Дым над Страной Чудес

Не знаете ли Вы, как мне выйти отсюда?

Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране Чудес».

Утреннее солнце медленно пробивалось сквозь рваные облака. Его лучи скользили по облупленным фасадам, по мутным окнам, за которыми давно ничего не происходило. Когда-то яркая неоновая реклама теперь висела мёртвой декорацией, ржавея изо дня в день. Небоскрёбы напоминали не здания, а скорее памятники, обросшие зеленью, давно забытые. Они больше не принадлежали городу и людям, а стали частью леса, медленно поглощающего всё вокруг. Никаких признаков человеческого существования. Только бесконечные коридоры улиц, где гулял один лишь ветер, осторожно перекатывающий бумагу и мусор по асфальту. От дуновения которого вода в лужах покрывалась чуть заметной рябью. Пустота здесь не просто была — она давила и угнетала, вползала в каждый переулок и дом, в каждый заброшенный игровой автомат, что отражал неяркие блики света. Асфальт холодный и влажный после ночного дождя. Открытые двери магазинов поскрипывали на ветру. Огромные перекрёстки стояли осиротевшими, покосившиеся светофоры продолжали глядеть в никуда, словно надеялись, что кто-то ещё вернётся. Даже птицы не пели, их просто не было. Только редкие капли срывались с крыш на землю — единственное, что нарушало абсолютную тишину. Тени высоток падали на здание городской библиотеки, из главного входа которого медленно вышел женский силуэт. Сначала тень, затем свет выхватил фигуру целиком. Спина прямая, шаги неторопливые. В правой руке сжималась игральная карта. Уже изрядно помятая, с алыми каплями крови, что ещё не успели засохнуть. На лицевой стороне виднелись шесть ромбовидных символов. Пальцы подрагивали от накопившейся усталости, которая въедалась в мышцы и оседала где-то в затылке. В висках надоедливо пульсировало, не причиняя боли, но напоминая о каждом часе, прожитом без сна. Даже взгляд стал заторможенным и больше не хотел цепляться за детали. Аоминэ остановилась у ступеней и провела рукой по лицу. Ладонь её медленно скользнула по влажному лбу, затем смахнула испарину с висков, а в конце задержалась у пересохших губ. Пальцы чуть сжались, оставляя на коже красные следы, будто они хотели стереть не просто усталость, а всё, что накопилось за ночь. Глубокий вдох дался с трудом, а выдох и вовсе получился каким-то хриплым. Плечи же опустились, давая телу возможность хоть на мгновение расслабиться. Девушка неторопливо двинулась вперёд, оставляя позади эхо собственных шагов и погружаясь в тени узких переулков. Это была не первая её игра. И далеко не последняя. Но каждая новая продолжала незаметно что-то отнимать. Походка теряла уверенность и ровную осанку, что прежде казалась естественной. Взгляд постепенно тускнел. После игр тело наливалось тяжестью, впитывая в себя боль прошедших часов. Не синяков и порезов, а той, что нельзя увидеть. Эти проклятые игры не оставляли победителей. Тот, кто выходил из них живым, почти всегда оставался мёртв внутри. Ведь каждая победа оплачивалась не только чужими жизнями, но и кусочками собственной души. Когда-то и ей было очень страшно. Дрожали пальцы, отказываясь подчиняться, сбивалось дыхание, а каждый удар сердца ощущался прямо в горле. Тогда ей казалось, что этот звук слышит весь мир. Но однажды поняла: поддаться страху — означает самой вложить заточенный топор в руки палача. Потому что здесь не выживают те, кто позволяет себе лить слёзы и проявлять слабость. Аоминэ шла вперёд, не глядя под ноги, не думая о нужном маршруте. Просто машинально переставляла ноги. Солнце уже поднялось над горизонтом, расплескав слепящий свет по улицам. Но лучи не грели, они лишь скользили по городу, пробуя его на ощупь, и снова отступали, не находя ничего живого. Небо над Токио казалось бесконечно высоким и далёким. Облака не торопясь плыли по бледно-розовому полотну, складываясь в незамысловатые фигуры. Это спокойствие казалось чуждым, и всё же в нём было что-то гипнотизирующее и успокаивающее. Девушка задержала взгляд на безмятежном небе, позволяя себе хотя бы на минуту скрыться от постоянного напряжения. Иногда, когда внутри всё сжималось, наблюдение за небом помогало собрать мысли воедино. Не до конца. Не так, чтобы стало легче, но достаточно для того, чтобы