ухмыльнулся, обнажив ряд неровных зубов. — Опять к нам пожаловали? И не один в этот раз!       Его любопытный взгляд переместился на Тома, изучая того с ног до головы.       — Приятно видеть, что у вас наконец появились друзья, молодой господин, — добавил он, хитро подмигивая. — А то всё время один да один, думал уж, совсем отшельником станете. Или того хуже — поэтом. У нас тут был один поэт в прошлом году, всё про луну да звёзды бубнил. Жена его в итоге к фермеру сбежала. Говорит, хоть тот не умеет читать, зато корову подоить может и крышу починить.       Игроки в дартс рассмеялись. Они, видимо, слышали эту историю не раз.       — Здравствуйте, мистер Барлоу, — вежливо ответил Лисандр, направляясь к свободному столику у камина и жестом приглашая Тома следовать за собой. — Два эля из бочки, пожалуйста. Свежего, если есть.       — Хо! Всё у меня свежее, юный господин, не извольте волноваться, — добродушно хмыкнул Барлоу, уже поворачиваясь к рядам потемневших от времени бочек. — Только вчера вот новенькую откупорил.       Том сел напротив Лисандра на шаткий деревянный стул и огляделся. Всё здесь было совершенно обычным — никакой магии, никаких парящих в воздухе кружек, самозажигающихся свечей, портретов, которые двигаются и разговаривают. Просто старый магловский паб, каких можно было найти тысячи по всей Англии.       — Судя по тому, как тебя встретил хозяин, — тихо заметил Том, наклоняясь через стол, чтобы его не услышали за соседними столиками, — ты здесь частый гость.       — Захожу время от времени. — Лисандр пожал плечами, устраиваясь поудобнее на своём стуле и вытягивая ноги под столом. — Когда дома становится совсем нестерпимо. — Он оглянулся на играющих в дартс мужчин. — Здесь всем плевать, кто я такой, лишь бы платил за выпивку и не сильно мешал окружающим наслаждаться своим пивом.       — Твой отец знает, что ты ходишь в магловские пабы? — спросил Том, хотя уже знал ответ.       — Мерлин упаси! — Лисандр поднял руки, и глаза его расширились. — Он бы устроил целое представление с проклятиями и лекциями о чистоте крови. Лестрейнджи не общаются с маглами. Мы можем им приказывать, можем их использовать, но сидеть с ними за одним столом? — Он фыркнул. — Это ниже нашего достоинства. Это почти так же плохо, как жениться на полукровке.       Мистер Барлоу вышел из-за стойки, неся два высоких запотевших бокала с янтарным элем. Пена медленно стекала по стенкам, оставляя на стекле белые следы.       — Вот, мальчики, свеженькое, только что из бочки. — Он поставил бокалы на стол. — Лучший эль в Йоркшире! Секрет в том, чтобы добавить…       — Мистер Барлоу! — заорал один из игроков в дартс. — Тут Берти утверждает, что попадание в стену считается за очко!       — Не считается! — рявкнул Барлоу через плечо. — Сколько раз повторять, идиоты! Только мишень считается! Мишень! Круглая штука с цифрами!       Он страдальчески покачал головой и снова посмотрел на Лестрейнджа и Риддла.        — Только смотрите не нажритесь, а? — строго сказал он, посмотрев на своих юных клиентов. — Вам ещё до дому топать, не хочу потом слышать, что вы в канаву свалились или на рогатого быка старика Диксона наткнулись. Эта тварь характер имеет паскудный. Прошлым летом вон почтальона на дерево загнал.       — Не волнуйтесь, мистер Барлоу. — Лисандр одарил его сияющей улыбкой. — Мы образец благоразумия и трезвости.       — Ага, щас, — скептически хмыкнул хозяин. — В прошлый раз ты мне ровно то же самое говорил, а потом целый час на скамейке проваландался, пока голова не прояснилась. Думал, вас с Джонни Харгривзом на тележке вести придётся.       Он ушёл, бормоча что-то про безответственную молодёжь, а Лисандр виновато усмехнулся и почесал затылок.       — Это было всего один раз, — сказал он оправдывающимся тоном, когда Том выразительно на него посмотрел. — И эль тогда был значительно крепче обычного. Какой-то особенный сорт. Барлоу сказал, что варил его специально к ярмарке. Джонни Харгривз вообще под стол грохнулся, я ещё держался.       — Какое утешение, — заметил Том.       — Я считаю это победой, — невозмутимо ответил Лисандр и поднял свой стакан. — За разумное употребление и хороший эль.       Том усмехнулся и поднял свой стакан в ответ. Они чокнулись — глухой стук стекла о стекло, — и Том осторожно отпил и поморщился от непривычного вкуса. Эль был тёплым — комнатной температуры, как пили в этих краях маглы, — горьковатым, с сильным привкусом солода и травы. Не то чтобы Риддл был экспертом в подобных напитках, но вкус был интересным.       — Неплохо, — признал Том после второго глотка. — Непривычно, но вполне сносно.       — Говорил же, — довольно хмыкнул Лисандр. — Маглы в некоторых вещах разбираются получше волшебников. Хороший эль, крепкий сидр, виски с торфяным привкусом… — Он мечтательно прикрыл глаза. — У них нет магии, чтобы ускорить процессы брожения или улучшить вкус заклинаниями. Зато есть время и терпение, чтобы довести самые простые вещи до настоящего совершенства.       Он замолчал, отпивая эль крупными глотками, и Том заметил, как напряжение постепенно уходит с его лица — здесь, в этом пропахшем пивом и табаком пабе, Лисандр выглядел более расслабленным, чем за всё время в поместье.       Внезапно Лестрейндж усмехнулся и кивнул куда-то за плечо Тома.       — Видишь тех двух девушек у стойки?       Том почувствовал приближение катастрофы ещё до того, как обернулся. Это был тот особый тон Лисандра — беззаботный и полный решимости сделать что-то совершенно идиотское.       Он неохотно обернулся. У стойки и правда стояли две молодые женщины: одна высокая блондинка в летнем платье с цветочным узором, другая — невысокая шатенка в простой юбке и блузке. Обеим было явно за двадцать, и они смеялись над чем-то, что, размахивая тряпкой, рассказывал им мистер Барлоу.       — Вижу, — ответил Том, поворачиваясь обратно.       — Симпатичные, правда? — Лисандр наклонился вперёд, понизив голос. — Может, подойдём, познакомимся? Скажем что-нибудь остроумное и очаровательное?       Том поставил стакан на стол и посмотрел на друга выразительным взглядом.       — Нет.       — Да ладно тебе!       — Нет.       — Ты даже не выслушал мой план!       — Потому что я уже знаю твой план, и он ужасен. — Том посмотрел на него с выражением человека, объясняющего математику особенно тупому троллю. — Ты подойдёшь, скажешь что-то, что тебе кажется остроумным и очаровательным, они посмотрят на тебя как на ребёнка, который заблудился по пути к маме, и ты вернёшься сюда с уязвлённым самолюбием. Я сэкономлю нам обоим время, сказав «нет» прямо сейчас.       — Ты недооцениваешь моё обаяние. — Лисандр выпрямился на стуле. — У меня очень много обаяния. Целые тонны обаяния.       — У тебя много самоуверенности, — поправил его Том с улыбкой. — Это не одно и то же.       — Это не первые женщины, с которыми я знакомлюсь, Том. — Лисандр состроил оскорблённую рожицу. — Так что не будь занудой! Мы молодые, полные сил и обаяния джентльмены. Почему бы не скрасить этим дамам скучный вечер в глухой деревне? Может, они умирают от тоски! Может, они молятся, чтобы хоть кто-то с ними поговорил!       — Лисандр, — вздохнул Том, — им на вид лет по двадцать пять. Нам — пятнадцать.       — Почти шестнадцать! — возразил Лисандр. — К тому же я выгляжу старше. И ты со своим хмурым видом тоже, кстати. Давно выглядишь как профессор, которого глубоко разочаровала жизнь. А это добавляет лет пять к внешности!       — Благодарю за комплимент. — Том прижал руку к сердцу. — Но мой ответ всё ещё «нет».       — Да ладно, Том. — Лисандр уже поднялся со стула, одёргивая рубашку и выпрямляя плечи. Он взъерошил волосы, пытаясь придать им беспорядок. — Где твоё чувство приключений? Где твои слизеринские амбиции?       Он внимательно посмотрел на Тома.       — В худшем случае нам откажут, и мы вернёмся сюда допивать эль в гордом одиночестве. Что мы теряем?       Том вздохнул.       — Остатки самоуважения? Достоинства? Здравого смысла?       — У меня всего этого и так никогда не было, — беззаботно бросил Лисандр, уже направляясь к стойке. — Можешь спросить у отца, он с превеликим удовольствием подтвердит.       Том секунду колебался, глядя в свой стакан с элем и обдумывая варианты. Он мог остаться сидеть здесь, как разумный человек, и просто наблюдать за неминуемой катастрофой со стороны.       Или…       Проклятье.       Он вздохнул, сделал глоток из стакана и поднялся.       Это определённо будет провал. Катастрофа. Полный разгром.       Но, как ни странно, ему было любопытно увидеть, в какой именно момент всё пойдёт наперекосяк и насколько изобретательным окажется Лисандр в своих попытках.       Его друг уже стоял у стойки в паре футов от девушек, явно собираясь с духом и репетируя в уме первую фразу. Том пристроился чуть поодаль, скрестив руки на груди и приготовившись к представлению.       — Добрый день, милые леди, — начал Лисандр с обаятельной улыбкой, которая всегда мастерски срабатывала на однокурсницах. — Замечательная погода сегодня выдалась, не находите?       Блондинка обернулась, окинула его быстрым оценивающим взглядом — от растрёпанных каштановых волос до начищенных ботинок — и красноречиво приподняла бровь.       — Погода? — переспросила она с нескрываемым весельем. — Серьёзно? Ты действительно начинаешь знакомство с разговора о погоде?       Том прикрыл лицо рукой. Боже.       — Э-э… — Лисандр на долю секунды растерялся, но быстро взял себя в руки. На его лице снова расцвела уверенная улыбка. — Хорошо, тогда начну по-другому. Вы настолько прекрасны, что я просто не смог пройти мимо, не познакомившись с вами.       Шатенка прыснула, едва не подавившись своим элем.       — Господи Иисусе, Нелли, да они же дети! — Она повернулась к Лисандру с улыбкой. — Очень симпатичные дети, надо признать. Особенно твой угрюмый друг, что прячется сзади. — Она кивнула на Тома. — Но всё же вы ещё совсем дети. Сколько вам лет, мальчики? Четырнадцать? Пятнадцать?       — Почти шестнадцать, — с оскорблённым достоинством ответил Лисандр, выпрямляя спину ещё больше и пытаясь прибавить себе роста. — И мы определённо не дети.       — Конечно нет, дорогие, — согласилась блондинка Нелли покровительственным тоном, едва сдерживая улыбку. Она посмотрела на Тома, потом на Лисандра, и качнула головой с чем-то вроде сожаления. — Вы просто очаровательны, честное слово. И через годика три-четыре, не сомневаюсь, будете разбивать девичьи сердца направо и налево. Но нам с Сибил по двадцать три. Это восемь лет разницы. Целая пропасть в вашем возрасте.       — Возраст — всего лишь цифра, — не сдавался Лисандр, и в его упрямстве было что-то почти героическое. — У меня уже были…       — Может и так, милый, — перебила его Сибил, шатенка, с ехидной улыбкой. — Возвращайтесь лет через пять-семь, когда подрастёте и хотя бы усы начнут пробиваться. Тогда и поговорим о погоде.       — Но я…       — Удачи вам, мальчики. — Нэлли взяла свою подругу под руку. — Вы милые, серьезно. Но нам правда пора. Приятного вечера!       Они направились к своему столику, а Лисандр остался стоять у стойки с таким выражением на лице, словно его огрели по голове чем-то тяжёлым. Том подошёл ближе, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное выражение лица.       — Только давай без «я же говорил».       — Я же говорил, — немедленно ответил Том.       — Заткнись, — пробормотал Лисандр, разворачиваясь и направляясь обратно к их столику. — Они просто не оценили моё обаяние.       — Конечно. Дело точно в них. — Том сел напротив, уже не скрывая усмешки. — А не в том, что ты начал разговор с фразы про погоду.       — Это классическое начало разговора!       — Ага, классическое для тех, кто лично присутствовал на коронации королевы Виктории.       Лисандр запустил в него скомканной салфеткой, но промахнулся и та печально упала на пол.       — Ещё и меткость подкачала, — добавил Том. — Тяжёлый день для Лисандра Лестрейнджа.       — Я тебя ненавижу, — пробормотал тот со смехом. — Ты худший друг на свете.       — Лучший, — поправил Том, поднимая стакан. — Тот, кто всегда говорит тебе правду. Даже ту, которая тебе не понравится.       — Ладно, умник. — Лисандр скрестил руки на груди. — Раз ты такой эксперт по общению с прекрасным полом, может, в следующий раз ты попробуешь? Посмотрим, как у великого Тома Риддла получится очаровывать девушек.       — Я даже пытаться не буду, — спокойно ответил Том, отпивая эль. — В отличие от тебя, я трезво оцениваю свои силы.       Лисандр на несколько секунд задумался, разглядывая друга с нескрываемым любопытством. Том почувствовал, как внезапно что-то изменилось — Лисандр перестал дурачиться и вдруг стал серьёзным.       — Нет уж, скажи мне, Том, — сказал он, наклоняясь вперёд и сцепливая руки на столе. — Чисто гипотетически. Если бы ты был на моём месте, как бы ты подошёл к тем девушкам? Что бы сказал?       Том поставил стакан на стол и посмотрел на Лисандра с искренним недоумением.       — Ничего. Я бы не подходил вообще.       — Это нечестно! — тут же запротестовал Лисандр, вскидывая руки. — Ты уклоняешься от ответа! Давай, представь, что тебе нужно подойти. Что это вопрос жизни и смерти. Или хотя бы вопрос сохранения чести нашего факультета. Представь, что гриффиндорцы смеются над Слизерином, и только ты можешь восстановить нашу репутацию, познакомившись с этими девушками! Как бы ты это сделал?       Том устало провёл рукой по векам. Этот разговор становился всё более абсурдным с каждой секундой.       — Лисандр, зачем бы мне это могло понадобиться? Какой в этом смысл? Если бы честь Слизерина зависела от моей способности знакомиться с незнакомыми женщинами в пабе, я бы серьёзно задумался о ценностях нашего факультета.       — Какой смысл?! — Он вытаращил глаза так широко, словно Том только что заявил, что земля плоская, а квиддич — пустая трата времени. — Ну… они же симпатичные? Явно интересные личности? С ними можно поговорить, провести время вместе, может быть, даже…       Он многозначительно поиграл бровями, и Том почувствовал непреодолимое желание опустить голову на стол и больше никогда не поднимать.       Мерлин милостивый.       — Это потеря времени, Лисандр, — ответил Том, махнув рукой. — Времени, которое я мог бы потратить на изучение новых заклинаний. Или на чтение книг, которые я ещё не прочитал, а таких очень много. Или на совершенствование дуэльной техники. Или на практику невербальной магии. Или на сотню других вещей, которые действительно важны и имеют практическую ценность для моего будущего.       Лисандр едва не застонал.       — Том, дружище, — медленно проговорил он, — ты же понимаешь, что человеческая жизнь — это не только магия и книги?       — Человеческая жизнь — это именно магия и книги, — невозмутимо ответил Том. — Всё остальное — отвлекающие факторы.       Том действительно так считал. Он наблюдал за своими одноклассниками, за их романами и расставаниями, за драмами и истериками, за тем, как они тратили часы, обсуждая, кто кому нравится и кто на кого смотрел во время обеда. И всё это казалось ему невероятно бессмысленным. Пустой тратой драгоценного времени, которое можно было использовать для чего-то действительно важного.       У Лорда Волдеморта были цели, и романтические увлечения не входили в список приоритетов.       Никогда не входили. И никогда не войдут.       — Мерлин и все его священные носки! — Лисандр провёл рукой по лицу. — Том Марволо Риддл, ты безнадёжен.       — Я практичен и рационален, — поправил Том без тени смущения.       — Ты смертельно скучен.       Том приподнял бровь.       — Скучен? — повторил он с едва уловимой иронией в голосе. — Я капитан дуэльного клуба, где регулярно побеждаю студентов на два-три курса старше. Со следующего года я стану старостой Слизерина. Я лучший студент на всём нашем курсе по абсолютно всем предметам без единого исключения, включая совершенно идиотские Прорицания. — Он замолчал, оценивающе глядя на Лисандра. — И после всего этого ты считаешь меня скучным?       — В романтическом плане — да, абсолютно! — не сдавался Лисандр. Он энергично махнул рукой в сторону столика с девушками, которые всё ещё поглядывали в их сторону и хихикали. — Серьёзно, Том, ответь честно: когда ты в последний раз хоть с кем-то флиртовал? Хоть немножко, хоть самую малость? Только давай сразу договоримся — Бетси из коровника за девушку не считается.       — Никогда, — ответил Том, закатывая глаза на подколку друга. — Я уже объяснил тебе — это пустая трата времени.       — Это не трата времени, это… — Лисандр запнулся и покачал головой. — Это часть взросления, Том! Это жизненный опыт! Это…       — Ненужная драма, которая отвлекает от действительно важных вещей, — закончил за него Том. — И создаёт эмоциональные связи, которые потом мешают принимать рациональные решения.       Лисандр застонал и стукнулся лбом о стол.       — Я не верю, что мы с тобой друзья, — пробормотал он в столешницу, не поднимая головы. — Мы настолько разные, что это даже удивительно. Как мы вообще находим общий язык?       — Как известно, противоположности притягиваются, — философски заметил Том, с лёгкой усмешкой наблюдая за драматичным представлением друга.       Лисандр медленно поднял голову, и на лице его появилось хитрое выражение.       — Ладно, хорошо, — сказал он, выпрямляясь. — Давай тогда поразмышляем на другую тему. Чисто теоретически, прямо как ты обожаешь! Представь, что тебе вдруг, по какой-то невероятной причине понадобилась… Ну, скажем так, спутница жизни. — Он сделал многозначительную паузу. — Какой была бы идеальная кандидатка?       Том с подозрением посмотрел на Лестрейнджа.       — Зачем тебе это знать?       — Любопытство. — Лисандр пожал плечами с невинной улыбкой. — Просто интересно, какие у идеального Тома Риддла стандарты. Наверняка безумно высокие и совершенно недостижимые для простых смертных.       Том вздохнул, понимая, что Лисандр не отстанет, пока не получит ответ. Это была одна из тех ситуаций, когда проще было сдаться, чем продолжать сопротивляться.       — Прекрасно, — ответил он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Давай обсудим это чисто теоретически. Если бы такой человек существовал, то… — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Во-первых, мне важен интеллект. Это должен быть по-настоящему умный человек, способный поддержать разговор о сложных вещах и понимать абстрактные концепции.       Том на мгновение представил, каково это — говорить с кем-то, кто действительно понимает магию: не боится сложных идей, способен спорить, возражать и подкидывать ему новые мысли. Да, это было бы интересным опытом. Не то чтобы он нуждался в таком человеке, но его существование рядом точно не оказалось бы бесполезным.       — Разумное начало, — кивнул Лисандр, заинтересованно подавшись вперёд. — Логично и предсказуемо. Продолжай.       — Во-вторых, амбиции, — продолжил Том. — Она должна хотеть чего-то большего, чем просто выйти за меня замуж и родить детей.       Он поморщился от одной мысли об этом. Конечно же, девушки в Хогвартсе всегда смотрели на него с интересом, видя, в основном, выгодную партию. Он был умён, талантлив и с хорошими перспективами — идеальный кандидат в мужья для кого-то, кто хочет стабильности и респектабельности. Но Тому же все эти полные надежды взгляды, эти попытки случайно оказаться рядом в коридоре, эти записки, передаваемые через друзей всегда казались откровенно жалкими.       — Мне нравятся амбициозные люди, — продолжил он. — Я ценю стремление к власти, к знаниям, к общественному признанию. Когда у человека есть собственная цель в жизни и готовность идти к ней, несмотря ни на что.       — Ага, понял. — Лисандр кивнул с понимающей улыбкой. — Весьма в твоём духе. Никакой скучной домохозяйки, которая печёт пироги и ждёт, когда муж вернётся с работы. Что ещё?       — В-третьих, независимость. — Том задумался, делая глоток эля. — Она не должна быть навязчивой. Постоянно требовать внимания, закатывать истерики и драматизировать по каждому незначительному поводу, устраивать сцены ревности из-за того, что я провёл вечер в библиотеке вместо прогулки. Моя гипотетическая девушка должна понимать и уважать то, что у меня есть свои дела и свои приоритеты.       — Другими словами, — Лисандр не удержался от ехидной усмешки, — чтобы не мешала твоим бесконечным занятиям магией и не отвлекала от чтения древних манускриптов до четырёх утра.       — По существу — да, именно так, — согласился Том без тени смущения. — Не вижу причин это отрицать или стыдиться.       — Продолжай, мой дорогой друг. — Лисандр сделал приглашающий жест рукой, явно наслаждаясь разговором. — Чем дальше, тем это становится увлекательнее. Я уже жалею, что не взял с собой перо и пергамент для записей. Мог бы продавать эту информацию девушкам в Хогвартсе.       Том проигнорировал сарказм и продолжил, слегка прищурившись, будто рассматривал на дне стакана что-то интересное:       — В-четвёртых — сила характера. Внутренний стержень. — Он сделал ещё глоток из стакана. — Мне нравится, когда человек умеет спорить со мной, отстаивать своё мнение, даже если оно полностью противоположно моему. — Его губы тронула улыбка. — Только не из упрямства или желания перечить, а из настоящих убеждений.       Он замолчал, задумчиво покрутив в руках стакан, а потом небрежно добавил то, в чём не был готов признаться самому себе, но отчего-то решил рассказать Лисандру:       — И ещё. — Он облизнул губы. — Идеально, если бы она тоже была змееустом.       Лисандр моргнул, явно не ожидая такого поворота событий.       — Змееустом? — переспросил он. — Ты серьёзно? Это одно из твоих условий?       — Это невероятно редкий дар, — Том пожал плечами, пытаясь придать голосу безразличие, но всё же не смог полностью скрыть что-то в интонации. Гордость? Тоску? Он сам не был уверен. — Знак магической силы, связи с древней магией. Было бы… интересно разделить это с кем-то. Иметь что-то общее и уникальное, что никто другой не способен понять.       Он сжал губы.       — Большинство людей боятся змей или считают их отвратительными тварями. Но другой змееуст понимал бы. Видел бы в них то же, что и я.       — Том, — медленно сказал Лисандр, — ты вообще понимаешь, что змееустов в Британии можно буквально по пальцам одной руки пересчитать? Может, ты вообще единственный на всю страну, если не на весь мир? Я никогда не слышал ни о ком другом.       — Именно поэтому я и сказал «идеально», а не «обязательно», — ответил Том спокойно. — Я отдаю себе отчёт в реальности ситуации.       — Так-так-так. — Лисандр прищурился, и на его лице появилось озарение. — Давай подведём промежуточные итоги того, что ты только что описал.       Он демонстративно начал загибать пальцы на руке, перечисляя:       — Она должна быть умной, амбициозной, независимой, сильной духом, и — вишенка на торте — змееустом. — Он покачал головой с недоверием. — Том, милый мой друг, ты хоть понимаешь, что описываешь самого себя?       Том нахмурился.       — Нет, я совершенно не понимаю, о чём ты говоришь, — возразил он с лёгким раздражением. — Это абсурдное обобщение.       — Да ты буквально перечисляешь свои собственные качества! — Лисандр расхохотался так громко, что несколько посетителей обернулись, а мистер Барлоу недовольно покосился в их сторону. — О Мерлин, это же просто гениально! Ты хочешь встречаться с женской версией самого себя! С Томазиной Риддл в юбке и с длинными волосами!       Он вытер выступившие от смеха слёзы рукавом.       — Представляю, как вы сидите вдвоём в библиотеке до четырёх утра, обсуждаете древние руны и спорите о правильном произношении заклинаний на латыни! Романтика!       — Это совершенно нелепое утверждение, — покачал головой Том.       — Но это правда! Ты ищешь свою идеальную женскую копию. Свою вторую половину в самом буквальном смысле этого слова!       — Я не ищу никого, Лисандр, — отчеканил Том с ледяной интонацией, от которой обычно замолкали даже самые храбрые гриффиндорцы. — Ты задал мне чисто теоретический вопрос, и я дал тебе столь же теоретический ответ. Это упражнение в абстрактном мышлении, не более того.       — Ладно-ладно, не злись. — Лестрейндж поднял руки в примирительном жесте. — Не хотел задеть твои чувства.       — Ты ничего не задел, — соврал Том, безразлично подняв подбородок. — Не говори глупостей.       — Конечно нет, — согласился Лисандр с явным сарказмом. Затем он мягко улыбнулся и склонил голову набок. — Что ж, твой гипотетический идеал звучит как очень сложный человек. И ещё змееуст в придачу.       — Именно поэтому такого человека, скорее всего, просто не существует, — сказал Том, допивая эль и отодвигая пустой стакан. — И именно поэтому я не трачу время на поиски.       — Или, — Лисандр наклонился вперёд с хитрым видом, — именно поэтому ты будешь одинок до конца дней, окружённый только книгами, заклинаниями и, возможно, армией змей, с которыми ты будешь разговаривать о магии.       — Змеи — очень хорошие собеседники. — Том пожал плечами. — Так что меня всё устраивает.       — Сейчас устраивает, — согласился Лисандр. — А через десять лет? Через двадцать? Когда все вокруг будут со своими семьями, детьми, праздниками, воспоминаниями, что будешь делать ты? Сидеть в одиночестве в какой-нибудь башне и читать древние манускрипты?       Том улыбнулся.       — Звучит как идеальная жизнь.       — О Мерлин. — Лисандр покачал головой. — Ты действительно безнадёжен.       — А ты слишком романтичен и сентиментален, — отмахнулся Том.       — Может быть, — улыбнулся Лисандр. — Но по крайней мере я живу, а не просто существую среди книг, дружище.       — Книги не разочаровывают, — сухо заметил Том. — В отличие от людей.       — Но они и не обнимут тебя, когда тебе грустно и одиноко.       — Мне не бывает грустно и одиноко. — Том поднял подбородок. — Эти эмоции мне чужды.       Лисандр громко и выразительно фыркнул.       — Ладно, мистер «Я-слишком-крут-для-чувств-и-эмоций». — Он залпом допил жалкие остатки своего эля и с лёгким стуком поставил пустой стакан на стол. — Я всё понял о твоей философии жизни. Ну что, может, вернёмся наконец домой? Или ты хочешь ещё посидеть и понаблюдать, как я позорюсь перед другими девушками? — Он оживился и кивнул в сторону камина. — Вон та симпатичная рыжуля у камина выглядит довольно многообещающе. И она одна! Как думаешь, стоит попытаться? На этот раз я не буду говорить про погоду, обещаю.       — Думаю, на сегодня с меня достаточно развлечений. — Том решительно поднялся, отряхивая штаны. — Пошли уже.       Лисандр тоже встал, небрежно бросив на стол несколько монет, — явно больше, чем стоили два эля. Они направились к выходу, и мистер Барлоу крикнул им вслед:       — Заходите ещё, мальчики! И помните про быка Диксона!       — Обязательно! — весело отозвался Лисандр, махнув рукой. — И спасибо за отличный эль!       Выйдя из паба в тёплый вечерний воздух, они прошли несколько минут в молчании по пыльной дороге. Лисандр шёл, задумчиво засунув руки в карманы, и Том начал надеяться, что тема с романтикой закрыта.       — А знаешь что, — внезапно сказал Лисандр, тут же разрушая эту надежду, — когда мы вернёмся в Хогвартс в сентябре, я всё равно буду пытаться познакомить тебя с кем-нибудь подходящим.       Он задумчиво почесал подбородок, явно прикидывая планы в голове.       — Может, с одной из тех умных девчонок из Рейвенкло? Они вроде как раз идеально подходят под твои завышенные стандарты. Начитанные, любят учиться. Как тебе, например, младшая сестра Корбана Яксли — Аталанта? Говорят, очень умная и амбициозная. И довольно симпатичная, кстати. Может, пригласим её в наш кружок Рыцарей, а там посмотрим…       — Лисандр, — Том остановился и повернулся к другу, — немедленно прекрати эту тему. Не надо меня ни с кем знакомить. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Я серьёзно.       — Надо! — настаивал Лисандр, продолжая идти. — Это мой долг как твоего лучшего друга — спасти тебя от жизни отшельника в башне со змеями!       — Я не хочу, чтобы меня спасали, Лисандр. — Том сжал кулаки. — Меня всё устраивает именно так, как есть.       — Все так говорят, — философски заметил Лестрейндж. Он повернулся к Тому и продолжил идти спиной, — пока не встретят того самого, единственного человека.       — Лисандр, если ты попытаешься устроить мне свидание, клянусь, я тебя прокляну, — пообещал Том, догоняя его.       — Чем именно проклянёшь? — с искренним интересом спросил Лисандр. — Что-нибудь болезненное и мучительное или просто неприятное и раздражающее?       — Сюрприз, — мрачно пообещал Том. — Узнаешь, когда попытаешься. Но тебе не понравится.       — О, как интригующе! Я просто обожаю сюрпризы! Особенно от тебя! Ты всегда такой изобретательный в проклятиях! — Лисандр радостно хлопнул в ладоши. — Слушай, если рейвенкловки тебе не по душе, мы всегда можем заглянуть к милым барсучихам. Они же все очень дружелюбные и точно не откажут, если мы пригласим их на прогулку вдоль Чёрного озера. Только представь, как мы вчетвером…       Том вздохнул, понимая, что этот разговор обречён продолжаться до самого поместья.       На восьмой день Себастиан Лестрейндж наконец уехал из поместья.       Том узнал об этом за завтраком — миссис Лестрейндж безэмоционально сообщила, что её муж отправился в Лондон по делам Визенгамота и вернётся только через несколько дней.       Лисандр поднял глаза от тарелки и встретился взглядом с Томом. Он не сказал ни слова, но уголки его губ дрогнули в едва заметной заговорщицкой улыбке.       Наконец.       Через полчаса после завтрака они уже стояли перед массивной дверью библиотеки.       — Готов? — спросил Лисандр.       Том молчал, разглядывая дверь. При дневном свете она выглядела ещё внушительнее, чем ему показалось в первый раз.       — Готов, — тихо ответил Том.       Лисандр достал из внутреннего кармана небольшой ритуальный нож — старинный, с потемневшей от времени рукоятью.       — Как я уже объяснял тебе в первый вечер, дверь реагирует исключительно на кровь прямых потомков рода Лестрейнджей, — сказал он, рассматривая лезвие на свету и проверяя его остроту. — Видишь герб в самом центре двери, вот этот? — Он кивнул на выгравированный символ. — Нужно прикоснуться к нему свежей кровью, тогда защитные чары распознают родство и откроют путь.       Том молча наблюдал, как Лисандр прижимает лезвие к подушечке указательного пальца и на его коже выступает алая капля.       В тот же миг рыцарские доспехи по обе стороны двери дрогнули. Словно очнувшись от векового сна, они выпрямились в безупречной синхронности, сжав рукояти мечей.       — Спокойно, — сказал Лисандр, даже не взглянув в их сторону. — Они просто проверяют, кто здесь. Если я сделаю что-то не то, или если ты попытаешься применить магию, они нас разрубят. Но пока вроде бы всё идёт по плану.       — Звучит обнадёживающе, — пробормотал Том, не отводя взгляда от доспехов.       Лисандр прижал окровавленный палец к центру герба на двери. Несколько мгновений ничего не происходило, и Том было решил, что что-то пошло не так: чары не сработали и сейчас доспехи придут в движение, вынудив их сбежать. Но затем древесина будто вздохнула, и серебряные прожилки в резьбе начали светиться — сначала тускло, как далёкие звёзды, затем всё ярче, пока весь узор не сложился в единый пульсирующий символ. Руны проступали на поверхности одна за другой, вспыхивая мягким голубоватым светом.       Воздух рядом с дверью стал плотнее, а потом раздался отчётливый щелчок, и дверь беззвучно распахнулась. Доспехи замерли, затем так же синхронно застыли в исходном положении.       — Мистер Риддл, — обратился к нему Лисандр, убирая нож обратно в карман и слизывая кровь с пальца, — добро пожаловать в библиотеку древнего и благородного рода Лестрейнджей. Надеюсь, вы найдёте здесь всё, что ищете, и не умрёте в процессе.       Библиотека была огромной — намного больше, чем он представлял даже в самых смелых фантазиях. Высокие своды терялись в полумраке, и сотни стеллажей тянулись в глубину зала, уставленные книгами, фолиантами, свитками. Тусклый свет проникал сквозь узкие витражные окна высоко под потолком, окрашивая всё вокруг в оттенки синего, зелёного и золотого. Пыль танцевала в лучах света, словно крошечные звёзды.       Том почувствовал, как что-то сжимается в груди. Восторг? Благоговение? Жадность? Здесь было столько знаний. Столько секретов. Столько силы.       В самом центре зала, подвешенный на массивных цепях между балконами второго яруса, парил гигантский скелет дракона.       — Венгерская хвосторога, — пояснил Лисандр, следуя за изумлённым взглядом Тома. — Один из моих прапрадедов — Корнелиус Безжалостный — убил её в далёком 1774 году. Согласно семейным хроникам, это была самая кровожадная и свирепая драконица во всей Европе. Она сожгла дотла три деревни, небольшой монастырь и караван торговцев, прежде чем дедуля выследил её в горном логове. — Голос Лисандра звучал почти благоговейно. — Бился с ней семь часов подряд, без перерыва. Потерял в процессе левую руку — она откусила её целиком, — но в итоге сумел пронзить её сердце зачарованным мечом из кости другого дракона. — Он усмехнулся. — Семья до сих пор этим невероятно гордится и регулярно рассказывает историю на приёмах.       Том медленно прошёл вперёд, не в силах оторвать взгляда от скелета. Дракон парил над залом, как безмолвный страж, наблюдающий за всеми, кто осмеливается войти в это святилище знаний.       — Впечатляет, — тихо произнёс он.       — Ага. — Лисандр прошёл мимо, явно давно привыкший к этому зрелищу и не испытывающий больше того трепета, который сейчас переполнял Тома. — Каталог там, у входа. — Он кивнул на высокую кафедру с массивной книгой у одной из стен. — Это поможет, если хочешь что-то конкретное найти. Секции, полки, примерное содержание. Хотя, честно говоря, даже с каталогом тут легко заблудиться. И далеко не всё описано — многие книги просто не внесены, потому что мои предки не хотели, чтобы кто-то точно знал, что у нас есть.       Том шёл за Лестрейнджем, но взгляд его блуждал по сторонам, жадно впитывая каждую деталь. Узкие проходы между шкафами, винтовые лестницы, ведущие на верхние ярусы, балконы с коваными перилами, застеклённые витрины с артефактами — древние магические инструменты, чаши, ножи, амулеты, кристаллы, какие-то непонятные механизмы из металла и стекла.       