Дым над Страной Чудес

Знаешь, одна из самых серьёзных потерь в битве – это потеря головы.

Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране Чудес».

Аптека была окутана полумраком. Пыль неторопливо кружилась в лунном свете, который проникал в помещение сквозь огромные разбитые окна. Воздух был затхлым, и в нём до сих пор держались запахи хлорки, йода и каких-то трав, словно всё это давно впиталось прямо в стены. Карубэ сидел на полу, тяжело опираясь спиной о холодную стену. Лицо сильно побледнело, сухие губы потрескались и едва шевелились, когда он втягивал воздух. В глазах застыла боль, а пальцы вцепились в рану так отчаянно, как хватаются за последнюю возможность остаться живым. Каждый вдох ему давался с большим трудом. Арису тем временем метался у аптечных стеллажей, хаотично роясь в коробках и выдвижных ящиках. Ворошил пузырьки и упаковки, будто надеялся, что нужное само прыгнет ему в руки. На лбу у него выступил пот, и он не замечал, как дрожат пальцы. — Отдай, — Аоминэ положила ладонь ему на спину, пытаясь хоть немного успокоить. Касание вышло осторожным, но твёрдым, как тихий стоп-сигнал, которому невозможно не подчиниться. Арису вздрогнул и обернулся. На долю секунды он растерянно встретился с её взглядом, и что-то сдалось внутри. Передал ей бинты, опустив голову, и медленно присел рядом с Карубэ. Руки безвольно повисли на коленях, и брюнет замер, не зная, куда себя деть и как справиться с тревогой. Аоминэ сама занялась поисками. Шагнула к стеллажу и опустилась на корточки. В отличие от беспорядочных действий Арису, её руки двигались собраннее и увереннее. Под пальцами слышался мелодичный звон стеклянных флаконов. Хмурясь, девушка внимательно перебирала содержимое до тех пор, пока из глубины ящика не вытянула то, что искала. — Есть, — коротко бросила, не глядя на парней. Затем она развернулась и скользнула обратно к Карубэ. Тот сидел, едва удерживая себя в вертикальном положении, плечи осели, а дыхание было рваным. Аоминэ не пыталась его успокоить или отвлечь разговорами. Сразу же разложила рядом всё необходимое: антисептик, шприц и ампулу с обезболивающим, стерильные бинты и салфетки. Подняла подол его футболки, пропитанной кровью, и слегка наклонилась, уже более детально оценивая повреждение. Пластик упаковки треснул в её руках, затем Аоминэ вскрыла ампулу и набрала жидкость в шприц. Иголку вонзила точно и быстро, Карубэ даже не успел ничего возразить. Он дёрнулся, но звука не издал. Только пальцы изо всех сил впились в бедро, стараясь хоть как-то облегчить ощущения. — Больно? — в голосе девушки впервые появилась мягкость. — Терпимо, — прохрипел он сквозь сжатые зубы. Аоминэ слегка кивнула, будто ждала именно такой ответ, и медленно ввела лекарство. Повторила ещё один укол, чтобы заморозить всю площадь раны. Мужчина застонал, подёрнув плечом. — Сейчас обезболивающее подействует, и станет полегче, — отложив в сторону шприц, она обработала руки спиртом. Лоб его покрылся испариной, брови то и дело хмурились, но он держался. Сжимал кулаки, надеясь, что боль вот-вот отступит. Аоминэ вновь сконцентрировалась на процессе. Она была похожа на хирурга в полевых условиях, у которого не было всех удобств, но работа всё равно велась сосредоточенно и очень аккуратно. Салфетка прижималась к коже, промывала рану и убирала кровь. Несмотря на то, что обезболивающее постепенно начинало действовать, боль ещё жгла, отдаваясь короткими резкими вспышками. Поэтому Карубэ продолжал упрямо сдерживать каждый рвущийся наружу стон. Девушка внимательно следила за малейшей реакцией и старалась облегчить процесс. Чуть ослабляла давление на рану, меняла положение руки, пыталась двигаться плавнее, иногда даже дула, чтобы немного убрать жжение. — Ты хоть раз зашивала раны? — прохрипел блондин, приподняв голову и цепко ухватившись за девушку взглядом. — Всего пару раз, — спокойно ответила, не отрываясь от дела. — Поэтому косметический шов не обещаю. Карубэ слегка скривился, но понимал, что вариантов действительно не так много. Если не заштопать, процесс заживления может быть куда дольше и проблематичнее. Он прикрыл глаза и откинул голову назад, на стену, позволяя Аоминэ делать всё, что считает нужным. Арису наблюдал за процессом, затаив дыхание. Пальцы неосознанно сжимали колени, пытаясь справиться с волнением. А глаза цеплялись за каждое движение девушки. Он видел, как пальцы её слегка подрагивали, когда она меняла салфетки, как постоянно прикусывала нижнюю губу и раздражённо сдувала пряди волос, что лезли в лицо. Эти мелочи давали понять, что и Аоминэ сейчас тяжело, однако она не позволяла себе паниковать или медлить. Карубэ уже почти не морщился, тело заметно расслабилось, а дыхание немного выровнялось. Боль сменилась дискомфортом, который было легче переносить. Аоминэ это заметила, поэтому поспешила перейти к зашиванию. — Ты сказала, что не врач, — не выдержал Арису, срываясь на полушёпот. Он попытался придать голосу уверенности, но тревога была очевидна. — Тогда кто ты? Почему… помогаешь? Вопрос Аоминэ проигнорировала. Ловко вскрыла упаковку с хирургической нитью и тонкой, изогнутой иглой, блеснувшей в тусклом свете. Девушка сильнее склонилась над Карубэ, с тихим выдохом расправляя плечи, и начала зашивать. Движения её были осторожными, но одновременно уверенными и упрямыми. Она словно пыталась спрятаться внутри самого процесса, убежать от вопроса, воспоминаний и от себя самой. Казалось, вокруг неё образовалась невидимая, хрупкая сфера, в которую молодые люди не решались вторгаться. В помещении стало ещё тише. Слышно было лишь глубокое дыхание Карубэ и еле уловимое постукивание иглы о пинцет. Арису сидел рядом, слегка ссутулившись, и старался не отвлекать девушку. Не знал, можно ли сейчас вновь заговорить, потому что было ощущение, что любое неосторожное слово — и всё рухнет. И вдруг Аоминэ сама нарушила молчание. — Я работала в полиции. Карубэ приоткрыл глаза, что с трудом сфокусировались на девушке, а потом медленно повернул голову к Арису. В этом коротком обмене взглядов проскакивала невысказанная мысль: «Поэтому она не прошла мимо?». Аоминэ продолжала работать, но с каждой новой петлёй нити движения становились резче. Если бы не обезболивающее, то Карубэ уже бы десяток раз выругался. Но она этого, казалось, даже не замечала. Взгляд оставался прикован к ране, словно где-то под кожей всё ещё можно было найти то, что она когда-то искала: правду, смысл, выход. — Хотела защищать людей, — продолжила она, медленно выдыхая. — Верила, что правда — это оружие. Что если достаточно упорно пытаться, можно что-то изменить. Повисла пауза. Аоминэ чуть наклонилась, сосредоточенно поправляя нить. — Но здесь… — она едва заметно покачала головой. — Здесь другие правила. Здесь никто не спрашивает, во что ты веришь и чего хочешь. Арису наблюдал, поджимая губы. Замечал, как она чуть щурится из-за плохого освещения, как морщит нос от ощутимого запаха спирта. В этот момент он впервые задумался о том, что Аоминэ не только игрок, который пришёл на помощь его другу. Она несёт за плечами свою историю, которой они не знали, но которая определяла её поступки и решения сейчас. И она точно такой же человек, как они. Со своими страхами, принципами и мыслями. Юноша чуть приоткрыл рот, собираясь задать вопрос, но Аоминэ опередила его. — Я помогла вам… потому что ты напомнил мне одного человека. Моего друга. Она впервые посмотрела на Арису. В её глазах мелькнула призрачная вспышка боли. Это вышло случайно, не ради того, чтобы вызвать сочувствие или добавить убедительности порыву помочь. Просто миг, когда привычный контроль над эмоциями дал сбой. Как тогда, на игре. Когда она моментально уловила это сходство. Сначала лицо показалось абсурдно знакомым. Потом всё остальное: мимика, манера поведения, наивная искренность, слишком светлая для этого места. Словно Юдзо вернулся. В другом теле, с другим именем и более робкий, но с тем же упрямым желанием верить людям наперекор всему. — Он тоже всегда хотел спасти всех, — сказала Аоминэ так тихо, что звук почти растворился в пространстве. — А я… Я всё надеялась, что смогу уберечь его. Что он не встанет перед выбором между тем, чтобы остаться хорошим человеком… и остаться в живых. Арису невольно отвёл взгляд. Последний шов. Её пальцы осторожно вновь промыли рану и наложили повязку. Затем она выпрямилась и резко поднялась на ноги. Отряхнула от пыли колени. В этих жестах было нечто большее, чем простое стремление привести себя в порядок. Это было попыткой вернуть контроль. Сбросить с себя тяжесть и заново собрать ту, кем она всегда старалась быть. Собранной, уверенной, стойкой. Карубэ прикрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Лицо его наконец полностью разгладилось, до конца ушло напряжение и смягчились черты. Боль отступила, повязка крепко сидела, а рядом было тихо. Никакого ужаса, никакой паники. Только негромкие голоса и следы чьих-то прохладных, бережных рук. Арису сидел рядом, сгорбившись, ладони стиснуты между коленей. Он то опускал глаза на пол, то вновь поднимал на Аоминэ. В этом взгляде странно переплетались благодарность и растерянность. Аоминэ повернулась