продолжать двигаться вперёд. Когда-то, в той жизни, Аоминэ была следователем. День за днём её окружали папки с делами и груды протоколов, после которых болела голова. Фотографии, что приходилось разглядывать часами, чтобы найти зацепки. Голос садился из-за бесконечных разговоров и множества следственных допросов. А на столе всегда остывал недопитый крепкий чай. Запах бумаги, прогретой под настольными лампами, наполнял кабинет, который казался отдельным миром. Куда свежий воздух не заглядывал месяцами, будто сам опасался увидеть то, что скрывалось внутри. Бессонные ночные смены размывали границы между днями. Вечера незаметно перетекали в утро, а за окнами мелькали силуэты людей, которым, в отличие от неё, разрешалось просто жить. Она научилась не завидовать им и привыкла к усталости. Та продолжала существовать в теле, как застарелая боль, пусть и не мучила, но регулярно напоминала о себе. Была в её жизни и кровь с тяжёлым запахом железа, от которого начинало тошнить. Она оставалась на ботинках, попадала на одежду. Часто встречались чужие слёзы. Появлялись не только на лицах, но и в голосах, в дрожащих пальцах, судорожно цеплявшихся за край стола в допросной. Эти слёзы не оставляли мокрых дорожек на её собственных щеках, но почему-то проникали под самую кожу, откуда их не вытереть одним лишь платком. Прислушивались к девушке не очень часто. Слова и доводы разбивались о стены равнодушия и скептицизма. Коллеги, уткнувшиеся в свои папки и мониторы, только переглядывались, когда Аоминэ выстраивала цепочки событий, которые не вписывались в стандартные схемы расследований. Кто-то поджимал губы, скрывая усмешку, кто-то разочарованно отводил взгляд, жалея о потраченном времени. Оно и неудивительно. Даже спустя пару лет после перевода в отдел она для них оставалась новичком. Девчонкой без значимого опыта за спиной, который давал бы право говорить громче старших по званию. Однажды она случайно услышала, как коллега, тот самый с сединой в бороде и неизменным стаканом кофе на столе, назвал её «сказочницей в кожанке». Не в лицо, разумеется. Но в этом отделе слухи разлетались быстрее, чем составлялся протокол допроса, и к вечеру это прозвище уже сопровождалось косыми взглядами и короткими смешками за спиной. Она ничего тогда им не ответила. Не смогла. У неё не было нужных знакомств. Ни родственников в прокуратуре, ни старого приятеля, сидящего в кресле начальника, который мог бы замолвить за неё словечко. Всё, что у неё было — природное упрямство и убеждённость в том, что истина должна быть найдена, даже если ради этого придётся чем-то рискнуть. Для одних это казалось юношеской наивностью и глупостью, для других — опасным фанатизмом, что мог навлечь беду на неё саму. Лишь один человек верил в неё. Накаджима Юдзо. Он не был тем, кто кивал для приличия или снисходительно хлопал по плечу, как бы давая понять, что это увлекательно, но несерьёзно. Юдзо был другим. Был рядом по-настоящему. Слушал, спрашивал, сомневался вместе с ней, но никогда не обесценивал стараний. Проверял, перепроверял, спорил, когда считал нужным, но не для того, чтобы пошатнуть её уверенность, а чтобы вместе докопаться до правды. Этот человек не тушил в ней пламя. Он просто держал рядом огнетушитель — на случай, если она вспыхнет слишком ярко. И подставлял плечо, когда после очередной попытки всё рушилось. «Ты замечаешь то, что другим кажется незначительным», — говорил он, чуть склонив голову, пока на губах медленно расползалась улыбка. Тёплая, искренняя и родная. Такая, которую в этом мире больше никто не сможет повторить. Юдзо был не просто напарником. Он стал её другом, братом, человеком, которому можно было доверить не только жизнь, но и ту часть себя, что обычно прячут даже от самых близких. Он был той частью её души, которую невозможно заменить. И которую она в итоге не смогла сберечь. Мужчина погиб во время сложного задания. Всё, что осталось после него, это несколько последних слов, в которых он с уверенностью и оптимизмом дал понять, что бояться нечего. Но он бессовестно врал в тот момент. Потому что прекрасно осозновал всю тяжесть ситуации. Знал, что могли погибнуть они оба. Поэтому осознанно шагнул навстречу смерти, выбирая спасти хотя бы одного из них. Теперь, когда она выживает в