В одной витрине он увидел человеческую руку с кольцами на пальцах. В другой — корону из почерневшего серебра с пустыми гнёздами для камней. В третьей — что-то, похожее на сердце в стеклянной колбе, законсервированное в какой-то мутной жидкости. Том хотел остановиться у каждой витрины, у каждого стеллажа, изучить каждый артефакт и прочитать каждую книгу.       — Можешь ходить, куда хочешь, изучать что угодно, — продолжил Лисандр. — Здесь нет закрытых секций, но есть важные правила. Первое — ничего не выноси из библиотеки. Вообще ничего, Том, я серьёзно. Попытаешься вынести — сработает защита, и тебе очень не поздоровится.       Он потёр запястье, и Том вспомнил, что у его друга там был небольшой шрам. Прежде он никогда не задумывался, откуда он взялся к Лисандра. Теперь же…       — Я пытался, когда мне было девять, — признался тот с кривой усмешкой. — Хотел утащить иллюстрированный фолиант про драконов в свою комнату, чтобы читать перед сном и рассматривать картинки. Дошёл до самого порога, уже почти вышел, шагнул одной ногой за дверь… И меня швырнуло обратно магическим ударом так, что я пролетел добрых футов десять по воздуху и врезался в стеллаж.       Он покачал головой, непроизвольно дотрагиваясь до запястья.       — Рука онемела на три дня, я даже пальцев не чувствовал. А на запястье появился магический ожог, который не заживал месяц, несмотря на все зелья. Отец был в ярости — но не из-за того, что я пострадал, а из-за того, что посмел нарушить правила.       — Понял, — кивнул Риддл, нахмурившись. — Я и не собирался ничего выносить.       — И ещё одно, Том. — Лисандр посерьёзнел ещё больше. — Будь осторожен, потому что некоторые книги здесь прокляты. Не все, конечно, но достаточно много, чтобы лишний раз хорошенько подумать, прежде чем открывать что-то подозрительное или незнакомое.       — Какие именно книги опасны? — спросил Том. — Есть какие-то признаки?       — Вот тут-то и проблема — это не всегда понятно. — Лисандр пожал плечами. — Иногда на обложке есть предупреждающие руны или какие-то символы. Иногда книга просто выглядит странно. — Он усмехнулся. — В общем, включай здравый смысл и инстинкты самосохранения. Если что-то выглядит подозрительно — лучше не трогай, или хотя бы будь готов быстро отпрыгнуть. И если книга начинает что-то вытворять — кричать, кусаться, дымиться, истекать какой-то субстанцией, пытаться тебя схватить, — немедленно брось её на пол и отойди. Защитные чары библиотеки сами вернут её на место. Не пытайся быть героем.       — Понял, — твёрдо кивнул Том. — Буду максимально осторожен.       — Отлично, дружище, тогда удачи в поисках. Развлекайся. — Он показал два больших пальца вверх с ободряющей улыбкой, затем прошёл к массивному кожаному креслу у камина. — Я тут посижу, почитаю свой роман про пиратов. Если что-то случится, или понадобится помощь, или книга попытается тебя съесть или убить — просто громко кричи. Я услышу и прибегу.       Он вытащил из внутреннего кармана жилета потрёпанную книгу в выцветшей обложке — судя по иллюстрации корабля, действительно какой-то приключенческий роман — и устроился поудобнее, закинув ногу на подлокотник.       Оставшись один, Риддл тут же снова осмотрелся: библиотека была огромной, и он совершенно не знал, откуда ему начать свои поиски. Шкафы уходили во все стороны, образуя лабиринт проходов и коридоров. Книги, книги, книги — везде, куда ни глянь.       Сколько здесь томов? Десять тысяч? Двадцать? Тридцать? А может, и того больше?       Он подошёл к каталогу — массивному фолианту, лежащему на высокой деревянной кафедре у входа. Книга была раскрыта где-то посередине, страницы пожелтели от времени и покрылись мелкими пятнами. Записи были сделаны разными почерками — явно несколько поколений Лестрейнджей вели этот каталог, и каждый вписывал новые приобретения в семейную коллекцию.       Риддл склонился над книгой и начал листать, внимательно читая названия, имена авторов, краткие описания и местоположение каждого тома.       «Тёмные ритуалы средневековой Европы — Автор неизвестен. Секция D, полка 7».       «Некромантия: теория и практика. Гермес Тёмный, 1456 год. Секция F, полка 12».       «О природе магии крови. Малькольм Предтеча. Секция E, полка 3».       «Запретные заклятия Древнего Египта. Собрание неизвестного жреца. Секция C, полка 15».       Том пролистал десятки страниц, пытаясь найти хоть что-то, что напрямую упоминало бы крестражи, бессмертие или расщепление души.       Ничего.       Либо эти книги не были внесены в каталог — ведь Лисандр предупреждал, что многие тома семья намеренно не регистрировала из паранойи, — либо они были названы настолько завуалированно и метафорически, что их истинное содержание оставалось скрытым от посторонних глаз.       От любопытных Томов Риддлов, которые могли бы попасть сюда по приглашению великодушных друзей.       Том захлопнул каталог и медленно выдохнул, заставляя себя успокоиться и мыслить рационально.       Хорошо. Значит, придётся искать вручную, полагаясь на интуицию и логику. У него есть время — два дня точно, пока Себастиан Лестрейндж в отъезде. Может, если повезёт, даже три или четыре дня, если заседания затянутся.       Он справится. Он всегда со всем справлялся, когда дело касалось поиска знаний.       Том обошёл кафедру и направился в глубину библиотеки, к секции G — «Магия сущностных преобразований и трансмутации духа». Золотая табличка на торце высокого стеллажа выглядела обманчиво безобидно — вряд ли кто-то заподозрил бы за этим названием что-то по-настоящему опасное, и именно поэтому Том двинулся туда. Тёмные знания часто прятали за невинными фасадами.       Он медленно шёл вдоль полок, разглядывая корешки книг и читая выцветшие названия. Иногда он осторожно вытаскивал фолианты и, пролистывая несколько страниц, возвращал на место. Довольно быстро он понял, что интуиция его не подвела: в этой секции действительно были трактаты о разделении и душе — о «мостах между сущностями», о переселении душ из тела в тело, о разделении сознания и о способах продления жизни за счёт чужой энергии.       Побродив ещё добрый десяток минут между тесными проходами, Том наконец снял с полки толстый фолиант в тёмно-коричневом кожаном переплёте — «Исследования магии жизни и смерти. Эксперименты и наблюдения мага Эвермара Отшельника, 1389 год» — и с осторожностью открыл на случайной странице ближе к середине.       »…Речено в писаниях древних мудрецов и чернокнижников: возможе бысть отделение доли души человеческой от целого и вселение ея в вещь неживую, коя станет сосудом вечным. А творится то деяние через смертоубийство создания мыслящаго и разумнаго, ибо смерть разрывает ткань мироздания. Но не обретеся ни един волшебник известный истории, коему дело сие удалось бы без великих потерь, ибо разрывается тем связующая нить духа, и гибель в рассудке и в силе магической настигает дерзнувшаго на таковое…»       Риддл замер, несколько раз перечитывая абзац, — язык был архаичным, местами он был написан с ошибками и нечитаемым почерком, и он не до конца был уверен в том, что правильно перевёл смысл всех слов, но…       Пассажи про разделение души и помещение её в неживую вещь — это он прекрасно понял.       Он был… невероятно близко. Очень, очень близко к тому, что искал все эти месяцы. Сердце забилось быстрее, и пальцы задрожали от возбуждения.       Он быстро пролистал дальше, надеясь найти продолжение и подробности ритуала, но в остальных главах речь шла уже о других вещах — о связи души с физическим телом, о том, что происходит с духовной субстанцией после смерти плоти, о природе призраков и тёмных духов, о создании инферналов из мёртвой материи.       Ничего о сосудах для души.       Том закрыл книгу с разочарованным вздохом и аккуратно поставил её обратно на место, запоминая точное расположение на случай, если придётся вернуться. Он взял следующую с той же полки — «О природе смерти и способах её преодоления. Философские изыскания Арнольда Темнокнижника, 1543 год». Пролистав её, Том тоже разочарованно вернул книгу на полку: в ней были лишь философские рассуждения о природе смертности, теории о том, почему люди и животные умирают, а магия вечна, а также упоминания Философского камня и Эликсира жизни Николаса Фламеля.       Интересно, но совершенно бесполезно.       Он продолжил искать, переходя от тома к тому, от полки к полке. Незаметно пролетел час, а за ним ещё один. Том прочёсывал секцию за секцией, вытаскивал книги, быстро просматривал содержание и оглавление, читал наиболее перспективные главы, возвращал обратно или откладывал в сторону те немногие, что казались действительно ценными.       Через какое-то время он собрал небольшую стопку — семь или восемь книг, — отнёс их к ближайшему столу и устроился за ним. Достав из кармана небольшой кожаный блокнот и ручку, он начал делать заметки. Записывал цитаты, названия книг, номера секций и полок, а также собственные мысли и наблюдения, — всё то, к чему можно будет вернуться позже для более глубокого анализа.       Внешний мир перестал существовать. Для Тома в эти минуты остались только библиотека, древние книги и непрекращающийся поиск запретного знания. Он не замечал, как свет за высокими окнами медленно меняется — из яркого дневного превращается в тёплый золотой, потом в насыщенный оранжевый, потом тускнеет до холодного сумеречного синего. Не замечал, как тени в углах библиотеки становятся длиннее и как парящие магические светильники один за другим подлетают к его столу, обеспечивая свет для чтения.       В одной книге он нашёл упоминание о «сосуде для души» — специально подготовленном объекте, способном удерживать фрагмент духовной субстанции неопределённо долгое время. В другой — вновь прочитал о том, что для создания подобного сосуда требуется «акт величайшего зла по отношению к самому себе». В третьей — туманный полунамёк на «запретный ритуал, имя которого не должно быть произнесено вслух при свете дня».       Том был ближе к ответу, чем когда-либо прежде за все месяцы своих исследований, но всё ещё мучительно далеко от конкретных знаний.       «Где же эта проклятая книга? — думал он с нарастающим разочарованием. — Где-то же должен быть описан сам ритуал создания!»       — Том, — вдруг окликнул его голос Лисандра, и он резко вздрогнул, возвращаясь к реальности.       За витражным куполом сгущались сумерки, окрашивая стекло в тёмно-синие и фиолетовые оттенки. Когда это произошло? Сколько он здесь просидел?       Лисандр стоял у входа в нишу и смотрел на него с лёгким беспокойством.       — Скоро ужин, — сказал он мягко. — Нам пора идти, дружище.       — Уже? — Том посмотрел на раскрытую книгу перед собой — он прочитал едва четверть толстого тома — и поморщился от досады. — Я не заметил, как прошло время.       — Ага, вижу. — Лисандр усмехнулся, подходя ближе к столу. — Ты тут просидел часов семь, если не больше. Я пару раз пытался позвать тебя — хотел спросить, не хочешь ли сходить на обед или хотя бы выпить чаю, — но ты даже не отреагировал на голос. Настолько был погружён и сосредоточен на чтении.       Он с любопытством заглянул через плечо Тома на заваленный книгами стол.       — «Анатомия человеческой души и духа»? — прочитал он название одной из книг и присвистнул. — Весёлое чтение для отдыха, ничего не скажешь. О чём там вообще речь?       — Теоретические исследования природы и структуры человеческой души, — спокойно ответил Том, начиная собирать разбросанные листки со своими заметками в блокнот. — Довольно интересные гипотезы о связи души с магической силой и о том, что может происходить с душой после физической смерти человека.       Лисандр покачал головой с усмешкой.       — Любишь же ты всякую заумную муть, дружище, — сказал он, потягиваясь и разминая затёкшие от долгого сидения мышцы. — Как по мне, звучит смертельно скучно. Душа, дух, материя… Я предпочитаю что-то более практичное — хорошее проклятие или боевое заклинание.       — Не всё в магии измеряется сиюминутной практичностью, Лисандр, — возразил Том, вставая и начиная собирать книги. — Иногда теоретическое понимание фундаментальных основ важнее практических навыков.       — Если ты так считаешь, профессор Риддл. — Лестрейндж пожал плечами. — Не буду спорить с экспертом.       Он махнул рукой в сторону стола с книгами.       — Ладно, оставь книги здесь, завтра вернёмся, если захочешь. Отец ещё минимум два дня будет в Лондоне, а то и больше — там какие-то важные заседания Визенгамота по новым законам. Так что времени у тебя предостаточно — можешь читать хоть до посинения.       — Да. — Том аккуратно сложил книги стопкой на столе, запоминая порядок и названия. — Завтра обязательно вернёмся. Мне ещё многое нужно изучить.       Второй день в библиотеке принёс ещё меньше конкретных результатов, чем первый.       Том продолжал прочёсывать секцию за секцией, но не находил ничего полезного. Каждая новая книга, каждый фолиант приносили всё больше разочарования.       Он потратил два дня — два драгоценных дня! — и всё, что нашёл, — это намёки на то, что где-то, возможно, есть информация, которую он так отчаянно ищет. Библиотека словно издевалась над ним — дразнила, показывала крошечные фрагменты знания, но упорно отказывалась раскрыть главный секрет. Он просмотрел уже сотни фолиантов, исписал половину блокнота заметками, но ни в одной из книг не было прямого и чёткого ответа на его вопрос.       Как? Как создать проклятый крестраж?       После очередного бесполезного тома о ритуальной магии друидов, он захлопнул книгу с таким громким хлопком, что звук разнёсся по всей библиотеке.       Лисандр, мирно дремавший в кресле у камина, вздрогнул. Книга выпала у него из рук и упала на пол.       — Что?! Что случилось? — сонно пробормотал он, оглядываясь. — Нападение? Пожар? На тебя напала книга?       — Нет, — резко ответил Том, сжимая губы. — Всё в порядке. Извини, что разбудил.       Лисандр поднялся с кресла, потянулся, разминая затёкшие мышцы, поднял с пола упавшую книгу и неторопливо подошёл ближе к столу Тома. Прислонившись плечом к высокому книжному стеллажу, он скрестил руки на груди и молча наблюдал, как Риддл яростно перелистывает страницы очередной бесполезной книги.       — Том, — через время позвал он осторожно. — Ты ищешь что-то конкретное?       Риддл замер. Его пальцы застыли на странице, которую он почти перевернул. Несколько секунд он не двигался, борясь между желанием всё рассказать и инстинктом самосохранения, который кричал: «Молчи, не выдавай себя, идиот!»       — Да, — ответил он, всё ещё не поднимая глаз от книги и не глядя на Лестрейнджа. — Да, ищу. Что-то очень конкретное.       — И это что-то… — протянул Лисандр. — Ты можешь сказать мне, что именно? Название? Тему? Автора? Может быть, я смогу помочь с поисками? Я вырос в этом доме, знаю библиотеку лучше, чем ты. Мог видеть что-то, что ты пропустил.       Том закрыл книгу — «Тёмные ритуалы забытых цивилизаций» — и наконец посмотрел на друга. В глазах Лисандра читалось… Не подозрение, нет — пока что, к облегчению Риддла, не подозрение. Скорее беспокойство и искреннее желание помочь.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга в напряжённом молчании.       — Нет, — сказал Том, вновь опуская взгляд на книгу. — Я не могу сказать, Лисандр. Прости.       — Почему? — В голосе Лестрейнджа не было обиды — только непонимание и ещё большее беспокойство. — Том, мы ведь друзья. Я не собираюсь тебя осуждать за то, что ты ищешь, или рассказывать об этом кому-то. Если тебе нужна помощь, я…       — Это не потому что я не доверяю тебе, — перебил Том.       И это была правда. Он действительно доверял Лисандру — настолько, насколько вообще был способен кому-либо доверять в этом мире.       — Просто… — Он замялся. — Это сложно объяснить словами. И я сам ещё не до конца разобрался в том, что именно ищу.       Лисандр некоторое время молчал, изучая лицо Тома с нехарактерной для него серьёзностью. Риддл видел, как в его глазах мелькают вопросы — десятки вопросов, которые он очень, очень хотел задать вслух, но по какой-то причине сдерживался.       Пока что сдерживался.       Том не знал, как долго это продлится. Рано или поздно любопытство победит осторожность. Рано или поздно Лисандр начнёт копать глубже, задавать прямые вопросы, требовать ответов. И тогда…       — Хорошо, — сказал Лисандр тихо. — Я не буду настаивать и давить на тебя. Это твоё право — хранить секреты.       Он помолчал, а потом добавил чуть мягче:       — Но если когда-нибудь ты захочешь поделиться, я выслушаю. А если нет… — Он пожал плечами. — Я всё равно на твоей стороне, Том. Что бы ты ни искал и что бы ни задумал. Просто… будь осторожен, хорошо? Некоторые книги здесь… — Он обвёл рукой библиотеку. — Они содержат знания, которые могут быть опасны. Даже для тех, кто уверен в своих силах.       — Я всегда осторожен, — ответил Том с лёгкой улыбкой. — Ты же знаешь меня, Лисандр.       — Знаю. — Лисандр усмехнулся, но беспокойство в его глазах не исчезло. — Ты самый осторожный человек из всех, кого я знаю. Иногда даже слишком.       Он помедлил ещё секунду, словно хотел сказать что-то ещё, но в итоге просто тепло улыбнулся и развернулся, чтобы пойти обратно к своему креслу у камина.       — Ладно, продолжай свои загадочные поиски, профессор Риддл, — бросил он, удаляясь.       — А я пойду вздремну ещё полчасика или почитаю дальше про пиратские приключения. Разбуди меня, когда будешь готов уходить на ужин.       — Хорошо, — кивнул Том, наблюдая, как Лисандр возвращается к креслу, устраивается поудобнее и снова раскрывает свой потрёпанный роман. — Спасибо.       Том снова погрузился в книгу, но мысли теперь были заняты не только крестражами.       Лисандр доверял ему. Даже когда Том что-то скрывал, даже когда отказывался объяснять и лгал — он доверял и поддерживал.       Это было приятно и одновременно с этим мучительно неудобно. Потому что Том прекрасно знал — если Лисандр когда-нибудь узнает правду, всю неприкрытую правду о том, что именно он ищет, что планирует создать и каким путём собирается идти к бессмертию, — то даже этого безграничного доверия и преданности дружбе может оказаться недостаточно. Его исследования были за гранью того, что большинство волшебников могли принять или понять. Даже те, кто не боялся Тёмных искусств. Даже Лестрейнджи.       Когда Том проснулся на следующий день, он почувствовал странное предчувствие. Он лежал неподвижно в своей просторной гостевой комнате, глядя на пейзаж за окном, и почему-то был абсолютно уверен, что этот день будет особенным. Что именно сегодня он найдёт то, что так отчаянно искал последние два дня.       И, как оказалось, он не ошибся.       Они с Лисандром едва успели войти в библиотеку, как раздался резкий хлопок трансгрессии и перед ними материализовался домовик Пинки. Он был сильно взволнован — судорожно дёргал себя за края туники с вышитым гербом Лестрейнджей и нервно переминался с одной костлявой ноги на другую.       — Мастер Лисандр, сэр! — запищал он. — Хозяйка требует вашего немедленного присутствия в восточной гостиной! Срочно, сэр! Крайне срочно! Дело касается выбора парадных мантий для предстоящего приёма у достопочтенных Селвинов, и госпожа заявила, что не потерпит никаких отговорок!       Лисандр громко и драматично застонал.       — Серьёзно? Мантий? Прямо сейчас? — Он закатил глаза с таким отчаянием, что Том едва сдержал улыбку. — Пинки, мой милый друг, окажи мне одну маленькую услугу. Скажи матушке, что я безвременно скончался от редкой тропической болезни. Или что меня растерзал Морок, когда я кормил его утром у озера. Или что я упал с метлы на полной скорости и разбился насмерть о скалы. В общем, придумай что-нибудь достаточно убедительное!       — Пинки не может так сказать хозяйке, молодой мастер! — в ужасе воскликнул домовик, хватаясь обеими руками за лицо и раскачиваясь из стороны в сторону. — Пинки не смеет врать благородной госпоже! Хозяйка будет очень, очень, очень сердита на Пинки и на молодого мастера! Она велела Пинки немедленно привести молодого господина, иначе… иначе…       Он не закончил, но его огромные глаза наполнились таким ужасом, что Лисандр сдался.       — Прекрасно. Замечательно. Великолепно, — пробормотал он, бросая извиняющийся взгляд на Тома. — Извини, дружище, придётся тебе тут без меня справляться. Когда мать начинает с этими своими приёмами… — Он красноречиво скривился. — Это может затянуться на часы. Бесконечные разговоры о том, какой оттенок зелёного лучше подчеркнёт древность нашего рода, и должны ли пуговицы быть серебряными или платиновыми, и какая длина мантии считается достаточно респектабельной…       — Всё в порядке, — прервал поток слов Том, взмахнув рукой — Иди, не задерживайся. Я прекрасно справлюсь один.       — Ты точно уверен? — Лисандр заметно колебался. — Может быть, пойдёшь со мной? Моральную поддержку окажешь? Хотя… — Он тут же поморщился, представив эту картину. — Нет, глупая идея, забудь, что я предложил. Не хочу, чтобы ты видел, как я примеряю миллион мантий.       — Я останусь здесь, — твёрдо ответил Том. — Продолжу исследовать вашу удивительную библиотеку. Хочу успеть изучить как можно больше, пока гощу у вас.       — Ладно, Том, как скажешь. — Лисандр обречённо вздохнул и направился к выходу вслед за нетерпеливо подпрыгивающим Пинки. — Я постараюсь отделаться как можно быстрее. Надеюсь, вернусь через пару часов.       Он остановился у двери.       — Будь осторожнее с книгами и помни правила. Не хочу вернуться через час и обнаружить тебя обезумевшим, бормочущим заклинания на мёртвых языках и пытающимся призвать какого-нибудь древнего демона. Отцу это категорически не понравится, и мне потом крепко влетит.       Том весело усмехнулся.       — Торжественно обещаю не призывать никаких демонов, — сказал он с самым невинным выражением лица, на какое только был способен. — По крайней мере, без тебя.       — Вот именно, лучше дождись моего возвращения. Не хочу пропускать такое веселье. — Лисандр подмигнул. — Увидимся позже, профессор Риддл.       Он помахал ему рукой и скрылся за дверью вместе с Пинки. Тяжёлая дверь бесшумно закрылась, и Том услышал, как снаружи щёлкнул замок — защитные чары активировались, запирая его внутри.       Оставшись один, Том медленно повернулся и окинул взглядом бесконечные ряды стеллажей и парящий скелет дракона с рубиновыми глазами.       Теперь он мог искать без ограничений. Мог изучать любые книги, не боясь, что Лисандр случайно увидит подозрительные названия и начнёт задавать неудобные вопросы. Прекрасно.       Он взмахнул палочкой, заколдовав магический светильник следовать за собой, и решительно направился в самый дальний угол библиотеки — в секцию R, о которой Лисандр упомянул лишь вскользь и просил лишний раз туда не соваться: «Там у нас всякая совсем уж жуткая дрянь хранится, даже отец в эту секцию не ходит».       Том заглянул в секцию R ещё в самый первый день, но поверхностный осмотр не дал никаких результатов — на глаза попались лишь толстые фолианты на незнакомых языках да книги по некромантии с устрашающими картинками. Тогда он решил оставить тщательное исследование этой секции напоследок, когда более очевидные и доступные места библиотеки будут изучены.       Что ж, момент настал.       Том точно не мог сказать сколько прошло времени с момента, как он вошёл в секцию и начал идти вдоль узкого коридора, но с каждой секундой атмосфера становилась всё более странной и тревожной. Воздух в этой части библиотеки ощутимо изменился: стал густым и вязким, будто Том перешёл не в соседний зал, а в иную реальность с искажёнными законами природы. Температура здесь тоже была обманчивой: ледяной холод пробирал до костей, заставляя кожу покрываться мурашками, и в то же время на Тома накатывала удушающая жара — словно глубоко под полом тлел незримый огонь.       Узкий проход между стеллажами в этой секции был покрыт толстым слоем пыли — судя по всему, сюда и правда не заглядывали годами, а может быть, и десятилетиями. Может быть, с тех самых пор, как последний параноидальный Лестрейндж поставил сюда эти книги и запечатал их защитными чарами.       Пол под ногами казался зыбким и ненадёжным, как тонкий лёд над бездной, и каждый следующий шаг давался Тому сложнее, чем предыдущий, — ноги будто наливались свинцом, а воздух сгущался, сопротивляясь движению.       «Это просто чары, — пытался успокоить он себя, продолжая упрямо двигаться вперёд, — магия, призванная отпугивать непрошеных гостей. Ничего реального. Ничего по-настоящему опасного».       Он продолжал идти, вглядываясь в ряды книг по обе стороны прохода. Свет магического светильника, послушно парящего за его спиной, едва пробивался сквозь густую тьму, отбрасывая тени на корешки фолиантов.       Внезапно светильник резко дрогнул. Заколебался, как пламя свечи при сильном порыве ветра, затрепетал и погас, мгновенно погрузив Тома в темноту.       Он застыл на месте, затаив дыхание. Руки похолодели, и вдоль позвоночника пробежал неприятный озноб. Он открыл было рот, чтобы снова произнести заклинание, но не успел: из окутавшей его тьмы, прямо у него за спиной — так близко, что он физически ощутил движение воздуха у затылка, — раздался хриплый голос:       «Заблудился, мальчик?»       Том резко развернулся, инстинктивно отпрыгивая к противоположному стеллажу и одновременно выхватывая из кармана палочку. Светильник над головой взметнулся в воздух, беспорядочно завертелся, и его свет снова вспыхнул — ослепительно ярко после абсолютной тьмы, — заливая узкий проход ярким голубоватым сиянием.       Пусто. Только ряды книг, молча взирающих на него с полок своими тёмными корешками.       Том стоял, прижавшись спиной к деревянному стеллажу, и тяжело дышал. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь в висках. Он с усилием выдохнул сквозь стиснутые зубы, пытаясь успокоиться и заставить разбегающиеся мысли собраться воедино.       Несколько долгих секунд он стоял неподвижно: прислушивался к тишине и всматривался в тени, готовый в любой момент применить защитное заклинание.       Ничего. Ни малейшего движения. Ни единого звука, кроме собственного учащённого дыхания.       Том заставил себя выпрямиться и, крепче сжав палочку, продолжить путь вглубь секции. Внутренний голос настойчиво требовал как можно быстрее вернуться в безопасность освещённых залов библиотеки, но Риддл его игнорировал.       — Иллюзии, — повторил он едва слышно. — Просто иллюзии и защитная магия. Это не реально. Продолжай идти.       Он останавливался у каждого стеллажа, поднося дрожащий светильник к полкам и вчитываясь в выцветшие названия на корешках. В голубоватом магическом свете они казались ещё более зловещими и сюрреалистичными. Некоторые корешки были плотно затянуты старой паутиной. Другие покрывало что-то неприятное и склизкое, напоминающее засохшую слизь неизвестного происхождения. Некоторые названия были грубо выжжены на потрескавшейся коже раскалённым клеймом, другие вырезаны так глубоко и неровно, что казалось, будто буквы на обложках кровоточили.       «Анатомия Проклятых», «Песнь Разложения», «Ритуалы Забытых Богов», «Зов Бездны» — читал он названия фолиантов со смесью отвращения и любопытства и думал о том, какие именно тайны и ужасы скрываются за этими мрачными названиями. Знала ли семья Лисандра, какие книги они хранят в своей библиотеке? Читал ли хоть кто-то дальше названия? Если бы у Тома была такая библиотека, он бы проводил в ней всё своё время…       Он протянул руку к одному из корешков — его притягивало название «Дневники Мракоплёта», — как вдруг почувствовал прикосновение к затылку. Лёгкое, словно невидимые пальцы, оно нежно коснулось его головы и тут же растаяло в воздухе. Риддл инстинктивно провёл рукой по затылку, но ощущение чужого прикосновения не исчезло. Новая волна мурашек пробежала по его позвоночнику.       «Иди дальше…»       На этот раз голос, казалось, возник прямо в его сознании, минуя уши. Неужели это библиотека играет с его разумом? Проникает в его мысли? Или…       Том сглотнул, чувствуя, как неприятно пересохло во рту.       «Ты ищешь. Мы знаем, что ты ищешь… Мы видим твои желания…».       Сердце пропустило удар. Нет. Этого не может быть! Никто не может знать, что он ищет…       Он остановился и тут же почувствовал лёгкий удар между лопаток, подталкивающий его вперёд по узкому проходу.       «Да… сюда… ближе… почти нашёл…»       Подчиняясь невидимой воле, Том сделал ещё несколько шагов. Он был не в силах остановиться — и не был уверен, хочет ли вообще останавливаться. Внутри него боролись страх и любопытство, и он не мог точно сказать, какое из чувств побеждает.       Внезапно одна из книг сорвалась с верхней полки одного из стеллажей и упала прямо перед Риддлом, раскрывшись точно посередине. Он тут же присел на корточки, чтобы рассмотреть её получше: пожелтевшие страницы были испещрены извивающимися чёрными линиями, которые на глазах у изумлённого Тома начали медленно двигаться и ползти по пергаменту, словно живые черви, складываясь в новые, постоянно меняющиеся узоры.       Через несколько секунд линии сформировали детальный анатомический рисунок — человеческий торс с зияющей дырой вместо грудной клетки, из которой тянулись какие-то странные щупальца. Том склонился ещё ниже, чтобы рассмотреть детали, и книга тут же резко дёрнулась. Она взлетела в воздух, захлопав страницами, словно крыльями, а затем с резким свистом понеслась прямо к лицу Тома. Он инстинктивно поднял руку для защиты, и острый край пергамента впился в запястье, оставив длинную кровавую полосу. Вскрикнув от жгучей боли, он тут же взметнул вторую руку, вычерчивая в воздухе заклинание:       — Депульсо!       Невидимый магический кулак с силой ударил в книгу, отшвырнув её прочь через весь проход. Фолиант с оглушительным треском врезался в противоположный стеллаж, дёрнулся ещё раз и затих, безжизненно распластавшись на полу.       Том тяжело дышал, прижимая раненое запястье к груди. Тонкая струйка алой крови медленно стекала по коже, капая на пол. Он настороженно поднял взгляд на неподвижно лежащую книгу, ожидая новой атаки, но та больше не шевелилась.       Несколько секунд он стоял, не двигаясь и не спуская глаз с фолианта. Затем осторожно перешагнул через него и решительно зашагал дальше, игнорируя боль в запястье и тёплую кровь, пачкающую рукав рубашки.       Он зашёл слишком далеко, чтобы отступить сейчас.       «Да… правильно… сюда… ближе… почти нашёл… ещё немного…»       Шёпот в его голове усилился, став почти ликующим, и, подгоняемый чужой волей, Том невольно ускорил шаг.       Узкий проход между стеллажами неожиданно расширился и вывел его в небольшую полукруглую нишу, словно специально вырезанную в толще каменной стены много веков назад для какой-то тайной цели. Здесь было ещё холоднее, чем в проходе к секции, — Тома встретил пронизывающий, неестественный холод, от которого ломило кости. Искрящийся слой инея — или какой-то другой, явно магической субстанции — покрывал шероховатые каменные стены, мерцая в свете его светильника тревожным бледно-голубым сиянием.       В центре ниши стоял высокий стеллаж из чёрного дерева, и на её полках теснились десятки книг разных размеров. Том сразу понял, какая ему нужна, будто что-то внутри него подсказало ему ответ.       Она стояла особняком от остальных фолиантов: на самой нижней полке в полном одиночестве, словно другие запретные книги сторонились такого соседства. Скромный чёрный переплёт без каких-либо надписей, украшений или опознавательных знаков — просто гладкая тёмная кожа, потрескавшаяся от времени. От книги исходило заметное магическое свечение, и всем своим видом она притягивала Тома к себе.       В тот момент, когда его пальцы коснулись корешка, по телу прошла лёгкая судорога — разряд электричества пронзил его от макушки до пяток. На долю секунды Том почувствовал пугающее ощущение неправильности: будто одним лишь этим прикосновением он нарушил какой-то фундаментальный закон мироздания и теперь весь мир обречён.       Но Риддл не отдёрнул руку. Наоборот, он крепче сжал пальцы на корешке и потянул её на себя. Книга оказалась неожиданно тяжёлой для своего размера: Том с заметным усилием снял её с полки, придерживая обеими руками, чтобы не уронить. Он огляделся по сторонам и заметил в углу ниши небольшой покосившийся столик с единственным стулом — видимо, когда-то кто-то из Лестрейнджей точно так же читал здесь запретные тексты.       Том отнёс книгу к столу, бережно опустил на поверхность и сел на стул. Поморщившись от боли в раненом запястье, он придвинул к себе поближе магический светильник.       Несколько долгих секунд он просто смотрел на книгу, не решаясь её открыть. Предчувствие — то самое мистическое ощущение, что разбудило его сегодня утром, — пульсировало в груди и уверяло, что за этой невзрачной обложкой скрыто именно то, что он так долго искал.       Том достал из внутреннего кармана мантии свой блокнот, вытащил оттуда специально подготовленный чистый лист пергамента и перо с пузырьком чернил. Если он найдёт что-то важное — а он был уверен, что найдёт, — нужно будет немедленно это записать, ведь другого шанса вернуться в библиотеку ему может просто не представиться.       Когда все приготовления были завершены, он глубоко вздохнул и открыл чёрную обложку.       Первая страница оказалась совершенно пустой — чистый пожелтевший пергамент без единой буквы, символа или знака.       Он нахмурился и перевернул страницу.       Вторая тоже была пустой.       Третья. Четвёртая. Пятая. Том с нарастающим недоумением пролистывал страницу за страницей, и все они были издевательски пустыми.       Нет, этого не может быть… не после всего, что он прошёл, чтобы её найти, она оказалась пустой?!       Но внезапно, на восьмой или девятой странице — он уже сбился со счёта от отчаяния — наконец появились слова.       Том замер, не дыша и всматриваясь в проступающий на пергаменте текст. Буквы выплывали из глубины страницы, материализуясь из небытия прямо у него на глазах.