этом мире, каждый раз, глядя в глаза смерти, слышит внутри один и тот же вопрос. Он сидит глубоко под кожей как заноза: за что тогда он погиб? В Пограничье человеческие чувства угасали медленно, почти незаметно, но это было неизбежно. Так же, как блекнут чернила в письме забытом в ящике стола, где пыль ложится тонким слоем, и никто уже не помнит, кому были адресованы те строки. Теперь Аоминэ редко тревожило горькое послевкусие безнадёжности. Печаль, сожаление, попытки понять чужие поступки — всё это рассеялось. На их место пришло понимание того, что нельзя спасти всех, как бы того не хотелось. Это не вопрос выбора, всего лишь закон этого мира. Страшного, жестокого и уродливого. Здесь вообще не стоит о чём-либо сожалеть. Иначе можно захлебнуться в этом чувстве. Гораздо проще и безопаснее думать только о себе, а не геройствовать ради людей, которые при первой возможности толкнут тебя под град пуль или в яму с металлическими кольями, если это поможет им остаться в живых. Так твердил разум, убеждая в своей правоте. Но сердце не хотело терять последние крупицы своей человечности, а Аоминэ не хотела однажды проснуться и понять, что стала такой же, как они. Люди, для которых чужие жизни давно превратились в расходный материал. Люди с каменными лицами и пустыми глазами, где ничто не отражается. Сначала она пыталась помогать и объяснять. Протягивала руку, даже когда та дрожала от ужаса, и сердце било прямо в виски, напоминая, чем это может кончиться. Даже срывалась на крик, когда понимала, что времени больше нет, что если промолчит, то их заберёт Пограничье. Но игроки выбирали страх. Ведь паника всегда громче разума. Их глаза, полные ужаса, искали спасение и смотрели прямо в лицо, но за этим же взглядом стояла прочная стена недоверия. Слова Аоминэ доходили до их слуха, но смысл застревал где-то на полпути, не оставляя следа. Люди кивали, соглашались и в ту же секунду шли туда, куда направляло отчаяние. Она пыталась снова. И снова. Каждый раз с наивной уверенностью, что на этот раз всё будет иначе. Потом перестала. Предупреждала и отходила в сторону. Наблюдала, как они выжигают шансы на спасение собственными руками. Это было даже хуже, чем видеть саму смерть. Напоминало прошлую жизнь в полиции: когда знаешь, кто виновен, держишь в руках доказательства и всё равно ничего не можешь сделать. В те моменты бессилие было ядом, проникающим в каждую клеточку организма и разрушающим изнутри. Аоминэ ненавидела это чувство. Настолько, что пальцы сводило от внутренней злобы, а в горле постоянно застревал ком. Когда-то она верила в справедливость как в нечто нерушимое, почти священное. Но и этого не осталось. Единственное, что она могла теперь себе позволить — верить, что проживёт ещё один день и сможет увидеть ещё одно утро. Во время игр Аоминэ говорила мало. В гуле криков и споров она оставалась островком тишины. Нельзя было сказать, что ей окончательно стало безразлично происходящее, просто по-другому уже не умела. Потому что годы работы в полиции делают с тобой странные вещи. День за днём там рушат рамки, растворяя грань между добром и злом. Аоминэ видела, как мужчина улыбался жене, а через полчаса избивал за какую-то мелочь. Как мать, рыдая, защищала единственного сына, а потом сама же сдавала его в руки следствия, когда была угроза срока и для неё самой. Видела, как свидетель, у которого она брала показания, на следующий день лежал в морге под белой простынёй. Или оказывался убийцей, чьи пальцы ещё помнили тепло жертвы. Были и те, кто мог не допустить преступления, но предпочёл бездействовать и молчать. К обману привыкаешь быстро. К предательству — чуть медленнее, но тоже привыкаешь. А вот к жестокости не привыкнешь никогда. Она всегда будет пробивать насквозь, оставляя уродливый шрам, который не сможет затянуться. С этой болью можно научиться жить. Научиться принимать решения, не позволяя ей управлять тобой. Можно надеть маску невозмутимости так плотно, что со временем она срастётся с кожей, а лицо под ней перестанет быть узнаваемым. Поэтому Аоминэ давно не доверяла другим. Не говорила об этом напрямую, старалась не показывать. Просто стояла чуть в стороне, отделяя себя тонкой незримой чертой. Не мешала другим и не подпускала их к себе ближе, чем считала нужным.