«De Immortalitate Vera — Истинное Бессмертие»

«Пожирателю Смерти».

      Том замер, перечитывая слова снова и снова — словосочетание было странным и архаичным, и он никогда прежде не сталкивался с таким термином.       Пожиратель Смерти.       Тот, кто пожирает саму смерть, чтобы стать бессмертным. Тот, кто съедает то, что должно было съесть его.       Метафора? Или…       Том перевернул страницу и увидел новый текст: плотные столбцы мелких букв, заполняющие пергамент почти без полей. Словно автор спешил вместить как можно больше знания на ограниченное пространство. Или боялся, что не успеет всё записать.       Текст был написан преимущественно на классической латыни с обильными вкраплениями древнегреческого и редкими фразами на каком-то ещё более древнем языке — вероятно, на одном из мёртвых диалектов писавшего этот текст волшебника. К счастью, последний год Риддл целенаправленно изучал именно эти языки — латынь и греческий — ради возможности читать подобные древние манускрипты и запретные трактаты. Профессор Бинс, несмотря на свою легендарную способность нагонять смертную скуку на уроках истории магии, оказался на удивление компетентным и даже увлечённым преподавателем, когда дело доходило до индивидуального обучения мёртвым языкам заинтересованных студентов.       Том взял в руку перо, окунул его в чернильницу, придвинул поближе чистый лист пергамента и начал медленно читать, тщательно переводя грамматические конструкции и незнакомые специфические термины. Однако с каждым прочитанным абзацем, с каждым переведённым предложением в полукруглой нише становилось холоднее, словно сама тьма из книги медленно просачивалась в реальный мир через трещины между строк. Том ощущал затылком странное присутствие — будто за его спиной стояло нечто невидимое и безмолвное, склонившееся над его плечом и внимательно следившее за движением пера по пергаменту.       «…воистину, убийство рассекает душу надвое, и знание сие хранили маги древности от самых тёмных времён. Но раскол сей есть лишь первый, самый малый надрыв в ткани бытия. Ибо душа по природе своей целостна и не потерпит раздела; она будет кричать в своей клетке из плоти, рваться к утраченной половине, взывать к воссоединению, и шрам от рассечения никогда не затянется, вечно сочась болью и памятью о том, что было утрачено. Посему до́лжно душу сию принудить силой, заточить в темницу из непоколебимой воли и сковать узами магии, дабы она не могла более алкать целостности и терзать создателя своего…»       Том жадно вчитывался в каждое слово, склонившись над древним фолиантом так низко, что почти касался носом пожелтевших страниц.       «…требуется зелье особого свойства, коего состав ниже предписанный, и самую душу в трепет и податливость приводит…»       Далее следовал подробный список ингредиентов с точными пропорциями и тщательными указаниями по сбору: когда именно срезать корень мандрагоры для максимальной силы, в какую конкретную фазу луны собирать росянку, как правильно обработать свежую кровь единорога, не дав ей свернуться и потерять магические свойства.       Том торопливо переписал весь список, стараясь не пропустить ни одной детали. К его облегчению, большая часть компонентов была относительно доступна — по крайней мере, теоретически. Некоторые можно было найти в кладовых Хогвартса, другие — приобрести на Косой аллее или в менее легальных местах. Да и сам рецепт приготовления, хотя и выглядел сложным и требовал недель подготовки, не казался чем-то невыполнимым для талантливого зельевара его уровня.       «…и быть испитым сему питью до свершения ритуала, дабы врата меж царством живых и обителью мёртвых разверзлись. Душа утратит свою природную крепость и станет вязкой и податливой, готовой к рассечению. Сей час будет мучителен сверх всякого вообразимого — тело начнёт отторгать душу, и боль превзойдёт всякое разумение. Но терпеть до́лжно, ибо лишь в сём состоянии возможен истинный раскол…»       Том сглотнул, чувствуя, как от прочитанного пересохло во рту. Боль превзойдёт всякое разумение. Он видел, как работает проклятие Круциатус, и понимал механизм этого заклинания — прямая атака на нервную систему, стимулирующая все болевые рецепторы одновременно. Невыносимая боль, от которой не спрятаться.       Неужели это было хуже?       Он покачал головой и заставил себя читать дальше.       «…жертву до́лжно умертвить с холодным умыслом и полным пониманием тяжести сего деяния — не в слепом гневе, не в пылу страсти или безумия временного, а в состоянии абсолютной внутренней ясности и трезвости рассудка.       Смерть случайная, смерть в порыве эмоций, смерть по неосторожности или ошибке — всё сие для ритуала бесполезно и не принесёт желаемого результата. Убийца должен искренне ЖЕЛАТЬ кончины своей жертвы, должен собственной рукой перерезать нить её жизни и наблюдать, как она обрывается.       Лишь при соблюдении сих условий душа расколется должным образом…»       Том переворачивал страницу за страницей, его перо быстро царапало по пергаменту, оставляя торопливые пометки. Он записывал всё — какими свойствами должен обладать сосуд-крестраж, чтобы удержать фрагмент души; точную инкантацию заклинания для раскола с правильным произношением каждого звука; необходимое расположение тела жертвы во время ритуала; фазы луны и положение звёзд, при которых магия будет наиболее сильна.       Всё это было невероятно сложно, опасно, требовало тщательнейшей подготовки и абсолютной точности, ведь малейшая ошибка могла привести к катастрофе. Но… все это было возможно. Вполне реально и осуществимо для волшебника его уровня знаний и интеллекта. Том на краткий момент даже позволил себе мысленно продумать примерный план действий и прикинуть, где и как можно достать все нужные редкие ингредиенты…       А потом он перевернул очередную страницу и дошёл до раздела, озаглавленного одним-единственным словом:       «Цена».       И его рука с пером застыла над пергаментом.       «Бессмертие требует полного и безоговорочного отречения от человечности. От всего, что делает тебя человеком.       Ибо душа привязана к смертной плоти не только магическими узами, но и самой сутью существования — мы едины с нашей плотью, мы ЕСТЬ эта плоть, мы неразрывная часть мира смертных, подчинённых законам рождения и умирания.       Чтобы насильно исторгнуть бессмертную душу из естественного порядка вещей, нужно безвозвратно порвать эту изначальную связь…»       Философия, метафизика, теория, скучные размышления — сколько он уже читал подобного? Том наклонился ещё ближе к книге в поисках чего-то более практического.       «…и вот истина страшная, что бережно хранили древние маги в своих тайных святилищах: нет иного пути к истинному бессмертию, кроме как СОЖРАТЬ саму Смерть и обратить её разрушительную силу в свою собственную силу. Стать не жертвой Смерти, но её господином и повелителем…»       На секунду Том подумал, что это всего лишь поэтическая метафора, цветастое преувеличение автора манускрипта, призванное подчеркнуть серьёзность ритуала, но следующий абзац мгновенно развеял эту иллюзию.       «…Убийца должен ВКУСИТЬ плоти той жизни, которую он только что забрал. Должен съесть часть тела того, кого убил, покуда плоть ещё тепла и кровь не остыла…»       Том застыл. Перечитал. Ещё раз перечитал.       Нет. Нет. Это какая-то ошибка, может, он неверно понял смысл?..              «…Ибо в сём богохульном таинстве заключено истинное отречение от всего человеческого. Человек, вкушающий плоть себе подобного, перестаёт быть человеком в тот самый миг, когда его зубы смыкаются на запретной пище. Он становится ИНЫМ. Чем-то, что стоит ПО ТУ СТОРОНУ всех границ — границ морали, границ магии, границ божественных и природных законов.       Он становится отверженным всеми, существом без рода и племени, без места в мироздании…»       Внутри Тома всё похолодело. Он не испугался — нет, это было не совсем то чувство, — но что-то глубоко внутри него инстинктивно отшатнулось, отпрянув от прочитанного.       Текст продолжался, безжалостно раскрывая всё больше и больше ужасающих деталей:       «…и да будет ведомо ищущим запретное знание: сердце есть наилучший выбор для сего ритуала. В нём — средоточие жизненной силы, последний оплот угасающего духа, и финальный удар его не умолкает, покуда плоть жертвы не остынет окончательно. Вкусить сердце значит присвоить себе саму суть жизненной энергии убитого, вобрать в себя последний вздох жертвы и в буквальном смысле стать её кончиной, воплотить Смерть в своей плоти…»       Том зажмурился на мгновение, но сразу же открыл глаза — в темноте было хуже, потому что образы становились ярче.       «…И когда свершится сие богомерзкое деяние, душа взвоет от ужаса содеянного и окончательно сломается под тяжестью преступления, позволив себя расколоть без малейшего сопротивления. Предпочтёт она вечное, мучительное заточение в холодном крестраже тому немыслимому кошмару, что хозяин свершил с нею.       Так рождается Пожиратель Смерти. Тот, кто поглощает смерть, чтобы не быть поглощённым ею. Тот, кто делает невозможное, чтобы достичь невозможного же, — вечной жизни.       Ибо, чтобы победить Смерть, нужно стать страшнее Смерти. Нужно стать тем чудовищем, от которого сама Смерть в ужасе отвратит свой костлявый лик…»       Внезапно помещение вокруг Тома начало медленно вращаться — стены словно наклонились под невозможным углом, а каменный потолок, казалось, опустился ближе, нависая давящей тяжестью. Тени в углах ниши ожили и заплясали, протягивая к нему длинные чёрные щупальца, пытаясь коснуться его лица, проникнуть в рот, в уши и в глаза.       Но Том продолжал читать, не в силах оторвать взгляд от книги:       «…Слабые духом пытаются обмануть ритуал и избежать его страшных требований. Они совершают убийство, но гнушаются вкусить плоти. Они разделяют душу, но не свершают полного отречения от человечности».       Значит, технически, можно создать крестраж без… этого?       «…Но крестражи, созданные подобным образом, убоги и ущербны. Душа в них мечется, как дикий зверь в тесной клетке, неистово алкая воссоединения со второй половиной, и обращает всю свою муку на создателя своего.       Её боль становится его болью. Её крики эхом отдаются в его сознании. Его бессмертие превращается в бесконечную агонию, растянутую на века…       Лишь истинный Пожиратель Смерти, прошедший через все круги богомерзкого ритуала до конца, способен сотворить совершенный крестраж, в котором душа пребывает в покое и молчании. Но эта власть над Смертью куплена чудовищной ценой…»       Магия даёт волшебнику выбор: ущербное бессмертие с вечной болью или совершенное бессмертие с…       Он поспешил прочитать дальше, хотя всё внутри него отказывалось знать подробности:       «…Ничто более не будет вкусно твоему языку. Ничто не будет ароматно твоему обонянию. Ничто не принесёт тепла твоему сердцу остывшему. Все яства мира станут пеплом во рту, все вина — водой безвкусной, все радости плоти — пустотой. Ты останешься наедине с одним-единственным вкусом на долгие века своего существования — вкусом той самой запретной плоти, которую ты будешь желать с каждым разом всё больше и больше…»       Следующий абзац был написан явно другим почерком — более неровным, словно рука писавшего едва держала перо. Буквы местами расплывались, как будто на пергамент упало несколько капель… Вода? Слёзы?       «…И да будут слова мои всем внемлющим не руководством к действию, но ГРОЗНЫМ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕМ от того, кто прошёл сей проклятый путь до конца.       Я, написавший сие, свершил богомерзкий обряд семьдесят лет назад. Я стал Пожирателем Смерти и достиг вожделенного бессмертия, которое оказалось моей вечной тюрьмой, худше любой темницы из камня.       И ныне, по истечении стольких зим, стольких десятилетий бессмысленного существования, я всё ещё ощущаю тот проклятый привкус на устах. Каждое утро. Каждый вечер. Каждый миг между ними.       Я молюсь о забвении, но молитвы мои не достигают ничьих ушей, ибо я отрёкся от всех богов в тот проклятый миг, и они отреклись от меня навеки.       Если ты, читающий сии письмена в поисках запретного знания, всё же возжелаешь повторить мой путь — знай и помни: ты променяешь свою человечность, всё, что делает тебя живым, на вечное существование ВЕЩЬЮ, которая лишь ВЫГЛЯДИТ как человек, но давно им не является.       Сделай свой выбор правильно.       Да истребится последний враг… Твоя человечность».       Том закрыл книгу. Откинувшись на спинку стула, он впился пальцами в край столешницы, чтобы удержать равновесие, хотя он всё ещё сидел и падать было некуда. Сердце нервно колотилось, а дыхание превратилось в хриплые, судорожные вздохи. По его шее струился холодный пот, и воротник рубашки прилипал к коже.       Вот она, настоящая цена его вожделенного бессмертия.       Том Риддл был готов к убийству. Он прекрасно понимал, что путь к бессмертию неизбежно пройдёт через чужую смерть. Эта мысль никогда не пугала его. Ну, или пугала лишь немного, на каком-то поверхностном уровне, который было легко подавить логикой и амбициями. Да, едва ли он решился бы зарезать кого-то ножом или, например, задушить собственными руками — на такое убийство он пока что не был готов, но с помощью магии… С помощью магии всё становилось проще. Убивающее проклятие делало любое убийство быстрым и бескровным. Взмах палочки, инкантация, вспышка зелёного света — и всё кончено: ни крови на руках, ни мучений жертвы. Почти гуманно, если хорошо подумать.       Расщепление души всегда казалось Риддлу чем-то скорее абстрактным и метафорическим, чем буквальным физическим процессом. Он много раз взвешивал все за и против и понял, что готов отдать часть своей магической силы, чтобы получить сосуд, который подарит ему вечную жизнь. Даже если после этого он будет колдовать чуть хуже… Конечный результат определённо стоил такой цены.       Но каннибализм…       Каннибализм был тем безумием, от которого отказывались даже самые тёмные и жестокие волшебники. Табу, которое не нарушал никто, — потому что за этой чертой начиналось нечто принципиально иное. Это не было просто тёмной магией. Это был выход за пределы человеческого.       Даже в темнейших книгах Запретной секции Хогвартса, даже в тех древних фолиантах о Тёмных искусствах, которые он нашёл здесь, в библиотеке Лестрейнджей, — всегда соблюдалась одна непреложная граница: человеческая плоть была вне использования.       В зельеварении — даже в самых тёмных и самых опасных зельях — можно было найти что угодно: глаза саламандр, кровь единорогов, толчёные кости всевозможных магических тварей, даже части тел разумных существ вроде кентавров или русалок. Но человеческие органы? Человеческая плоть? Никогда. Это было незыблемое, священное правило, которого придерживались все — и светлые маги, и тёмные, и все, кто находился между ними.       Даже Тёмные Лорды прошлого, совершавшие зверские злодеяния и не знавшие пощады, — даже они, судя по всему, не переступали эту черту. Том, конечно, не знал этого наверняка — история Тёмных искусств была полна пробелов и недомолвок, — но судя по тому простому факту, что мир магии сейчас не был заполнен сотнями бессмертных Тёмных Лордов… Либо они вообще не пытались создавать крестражи, либо пытались, но делали это неправильно и их несовершенные крестражи не давали истинного бессмертия. Эти волшебники пытали, убивали, порабощали, стирали целые города с лица земли, но они оставались людьми. Чудовищными и жестокими, но всё же людьми.       Готов ли он?       Готов ли Том Марволо Риддл пойти на такой шаг ради бессмертия?       Готов ли он ради вечной жизни преступить черту и заплатить цену в виде отказа от человечности?       «Выбор прост, Том, — прозвучал голос в глубине его сознания. — Ты не просто готов, ты должен перестать быть слабым и ограниченным смертным существом со всеми его глупыми запретами и предрассудками. Сделав это, ты обойдёшь всех тех трусливых Тёмных Лордов прошлого, что останавливались на полпути, боясь заплатить полную цену. Отказавшись от человечности, Лорд Волдеморт станет чем-то бо́льшим. Чем-то превосходящим человеческое. Он станет живым богом, шагающим по земле. А боги не гнушаются пожирать людей и других богов — это закон мироздания. Такой же древний как само Время».       Том сидел неподвижно, вслушиваясь в этот внутренний голос, и почти соглашался с ним. Это ведь звучало так логично! Он ведь и правда хотел стать чем-то бо́льшим.       А потом всё изменилось.       Внезапно — стоило ему только подумать о том, что в акте каннибализма, если хорошо подумать, нет ничего настолько ужасающего, — его горло взорвалось отвратительным вкусом. Сладковато-тошнотворный, он заполнил всю ротовую полость, покрыл язык и нёбо толстым слоем, осел на внутренней поверхности щёк, проник в самые дальние уголки рта. Вкус был настолько нестерпимым, что Том на секунду забыл, как дышать.       Через мгновение к вкусу добавилось и физическое ощущение — словно к горлу прилипло что-то постороннее, одновременно сухое и острое, царапающее нежную слизистую и вызывающее непреодолимую тошноту.       Риддл схватился за горло обеими руками и зажмурился изо всех сил, пытаясь прогнать галлюцинацию. Однако вкус не исчезал — наоборот, он становился реальнее с каждой секундой.       Желудок болезненно сжался в тугой спазм. Том закашлялся, давясь воздухом и судорожно пытаясь вдохнуть сквозь спазмы. Его тело билось в конвульсиях и мышцы сокращались, отчаянно пытаясь избавиться от того, что существовало лишь в его разуме, но при этом ощущалось абсолютно реальным.       И вдруг он почувствовал, как что-то твёрдое, скользкое и невыразимо отвратительное начало медленно подниматься из глубины горла к губам. Том резко наклонился над столом, не в силах контролировать собственное тело, открыл рот в рвотном позыве, и это что-то вывалилось наружу, упав прямо на книгу.       Несколько секунд он просто сидел, согнувшись пополам, тяжело дыша и чувствуя, как по подбородку стекает слюна. Потом поднял взгляд и посмотрел на поверхность стола.       На закрытой обложке лежала странная масса. Небольшая, размером примерно с крупный грецкий орех, она сочилась густой кровью, которая растекалась по потрескавшейся коже тёмными ручейками.       Кусок сердца.       Человеческого сердца.       Который он только что извергнул из собственного рта.       Том отшатнулся так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад. Он споткнулся о ножки, потерял равновесие и рухнул на пол. Несколько секунд он просто лежал, — не в силах двигаться, не в силах дышать, не в силах связно думать, — а когда моргнул, кусок сердца просто исчез.       Испарился, растворившись в воздухе.       Галлюцинация?       Риддл едва не рассмеялся. Это была всего лишь галлюцинация! Защитная магия древней книги или иллюзия, порождённая его собственным воображением после прочитанного. Ничего реального.       Но почему же тогда…       Почему он всё ещё чувствует во рту этот отвратительный вкус? Почему горло скребёт так, словно изнутри прошлись наждачной бумагой?       Том вытер рот тыльной стороной ладони и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться.       «Теперь ты знаешь…»                                                                          «Знаешь… знаешь… знаешь…»                                      «Бессмертие…»                                                       «Вечность…» «Цена… цена… какова цена…»                               

                                    «Человечность… потерянная навсегда…»

      «Пожиратель Пожиратель Пожиратель Пожиратель…»       Том вздрогнул всем телом. Голоса исходили отовсюду одновременно — от каменных стен, от пола под ногами, от низкого потолка ниши, от рядов книг на полках — словно сама библиотека ожила и заговорила с ним.       Он зажал уши ладонями и прижал их изо всех сил, но это не помогло. Голоса не стихали, а стали ещё громче и ещё навязчивее, и звучали теперь не только снаружи, но и внутри, в его собственной голове, отзываясь гулким эхом в черепной коробке и заполняя всё пространство сознания.       — Заткнитесь! — прорычал он. — Заткнитесь, заткнитесь, ЗАТКНИТЕСЬ!       Огромным усилием Том заставил себя встать. Схватил со стола свой блокнот, перо, разбросанные листы пергаментов и побежал. Не разбирая дороги, не глядя под ноги, не думая о направлении — просто прочь. Как можно дальше от этой проклятой книги. Как можно дальше от секции R. Как можно дальше от этого живого кошмара. Магический светильник где-то далеко позади отчаянно пытался догнать его, но Том уже не обращал внимания на тьму впереди.       Он не знал — не мог даже предположить — было ли галлюцинацией то, что происходило с ним сейчас, но на каждом шагу его хватали призрачные руки: ледяные пальцы впивались в плечи, в запястья и в волосы, пытаясь остановить его и притянуть назад. Но каждый раз Том вырывался и продолжал бежать.       Голоса в голове оглушали, сливаясь в непрерывный вой:       «ПОЖИРАТЕЛЬ! ПОЖИРАТЕЛЬ! ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ!»       В какой-то момент Риддла чуть не сбила с ног резкая боль — будто в висок вонзили раскалённое железо. Всё вдруг перевернулось — воздух, пол, свет, — и он рухнул. Мир распался на осколки, и последним, что он ощутил, прежде, чем потерять сознание, был проникающий до костей холод. Словно сама Смерть коснулась его своими костлявыми пальцами, оценивая будущего Пожирателя.       — Том? Том, ты меня слышишь? — Голос доносился откуда-то издалека, словно был приглушён толщей воды. — Давай, друг, очнись. Пожалуйста, открой глаза.       Риддл с огромным трудом разлепил веки. Мир вокруг расплывался мутными пятнами, и лишь через несколько долгих секунд обрёл хоть какую-то чёткость.       Над ним склонилось встревоженное лицо Лисандра — настолько близко, что Том мог различить каждую веснушку на его носу. Привычное беззаботное выражение сменилось напряжённой тревогой: брови Лестрейнджа были сдвинуты, а губы сжаты в тонкую линию.       — Слава Мерлину! — выдохнул он с облегчением. — Ты напугал меня до чёртиков! Я думал… Чёрт, я даже не знаю, что я думал! Что ты умер, наверное.       Том попытался приподняться на локтях, и голова тут же закружилась. Лисандр мгновенно метнулся вперёд, подложив руку ему под спину для поддержки.       — Полегче, полегче, не дёргайся так резко, — забормотал он. — Ты пролежал без сознания… Хрен его знает, сколько времени прошло.       — Что… что случилось? — хрипло выдавил Том. В пересохшем горле неприятно першило, словно он проглотил горсть песка.       — Что случилось?! — возмущённо переспросил Лисандр. — Это я должен спрашивать тебя, Том! Я нашёл тебя без сознания посреди чёртовой библиотеки! Ты лежал на полу бледный, как привидение, и не подавал признаков жизни! Я уж испугался, что какая-нибудь проклятая книга высосала из тебя душу, или наложила смертельное заклятие, или…       Он нервно провёл рукой по лицу, явно пытаясь взять себя в руки и успокоиться.       — Я оставил тебя одного в библиотеке, — продолжил он тише. — Это моя вина. Я не должен был тебя оставлять. Знал же, что…       — Лисандр, — Том откашлялся, пытаясь прочистить саднящее горло, — это не твоя вина. Ты предупреждал меня об опасности некоторых книг, но я не послушал.       — Предупреждал! — горько усмехнулся Лисандр. — Много толку от моих предупреждений. Я же знаю тебя, Том. Знаю, что если запретить тебе что-то, ты туда полезешь в первую очередь. Я должен был остаться с тобой.       Он поднялся и принялся нервно ходить из стороны в сторону, не в силах усидеть на месте.       Том осмотрелся, пытаясь сориентироваться и понять, где он находится. Они оказались в небольшой гостиной с камином, в котором весело потрескивали поленья. Том лежал на широком бархатном диване, а его блокнот и разбросанные листы пергамента валялись на соседнем столике.       Неужели Лисандр принёс его сюда? Последнее, что Риддл отчётливо помнил — как бежал по бесконечным коридорам между стеллажами, а в голове раздавались тысячи шепчущих голосов.       Он потёр пульсирующие виски, пытаясь собраться с мыслями, и взгляд его упал на собственное запястье — то самое, которое порезала острыми страницами одна из книг в библиотеке.       Кожа его была абсолютно чистой — ни царапины, ни шрама. Не было даже следов засохшей крови на рукаве рубашки.       Что за…       — Так что же всё-таки произошло? — Голос Лисандра вернул его к реальности. Друг остановился посреди комнаты и повернулся к Тому, скрестив руки на груди в требовательной позе. — И не вздумай говорить мне какую-нибудь ерунду вроде «просто увлёкся чтением». Люди не падают в обморок от чтения. По крайней мере, с тобой такого никогда не случалось за все годы, что я тебя знаю.       Том сел на диване, придерживаясь рукой за подлокотник. Он машинально облизнул пересохшие губы — и тут же скривился от острого отвращения.       Во рту всё ещё оставался тот сладковато-тошнотворный металлический вкус, который он почувствовал после прочтения книги о крестражах. На языке, на нёбе, на зубах — весь его рот был покрыт невидимой липкой плёнкой со вкусом крови и сырой плоти. Его желудок непроизвольно сжался.       Значит, всё же не привиделось… Или?.. Может, защитные чары на секции настолько сильны, что создают и физические ощущения?       Он уже ничего не понимал.       — Ты был прав насчёт секции R, — выдавил он, устало проводя пальцами по векам. — Там действительно жуткая атмосфера. Защитные чары на некоторых книгах очень сильные. Видимо, я недооценил их воздействие на разум и слишком долго с ними контактировал.       Несколько мгновений Лисандр смотрел на него с подозрением и недоверием, но затем кивнул, явно не желая давить дальше. Вместо этого он тяжело вздохнул и опустился на край дивана рядом с Томом.       — В следующий раз, когда мы пойдём в библиотеку, — сказал он твёрдо, — я от тебя ни на шаг от себя не отойду. Серьёзно, Том. Буду ходить за тобой по пятам, как преданный пёс, и следить, чтобы ты не лез в опасные места и не трогал подозрительные книги. Не хватало ещё, чтобы с тобой что-то случилось.       Том почувствовал лёгкий укол чего-то неприятного. Вины? Стыда? Лисандр искренне волновался о нём, а он…       — Честно говоря, — неожиданно для себя самого сказал Том, — я не думаю, что мы в ближайшее время вообще пойдём в библиотеку. Может, лучше на метле покатаемся? Или просто прогуляемся по территории поместья? Или… — Он попытался изобразить подобие улыбки. — Я даже готов пойти знакомиться с местными девушками, если ты захочешь.       Он был готов на что угодно — на любое, даже самое дурацкое развлечение, — лишь бы избавиться наконец от этого мерзкого привкуса во рту и от образов, что поселила ему в голову проклятая книга.       Лисандр замер, уставившись на него с изумлением.       — Мерлин всемогущий, — выдохнул он. — Том Риддл говорит, что не хочет в библиотеку. Том Риддл добровольно предлагает покататься на метле и пойти знакомиться с девушками. Всё, теперь я точно уверен, что эта чёртова библиотека серьёзно повредила тебе мозг.       Том невольно фыркнул.       — Вполне возможно, — признал он. — Пока что я тоже склоняюсь к этому выводу.       Лисандр улыбнулся в ответ, но улыбка вышла вымученная. Он помолчал несколько секунд, явно что-то обдумывая, затем осторожно спросил:       — Том… Ты нашёл то, что искал в библиотеке?       В первое мгновение Том хотел увильнуть от ответа. Было бы так просто соврать — сказать, что он ничего не нашёл, уверить, что то, что он искал — глупость, не стоящая времени на обсуждение.       Но вместо этого он просто кивнул.       — Да, — сказал он тихо. — Нашёл.       Лисандр нахмурился.       — И именно из-за того, что ты нашёл, ты сейчас так плохо себя чувствуешь?       — Да, — вновь ответил Том.       Говорить правду Лестрейнджу оказалось удивительно просто.       — И все эти поиски… думаешь, оно стоило того?       Том сглотнул, чувствуя, как металлический привкус во рту усиливается при этом движении.       Стоило ли оно того?       Он думал о книге, которую нашёл в библиотеке. О крестражах. О бессмертии. О той чудовищной цене, которую требует ритуал — каннибализм, полное отречение от человечности, превращение в нечто по ту сторону всех границ морали.       Он думал о вкусе крови, который не уходил из его рта. О галлюцинации куска сердца, который он будто бы извергнул. О бесчисленных голосах в голове, кричащих ему «ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ».       Он думал о мрачном предупреждении автора манускрипта: «Ты променяешь человечность свою на вечное существование вещью, которая только выглядит как человек».       А потом он подумал о смерти. О том, как умерла его мать, исчезнув в небытии и не оставив после себя ничего — в документах приюта не было даже её имени. Он думал о том, как все смертные однажды просто перестают существовать. Навсегда.       И о том, что теперь он знает способ этого избежать.       Том Риддл думал об этом, но честного ответа на вопрос Лисандра всё ещё не знал.       — Возможно, — наконец ответил он, отводя взгляд. — Но я… Я не хочу об этом говорить. Не сейчас.       Лисандр молча изучал его лицо, а потом вздохнул и резко встал с дивана.       — Ладно. Хватит тяжёлых разговоров. — Он направился к небольшому резному бару в углу комнаты. — Лучшее средство от магического шока — это хороший огневиски.       Он начал рыться среди бутылок, что-то бормоча себе под нос.       Том откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове было странно пусто и одновременно с этим переполнено информацией.       — Ага! Нашёл! — объявил Лисандр, разворачиваясь с бутылкой в одной руке и небольшим хрустальным стаканом в другой. — Огневиски выдержки в сотню лет. — Он плеснул щедрую порцию и вернулся к дивану, протягивая стакан Тому. — Пей медленно. Эта штука похожа на дыхание дракона.       Взяв стакан, Том не удержался от улыбки:       — За две недели в твоём гостеприимном поместье, — сказал он с лёгкой иронией в голосе, — я выпью алкоголя больше, чем за всю свою жизнь.       Лисандр расхохотался.       — Добро пожаловать в жизнь благородной семьи Лестрейндж! — весело провозгласил он. — Выпивать при любой возможности — это кредо, передающееся из поколения в поколение. Праздничный ужин? Нужен аперитив. Успешная сделка? Отметить коньяком. Плохие новости? Срочно заглушить огневиски. Хорошие новости? Отпраздновать шампанским. Скучный вечер? — Он развёл руками. — Сам понимаешь.       — Впечатляющая жизненная философия, — с юмором заметил Том.       — Нашей семье сотни лет. У нас было достаточно времени, чтобы выработать правильные приоритеты. — Он подмигнул. — Теперь пей. Обещаю, станет легче. По крайней мере, физически. С душевными терзаниями огневиски справляется хуже, но хотя бы притупляет их до терпимого уровня.       Том коротко хмыкнул и сделал глоток. Огонь прокатился по горлу, и в груди тут же разлилось тепло.       Но ещё большее тепло он почувствовал, когда посмотрел на Лисандра — тот откинулся на спинку дивана, расслабленно вытянув ноги, и с улыбкой рассказывал какую-то историю про своего деда и его катастрофически неудачный эксперимент с трансфигурацией дешёвого пойла в благородное вино. Голос Лестрейнджа звучал непринуждённо и весело — он очевидно пытался отвлечь Тома весёлым рассказом.       Риддл смотрел на него — на эту дружескую улыбку, на живой блеск в глазах, на то, как Лисандр жестикулирует, рассказывая, — и неожиданно для самого себя подумал: «Возможно, есть другой способ достичь бессмертия. Какой-то иной путь, который не будет требовать заплатить такую чудовищную цену. Я не хочу отказываться от всего этого».       Тому было сложно представить, как это — не чувствовать того тепла, что он ощущал сейчас. Не чувствовать дружбы, привязанности, простых человеческих эмоций. Превратиться в холодную вещь, которая только выглядит как человек.       «Я найду другой способ, — повторил он про себя. — У меня есть время».       Том закрыл глаза и сделал ещё один глоток огневиски, позволяя жару заполнить грудь и заглушить остатки отвратительного привкуса, что всё ещё держался во рту.