***

Петляя дворами, где всё давно заросло зеленью и тишиной, Аоминэ добралась до нужной улицы. Асфальт крошился под ногами, мелкие камушки поскрипывали под подошвами, а ржавые дорожные знаки так и норовили свалиться на голову. Девушка свернула в узкий закоулок между облупившимися бетонными коробками и, чуть пригнувшись, проскользнула мимо обвалившейся лестницы. Это офисное здание было невысоким и неприметным, но достаточно крепким, чтобы служить укрытием. Пальцы скользнули по металлической двери пожарного выхода. Петли натужно скрипнули под тяжестью её тела, буквально протестуя, но поддались. На четвёртом этаже воздух был спёртым и застоявшимся, он пах сыростью, немного пылью и старой бумагой. Здесь Аоминэ и жила. Если это можно было назвать жизнью. Комната, выбранная ею, когда-то была переговорной. Узкое и длинное помещение с одной стороны отделялось стеклянной перегородкой, покрытой плотно задвинутыми жалюзи. Их она всегда держала опущенными, чтобы случайно не выдать своего присутствия. На соседней стене раскинулась хаотичная мозаика из листов бумаги. Схемы, заметки, страницы из блокнота, исписанные крупным, но аккуратным почерком. В самом центре висела карта Токио. Вся в складках, с потёртыми углами и запачканными краями. На ней красовались кроваво-красные кресты, стрелки, отмеченные маршруты и даты, жирные круги на некоторых участках. Здесь бывший следователь продолжала делать то, что умела лучше всего: анализировать. Искать зацепки и закономерности, чтобы приблизиться к ответам. Даже среди хаоса. Даже в бесконечных играх, которые появились из ниоткуда, не оставляя права выбора. Подойдя к углу комнаты, затравленными глазами Аоминэ уставилась в зеркало. Спутанные тёмные волосы слиплись от засохшей крови, а синяки под глазами кричали о бессонных ночах и истощении. Девушка провела рукой по щеке, стирая грязь, и стянула резинку с головы, позволяя волнистым прядям рассыпаться по спине. — Как из концлагеря… — заключила она. Чтобы привести себя в порядок, больше не требовалось долгих часов перед зеркалом, как когда-то, в другой жизни. Теперь в этом не было смысла. Всё свелось к простому набору действий: стереть кровь, смыть грязь, обработать ссадины, зашить или просто выкинуть порванную майку. Переодевшись в чистую футболку, Аоминэ сунула в карман штанов мятую пачку сигарет, туда же скользнула игральная карта. Та, что она утащила из-под носа у других выживших. И после направилась на крышу здания. Высота дарила иллюзию свободы. Пускай ложной, пускай ненадолго, но здесь можно было выдохнуть и отпустить всё ненужное. Подойдя к самому краю, она села, поджав одну ногу под себя. Достала сигарету, щёлкнула зажигалкой. Оранжевый огонёк дрогнул на ветру, но ухватился за табак, и тонкая струйка дыма устремилась вверх. Небо стало безоблачным, таким чистым и насыщенно голубым, будто нарочно демонстрируя, что всё происходящее внизу не имеет к нему никакого отношения. — Кем мы окажемся, если этот мир окончательно сорвёт с нас все маски? — произнесла вполголоса. Аоминэ медленно крутила в пальцах игральную карту, края которой были заломаны и потёрты. Глянцевая бумага помялась и пропиталась кровяными разводами. Сколько уже таких прошло через её руки? Сколько ещё осталось разыграть? Кто создаёт эти игры и зачем? Вопросов каждый раз становилось всё больше, но ни одного ответа найти не получилось. Однако в случайности Аоминэ слабо верила. Она была уврена, что кто-то управляет всем происходящим. Кто-то решает, кому позволено идти дальше, а чей путь закончится раньше остальных. И чем дольше думала об этом, тем труднее было избавиться от ощущения, что всё происходящее имеет свою цель. Не бессмысленная борьба за выживание, а что-то большее. Например, возможность искупить свои ошибки. Понести наказание за прошлое или за выбор, что не мог быть изменён. За кровь, пролитую без смысла. За образы, что преследуют в кошмарах. Пепел сорвался с кончика сигареты и, подхваченный ветром, устремился прочь, оставляя за собой тончайшую серую нить. В этот момент Аоминэ ещё не знала, что совсем скоро жизнь снова столкнёт её с людьми, которых она давно оставила в прошлом. Что воспоминания вернутся, но уже с другим сценарием, с незнакомыми лицами и голосами, которые будут звучать иначе. И с выбором, который обязательно начнёт разрывать на части, рвать душу в клочья, заставляя метаться между тем, кем она была когда-то, и тем, кем теперь должна стать ради выживания.