***

Весна 1943, Хогвартс

      …Зелье обожгло горло холодом.       Казалось, Том проглотил сгусток чистой стужи, вытянутый из самого сердца вечной мерзлоты. Вязкая жидкость неохотно стекала вниз по гортани, оставляя после себя онемение и покалывание тысяч ледяных игл. В груди заструился жгучий холод — он расползался по венам, сковывая мышцы и выжигая последние следы тепла.       А потом началось то, к чему невозможно было подготовиться, даже если бы Том Риддл прочитал все древние манускрипты мира и выучил наизусть каждое предупреждение.       Мир вокруг начал растворяться. Медленно, крадучись, словно ночной туман, ползущий по земле. Края предметов — раковин, стен, тела Миртл Уоррен на полу — размылись и потеряли чёткость. Цвета выцветали, становясь блёклыми: факелы на стенах по-прежнему горели оранжевым пламенем, но их свет казался призрачным, словно исходил из-за какой-то невидимой завесы.       «…и быть испитым сему питью до свершения ритуала, дабы врата меж царством живых и обителью мёртвых разверзлись…»       Том достал дневник дрожащими руками. Пальцы едва слушались, будто принадлежали не ему, а какой-то плохо управляемой марионетке. Он положил его на пол рядом с собой. Чёрная кожаная обложка поглощала свет из окружающего пространства, создавая вокруг себя ореол тьмы.       Потом Риддл с усилием повернул голову и взглянул на тело Миртл.       Нужно начинать. Немедленно. Пока зелье не рассеялось и врата не захлопнулись.       Он вытащил волшебную палочку и направил её на грудь девочки — туда, где под белой школьной рубашкой, под бледной кожей, под хрупкими детскими рёбрами должно было находиться её остановившееся сердце.       — Cor evelle. Vitam divide. Mortem devora.       Заклинание Пожирателя Смерти — то самое, что было написано в книге из библиотеки Лестрейнджей, то самое, что он переписал тогда дрожащей рукой и потом много раз пытался забыть, но которое всё время дремало в памяти, ожидая своего часа.       Вырви сердце. Раздели жизнь. Пожри смерть.       Палочка дрогнула в его руке, и из её кончика вырвался свет — он переливался всеми цветами и в то же время не имел ни одного. Это мерцание не походило ни на одно заклинание, что Тому когда-либо доводилось видеть за годы изучения магии. Оно было неестественным, как северное сияние, внезапно возникшее в тёмном подземелье под землёй.       Луч коснулся груди Миртл — и ткань её рубашки разошлась в стороны, обнажив мертвенно-бледную кожу грудной клетки. Потом расходиться начала и кожа: возникшая на ней тонкая красная линия прочерчивалась сама собой, от ключицы вниз, к солнечному сплетению, словно невидимый хирург проводил разрез скальпелем из чистой магии. Линия медленно углублялась, проходя сквозь кожу и мышцы.       Тогда-то и хлынула кровь.       — Мерлин… — выдохнул Том.       Крови было очень много — гораздо больше, чем Том ожидал увидеть у остывающего уже трупа. Она текла густыми потоками, сочилась, била фонтаном, как будто какая-то ужасающая тёмная магия выталкивала её наружу под давлением. Алая жидкость стремительно заливала разорванную одежду Миртл, её тонкие косички и застывшее лицо. Она растекалась широкими лужами по неровному каменному полу, ветвилась, как капилляры, как корни дерева, как тёмные реки. А потом кровь добралась и до колен Тома, намочив ткань его брюк и края мантии.       С каждой секундой внутри него что-то сжималось всё сильнее и сильнее, скручиваясь в тугой узел отвращения, ужаса и запоздалого раскаяния, но он не мог остановиться, не мог опустить палочку, не мог прервать заклинание, которое уже вырвалось на свободу и, кажется, жило собственной жизнью, не нуждаясь больше в его воле.       Пока заклинание делало своё кровавое дело, Том почувствовал резкое головокружение, а потом по краям зрения начала наползать белизна. Сначала едва заметная, как молочная дымка. Затем гуще и плотнее, словно в его глаза бил яркий свет, от которого он не мог отвернуться. Это было… Это было странное ощущение, но как бы Том ни старался проморгаться, оно не уходило.       И вот грудная клетка Миртл раскрылась: рёбра разошлись в стороны, как лепестки какого-то мерзкого цветка, обнажив то, что должно было навсегда остаться сокрытым.       Её сердце было совсем крошечным — куда меньше, чем он представлял себе по учебникам. Тёмно-красное, с жёлтыми жировыми прожилками, оно лежало неподвижно в окружении других органов. От сердца исходило едва заметное золотистое свечение — последний отблеск магии, который ещё не успел до конца исчезнуть.       — Evelle, — прошептал Риддл.       Сердце дрогнуло и медленно поплыло в воздухе, отделяясь от плоти, — отрывалось от сосудов, связок, от всего того, что держало его на месте при жизни. Кровь капала с него на пол — кап, кап, кап — и этот мерный звук напоминал Риддлу тиканье часов, отсчитывающих последние секунды его человечности. Он инстинктивно вытянул левую руку, и сердце опустилось ему на ладонь.       Белизна в глазах и в его сознании наползала всё настойчивее. Туалетная комната начала исчезать из восприятия: сначала дальние углы растворились в молочном тумане, затем стены, потом пол под ногами. Остались только он, сердце на его ладони и бесконечная белизна вокруг — она давила, душила и не давала дышать.       Съесть. Тебе нужно его съесть.       Том поднёс сердце к лицу. Кровь стекала по пальцам, капая на белые манжеты и оставляя на коже липкие дорожки.       Это всего лишь мясо. Просто кусок мяса, как говядина, как свинина, как всё, что он ел всю свою жизнь. Ничего особенного — белок, жир и мышцы.       Но это была ложь — отчаянная, жалкая попытка обмануть самого себя. Том знал каждой клеточкой своего тела, что это было не просто мясо. Это было человеческое сердце, сердце надоедливой грязнокровки Миртл Уоррен. И он собирался…       — Всего один укус, — шепнул он. — И всё закончится. И я стану бессмертным. И её смерть будет иметь смысл.       Какой смысл она будет иметь? Что Том Риддл будет делать с вечностью, если сойдёт с ума от того, что только что сделал?       Нет, он справится. Он станет чем-то бóльшим.       Губы коснулись влажной поверхности сердца. Металлический привкус крови обжёг язык, и Том зажмурился.       «Я не могу. Боже, если ты существуешь, если ты видишь меня — я не могу этого сделать. Я не…»       Ты ДОЛЖЕН.       Ты зашёл слишком далеко, чтобы остановиться. Ты выпил зелье. Ты произнёс заклинание. Ты извлёк сердце. Назад пути нет. Только вперёд, в бессмертие.       Рот открылся, и зубы коснулись плоти. Почему оно… Почему оно такое твёрдое?              Давай же, укуси       Том попытался сжать челюсти. Надавил зубами, но волокна упрямо сопротивлялись.             прокуси       Зубы скользнули по поверхности, не сумев прорвать проклятую оболочку с первой попытки.                         КУСАЙ       В голове нарастал шум. Он же хотел бессмертия, нужно просто заплатить цену.                               РАЗОРВИ       Тысячи голосов — или один голос, размноженный тысячу раз, — шептали на разных языках:

пожри пожри пожри пожри пожри пожри пожри пожри пожрипожрипожрипожри

      На английском, на латыни, на древнегреческом, на парселтанге.

СОЖРИ СМЕРТЬ

      На языках, которые умерли за тысячелетия до его рождения.       укуси                                          укуси                  укуси                                          укуси                   укуси                  укуси                                          укуси                  укуси                               УКУСИ                                                                        УКУСИ

Р А З-

О-

-Р В И

      Белизна в глазах поглотила уже почти всё. Том едва различал собственные руки, сердце в них и своё тело.                         ЗАПЛАТИ ЦЕНУ       Мир сузился до нескольких сантиметров пространства вокруг его лица. Страх — острый, пронзительный страх — вот и всё, что он мог сейчас чувствовать.                   прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси прокуси       Хотелось выбросить эту проклятую вещь.

РАЗОРВИ ПОЖРИ СОЖРИ

      Убежать отсюда.       укуси укуси укуси       укуси укуси укуси       Забыть обо всём этом. Притвориться, что ничего не было. Что Миртл Уоррен всё ещё жива, всё ещё плачет в кабинке, всё ещё…

пожри смерть Том Марволо Риддл

И СТАНЬ БЕССМЕРТНЫМ ЛОРДОМ ВОЛДЕМОРТОМ

      …Но было слишком поздно. Поздно для сомнений, поздно для раскаяния. Для человечности.       Том стиснул зубы изо всех сил. Так сильно, что заболели челюстные мышцы.       ДА       Так сильно, что в ушах зазвенело.       ДА       Так сильно, что заскрипели зубы.

давай же ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ познай плоть

      В голове Риддла вспыхнула острая боль. А потом плоть поддалась, и кровь хлынула ему в рот, заполнив всю полость горячей, вязкой жидкостью. Вкус был непереносим.       Это не должно было касаться его языка.       Его нёба.       Его зубов.       Вкус чужой жизни.       Вкус чужой смерти.       Вкус греха.       И в этот момент белизна взорвалась.

***

      Белизна не была светом.       Он осознал это ещё до того, как очнулся. Ещё до того, как смог пошевелиться или сделать вдох. Белизна, окружавшая его со всех сторон, не излучала сияние, не грела и не освещала. Она была отсутствием. Пустотой, которая приняла форму цвета, или того, что разум, отчаянно ищущий хоть какой-то ориентир в небытии, решил интерпретировать как цвет.       Том попытался пошевелить пальцами, но у него не было пальцев. Попытался вдохнуть, но у него не было лёгких. Не было груди, которая поднялась бы и опустилась. Было лишь сознание — обнажённое и лишённое защитной оболочки в виде плоти.       Где я?..       Ответ пришёл сам собой, всплыв из глубин подсознания, из того места, где хранились знания, прочитанные в древней книге: между жизнью и смертью. Между бытием и небытием. В том самом месте, куда проклятое зелье должно было открыть магические врата.       Том открыл глаза — или ему показалось, что открыл, потому что больше не существовало ни век, которые бы поднимались, ни ресниц, которые бы разлипались, ни зрачков, которые бы сужались в этом нестерпимом свете.       И вдруг Белизна назвала его по имени.       — Том.       Голос был его собственным. Его тембр, его интонация, даже лёгкий ист-эндский акцент, от которого он так старательно избавлялся все эти годы.       Но одновременно это был и недовольный голос миссис Коул. И спокойный голос Дамблдора. И обеспокоенный голос Лисандра Лестрейнджа. И шёпот всех книг, которые он когда-либо читал, и шелест страниц, которые он листал ночами при свете «Люмоса», и скрип пера по пергаменту, когда он делал бесконечные записи в своих блокнотах.       И сама магия. Та особенная вибрация в воздухе, когда произносишь заклинание и чувствуешь, как реальность подчиняется твоей воле.       Белизна говорила сразу всеми голосами и вместе с тем — ни одним. Была всем и ничем. Она была им.       — Здравствуй, Том Марволо Риддл.       Над ним — если «над» вообще имело какой-то смысл в этом пространстве без направлений — появился глаз.       Том не мог описать его размер. Гигантский? Бесконечный? Слова теряли смысл. Глаз заполнял собой всё, был повсюду и нигде, смотрел изнутри белизны и одновременно извне. Радужка переливалась цветами, названий которым Том не знал, — оттенками, существующими только здесь, в этом пространстве.       А внутри глаза копошились другие глаза. Сотни, тысячи, миллионы глаз, разных размеров и форм. Они вращались, мигали, неотрывно смотрели на него. Они изучали, препарировали и видели его насквозь.       — Ты пришёл разделить неделимое, — произнесла Белизна голосом, в котором не было ни капли осуждения. Только констатация факта. — Расколоть душу. Создать крестраж.       Да.       — Ты уверен?       Да. Я уверен. Я готов.       Глаз моргнул. Огромное, как небосвод, веко опустилось и поднялось, и это движение, казалось, длилось целую вечность. Когда глаз снова открылся, все его глаза внутри смотрели только на Тома. Он чувствовал, что каждый из них проникает в него, видит все его мысли, все его воспоминания, страхи и желания.       — Это место, — продолжила Белизна так же безэмоционально, — между жизнью и смертью. Здесь ты не можешь притвориться, не можешь обмануть, не можешь спрятаться. Здесь ты — это только ты.       Пауза.       — Именно здесь происходит истинное создание крестража. Здесь твоя душа беззащитна и здесь её можно разделить.       Тогда сделай это. Раздели мою душу. Я готов заплатить цену.       — Готов? — В голосе Белизны мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Ты говоришь, что готов. Но знаешь ли ты, какую цену ты должен будешь заплатить за бессмертие?       Да, знаю.       — Смотри же, — сказала Белизна. — Смотри внимательно, от чего ты собираешься отказаться навсегда.       Видение обрушилось на него без предупреждения.       Лисандр, Абраксас и Лео — его рыцари, его друзья — смеются над какой-то глупой шуткой в гостиной Слизерина. Огонь в камине отбрасывает тёплые блики на их лица. Они ждут его после вечернего патрулирования: «Том, иди сюда, мы тут нашли кое-что интересное…» И он придёт и сядет с ними. Будет слушать их разговоры, участвовать в спорах, смеяться и планировать очередное заседание их тайного кружка.       А вот и урок трансфигурации. Дамблдор хвалит его заклинание, и в глазах профессора настоящая гордость за успехи талантливого студента. «Выдающаяся работа, мистер Риддл. Просто выдающаяся».       Затем он увидел коридоры Хогвартса. Его дома, единственного настоящего дома, который у него когда-либо был.       Он увидел и своё будущее — размытое, неопределённое, но возможное. Карьера профессора в Хогвартсе. Директорское кресло, работа на Министерство. Уважение коллег. Власть, полученная честным путём. Может быть, даже… семья? Кто-то, кто будет смотреть на него не с ужасом или обожанием последователя, а с настоящей любовью.       А потом он увидел себя. В центре его груди пылал светящийся сгусток, в котором было всё то, что делало его собой — воспоминания, эмоции, привязанности, страхи, надежды. Его душа.       Она была такой маленькой, такой хрупкой… Такой одинокой в этой белизне.       Том смотрел на неё и вдруг понял — по-настоящему осознал это впервые за всё это время, — что он собирается сделать.       Видения исчезли так же внезапно, как и обрушились на него.       — Вот чем ты являешься, Том, — прошептала Белизна Риддлу на ухо. — Все эти связи, все эти чувства, все эти возможности. Готов ли ты отказаться от этого навсегда?       Том хотел немедленно выкрикнуть «да», но слово застряло где-то в его несуществующей глотке.       Я… Я готов.       — Ты говоришь, что готов на всё ради бессмертия. Что заплатишь любую цену. Что отдашь, что угодно. Но это жалкая ложь, которую ты рассказываешь самому себе, чтобы не видеть правды.       Том хотел возразить, закричать, что это неправда, что он действительно готов, что он уже доказал это, начав ритуал и откусив кусочек сердца, — но из его рта не вырвалось ни звука.       — Я вижу тебя насквозь, и ты не готов отдать свою человечность, — продолжал Глаз. — Ты всё ещё цепляешься за неё. Цепляешься за своих друзей — говоришь себе, что они инструменты и что ты используешь их, но каждый раз, когда они рядом, твоя привязанность только крепнет.       Нет. Нет, это не так. Это просто… стратегия. Это манипуляция. Я…       — Лжёшь, — отрезал Глаз. — Лжёшь себе и мне, хотя я — это ты, и я знаю каждую твою мысль, каждое твоё сомнение и каждую слабость. И ты не готов.       Нет! Я хочу стать бессмертным. Я сделаю всё, что нужно, чтобы создать крестраж. Я…       — Но ты не сделал ничего. Даже девчонку убил не ты! Настоящий Пожиратель Смерти упивается смертью. Он убивает голыми руками, пьёт кровь прямо из свежих ран и жадно ест сырую плоть, не отводя торжествующего взгляда от мёртвых глаз.       Том почувствовал, как всё внутри него переворачивается от этих слов.       — Вот каким ты должен был прийти сюда, Том Марволо Риддл, — прошептала Белизна. — Вот какую цену ты должен был заплатить. Но ты оказался слаб духом.       Я не слаб! Я сильнее всех! Я…       — Ты решил, что можешь схитрить, обманув древнюю магию, — продолжала Белизна, не обращая внимания на его протесты. — Что можешь получить бессмертие, оставшись чистым. Что можешь стать Пожирателем, не запятнав рук. Ты совершил ошибку.       Веко начало опускаться, и его голос становился тише, но от этого Тому становилось только страшнее.       Нет. Нет, подожди. Я могу… Я могу сделать это правильно. Дай мне ещё один шанс. Я могу…       — Слишком поздно, — отрезала Белизна. — Для тебя уже слишком поздно.       Что ты имеешь в виду?       Первый раз за всё время здесь Том почувствовал настоящую панику.       — Ритуал уже начат, Том Марволо Риддл. Магия Пожирателя Смерти не прощает незавершённых действий. — Голос стал едва слышным. — За свои действия нужно платить. Ты знал цену неправильного ритуала. И ты её заплатишь.       Нет. НЕТ. Я не соглашался на это. Я не хотел. Я передумал. Верни меня обратно. ВЕРНИ!       — Ты хотел бессмертия, — перебила его Белизна. — И ты его получишь. Твоя душа расколется надвое, и крестраж будет создан. Твоё сознание будет привязано к этому миру, даже если твоё тело будет уничтожено.       Том почувствовал, как что-то внутри него начинает трещать.       — Но это будет ущербный крестраж, — безжалостно продолжала Белизна. — Созданный трусом, который испугался ритуала. Созданный глупцом, который решил, что может обмануть Смерть, не заплатив полную цену. Созданный ребёнком, который прочитал книгу для взрослых и решил, что всё понял.       Трещины внутри него расширялись. Том ощущал их — тонкие линии разлома, пробегающие через самую его суть.       — Такой же ущербный, каким впредь будешь и ты сам, — произнесла Белизна. — Ты останешься на полпути — не человеком больше, но и не истинным Пожирателем Смерти. Чем-то жалким посередине.       Пожалуйста. Пожалуйста, я не хотел этого. Я ошибся. Я был глуп. Я не понимал. Верни меня назад, я откажусь от ритуала, я…       — Да, — спокойно согласилась Белизна. — Ты был невероятно глуп для такого умного мальчика.       Том хотел закричать, но у него не было голоса. Хотел бежать, но у него не было тела. Хотел проснуться, но это был не сон.       Трещины внутри расширялись, и разлом становился пропастью. Том чувствовал, как что-то в самом центре его существа начинает мучительно раскалываться.       Глаз закрылся полностью.       НЕТ! ПОДОЖДИ!       — Прощай, Том Марволо Риддл, — прошептала тьма, оставшаяся после Глаза. — Добро пожаловать в вечность.       Возникшая в этот момент боль была чем-то больше, чем ощущение. Том был болью, состоял из неё, существовал внутри неё. Словно кто-то взял его душу в руки и начал медленно разрывать пополам, позволяя ему прочувствовать каждое мгновение раскола.       Трещина прошла через его воспоминания. Затем — через его эмоции. Потом ещё одна — через его личность, разделяя её на части. Том чувствовал, как от него отделяется что-то важное, — часть того, что делало его собой.       Он видел себя одиноким ребёнком в приюте, и эта часть оторвалась, уплывая куда-то прочь. Видел, как он впервые держит в руках волшебную палочку, как ощущает магию, и это воспоминание тоже разделилось надвое, теряя цельность. Он видел лица друзей, однокурсников, профессоров, всех, кто когда-либо что-то значил для него, и связи с ними истончались, рвались, превращаясь в бледные тени того, что он чувствовал раньше.       Нет. Нет, верни. Это моё. ЭТО МОЁ!       Он попытался схватить уходящие воспоминания — пальцы, которых у него не было, сжались, пытаясь удержать то, что невозможно было удержать физически. Несуществующие ногти впились в светящуюся субстанцию. Они выгибались, ломались и трескались, но Риддл продолжал цепляться, пытаясь удержать то, что было так ему дорого.       И в этот момент белизна вновь взорвалась.                                     и всё                               исчезло        белое

бесконечно

                  белое

боль

                        такая

боль

                                          разрывает             изнутри                                                             тело                                     магия                                                душа       раскалывается                                                 т рещ ит                                                                                     л о м а е т                                                                                                       с                                                                                                             я                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                          умираю                   умираю                   умираю

я

                                                       нет нет нет                                                                               ОСТАНОВИТЕ

я больше не хочу я больше не хочу я больше не хочу

пожалуйста

хватит.

***

      Том медленно открыл глаза. Возвращение было тяжёлым, будто он всплывал со дна бездонного океана, преодолевая чудовищное давление воды. Веки налились свинцом, тело не слушалось, словно забыло, что значит подчиняться.       Белизна ушла. Исчезла, растворилась в воздухе, словно её никогда и не существовало. Том несколько раз моргнул, пытаясь вернуть чёткость зрению. Он всё ещё стоял на коленях — в той же самой позе, в какой, насколько он смутно помнил, был перед тем, как выпил зелье и мир взорвался белизной. В правой руке он сжимал палочку, — его пальцы одеревенели от напряжения, оставив на древесине следы от ногтей, — а в левой застыл пустой хрустальный флакон.       Прямо перед ним было тело Миртл Уоррен. Оно выглядело точно так же, как в тот момент, когда Сохиш случайно убила её своим смертоносным взглядом, — в той же неестественной позе, с теми же раскинутыми в стороны руками, с тем же наклоном головы и застывшим выражением непонимания на бледном лице. Широко распахнутые глаза — он не знал, почему они вновь открыты, ведь он точно их закрывал, — смотрели в потолок стеклянным взглядом.       Её рубашка была безупречно чистой, если не считать нескольких мокрых пятен от воды, которая натекла с волос на пол и впиталась в ткань. Все пуговицы были аккуратно застёгнуты до самого воротника.       К своему ужасу Том не заметил ни крови, ни разрывов на ткани. Грудная клетка Миртл не была вскрыта: не было больше ни зияющей раны, через которую можно было увидеть внутренности, ни разошедшихся рёбер. Не было пустого места там, где должно было находиться сердце — сердце, которое он держал в руках, которое подносил ко рту, которое укусил, желая стать Пожирателем смерти.       Ничего.       Абсолютно ничего из того, что он так отчётливо помнил.       Будто не было ни ритуала, ни раскола души, ни этой пронзительной белизны, в которой он встретил гигантский глаз.       Все это было лишь галлюцинацией? Побочным эффектом выпитого зелья?       Но если всё это существовало лишь в его воображении, тогда почему…       Том оторвал взгляд от тела Миртл и опустил его на собственную грудь — туда, где ещё секунду назад — или минуту назад, или час, или вечность назад, — он ощущал, как что-то рвётся, раскалывается, отделяется от него и уходит в дневник, оставляя после себя зияющую рану в самой сути его существования.       О боже. О Мерлин. Что это? Что со мной случилось?       Том приложил руку к груди и едва сдержал стон.       Внутри него была дыра.       Она не оставила раны, которую он мог бы увидеть или которую мог бы вылечить, зашив нитками или залечив заклинанием. Но Том ощущал её так же, как ощущал бы отсутствие руки или ноги после ампутации — фантомная боль, которая исходит из того места, где раньше была конечность, но теперь осталась только пустота.       Зияющая, ледяная пустота в самом центре его существования, в том месте, где всегда — с момента его рождения, с первого вдоха — было что-то важное. Что-то, что делало Тома Риддла Томом Риддлом. Что-то, что составляло его суть, его личность, его я.       Повернув голову, он увидел Дневник — тот лежал на кафеле в паре шагов от Риддла. Он молча смотрел на него, и с каждой секундой внутри Тома росло, крепло и наливалось весом абсолютной уверенности страшное осознание:

Она там.

      Часть, которую у него забрали — отрезали — вырвали — оторвали, как конечность. Внутри этих страниц, в самой сердцевине созданного им когда-то артефакта, теперь навечно заключена частица его расколотой души.       Том с трудом поднялся — ноги одеревенели от долгого стояния на коленях, — но, сделав два шатких шага, едва не рухнул, успев в последний момент опереться рукой на раковину. Выдохнув, он осторожно опустился на колени рядом с дневником и, протянув руку, коснулся обложки.       Его мгновенно окатило волной чистейшего восторга — радости воссоединения с тем, что было потеряно. Оставшаяся внутри него душа на мгновение прикоснулась к своей отсутствующей половине, и этот миг был одновременно блаженством и пыткой.       Том впился пальцами в дневник, прижимая его к груди с такой силой, словно пытался вдавить вырванный кусок обратно. И — о чудо — ледяная пустота внутри дрогнула. Всего на мгновение, но он снова почувствовал себя единым. Едва уловимое магическое тепло, что источал крестраж, было для него желаннее и могущественнее самой запретной магии.       Дрожащими руками он раскрыл дневник и, увидев пустые страницы, потрясённо выдохнул. В блокноте больше не было ничего из того, что он годами писал внутри — его мыслей, размышлений о магии, заклинаний, рецептов зелий и многочисленных рисунков. Всё, что он вложил в дневник, было поглощено тем, что теперь жило в переплёте.       Он нащупал в кармане магловскую шариковую ручку — Том имел привычку всегда носить её с собой для быстрых записей — и, прижав кончик к странице, начал выводить кривые буквы:       «Здравствуй. Я — Том Марволо Риддл».       Оторвав ручку от страницы, Том застыл в ожидании. Даже дышать перестал, боясь пропустить хоть малейшее изменение.       Крестраж молчал.       Тишина нарастала, становясь густой и вязкой. Она заполняла пространство, давила на барабанные перепонки, проникала в голову тупой болью. Секунды ползли мучительно медленно, и каждая растягивалась в томительную пытку.       И наконец на странице, — там, где мгновение назад была лишь пустота, — проступили буквы. Всего одно слово.

«Нет».

      Том замер, пытаясь понять смысл, скрытый за этим словом. Что значит «нет»? Он ошибся? Ритуал не удался?       Пока он вглядывался в лаконичный ответ, под первым словом поплыла вторая строка. Такие же ровные линии, те же изящные завитки на заглавных буквах — почерк, который он узнал бы из тысячи. Его собственный.

«…Том Марволо Риддл — это я».