к нему. Лицо снова стало безмятежным, а движения спокойными. — Здесь не стоит доверять всем подряд, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Особенно когда ты такой светлый, открытый. Это редкое качество, но оно может очень дорого тебе обойтись. Руки ещё сильнее вжались в колени, заставляя их уже побелеть. Арису поднял взгляд, и там отразилось не возражение и не обида, а почти детская попытка разобраться. — Значит, по-твоему, я просто наивен? — выдохнул он наконец, пытаясь улыбнуться. Хрупкая, как тонкий лёд, улыбка держалась мгновение и тут же дрогнула, превратившись в неуверенную гримасу. В ней было признание: «Да, я знаю. Но по-другому не могу». Он отвёл взгляд в сторону, заметив на полу старую тёмную царапину, и уставился на неё так, будто это могло помочь спрятать смущение. Аоминэ наблюдала за ним, чуть прищурившись. Она видела, как в нём одновременно борются стремление к свету и понимание, что этот свет слишком яркий для того мира, в котором они оказались. Девушка мотнула головой. Медленно, почти с сожалением. — Нет, — произнесла она. — Ты человек, Арису. А здесь это становится чем-то… необязательным. Здесь очень легко потерять себя, превратиться в хищника или труса. Но ты другой. И я надеюсь, ты сумеешь остаться таким. Она подошла к стеллажу, открыла нижний ящик, потом другой. Рылась в них, доставая из глубины ещё несколько упаковок антибиотиков, тюбик мази с белым колпачком, стерильные бинты. — Моя помощь… — начала она, раскладывая медикаменты по пакетам. Шелест полиэтилена заполнял паузы между словами. — Это не просто доброта или сочувствие. Это способ напомнить себе, что я ещё не стала такой же, как они. На миг Аоминэ замерла. Потому что эти слова давались ей тяжелее, чем весь шум и хаос последних часов. Она стояла, собираясь с мыслями. Потом развернулась и шагнула к Арису, протягивая два аккуратно собранных пакета. Казалось, она передаёт юноше не просто лекарство, а часть своей ответственности. — Это для Чоты. А это — для Карубэ. Если поднимется температура, внутри есть жаропонижающее, — она мягко улыбнулась, невесомо положив ему руку на плечо. Ей хотелось немного поддержать парня. — Он справится, особенно если рядом будешь ты. Арису взял пакеты. Он хотел сказать что-то настоящее. Что-то за пределами обычного «спасибо». Хотел спросить, как она переносит всё это, всегда ли помогает другим, что ищет в этих поступках. Но язык не слушался. Ком сдавил горло, и всё, что смогло прорваться наружу, уместилось в короткой фразе: — Спасибо… Аоминэ. Она чуть опустила ресницы и кивнула: — Не за что. Но в её взгляде уже не было прежней близости. Он стал отстранённым. Будто в момент передачи пакетов что-то щёлкнуло внутри неё, и теперь она снова закрылась, вернув себе привычное спокойствие. Девушка расправила плечи и отступила на шаг назад. — Дальше вы идёте без меня. Слова повисли в воздухе. Арису резко выпрямился, вскинув брови. Машинально сделал шаг навстречу, но тут же замер, боясь напугать или надавить. Однако отпускать так просто опытного человека тоже не хотелось. В глазах читалась смесь тревоги, решимости и внутреннего протеста против того, что кто-то может уйти и оставить всё на его плечах. Он боялся не справиться с двумя ранеными друзьями. — Почему? — получилось громче, чем следовало. Зрачки Арису хаотично бегали по лицу напротив, пытаясь уловить эмоции. — Мы можем держаться вместе. Мы справились там… в игре. Ты помогла Карубэ, помогла мне. Мы… Арису замолчал на полуслове, поджав губы. Мысли запутались, а прочие аргументы казались абсурдными. Поэтому ему только и оставалось, что хмурить брови и смотреть куда-то под ноги. Даже Карубе, который до этого момента не сильно интересовался диалогом, внимательно уставился на них. Аоминэ несколько раз хлопнула глазами, не ожидая такой реакции от брюнета. Ещё секунду помолчала, собирая воедино мысли. Затем отрицательно покачала головой. — Потому что мне… лучше одной, — голос едва слышно дрогнул, но тут же вернул твёрдость. — Так проще и безопаснее. Для всех. Аоминэ разглядывала трещины на полу, собственные ладони, что угодно, лишь бы не встречаться глазами с Арису. Хоть и знала, что не найдёт там ни осуждения, ни упрёка. Он не требовал от неё ничего конкретного, не тянул за руку, не преграждал путь. Просто стоял с призрачной надеждой в карих глазах, что она может изменить своё решение. Но она не могла. И от этого становилось совсем паршиво. Арису застыл в двух шагах, не осмеливаясь сократить расстояние. Пальцы продолжали бессознательно сжимать пакеты. Он до сих пор хотел сказать что-то, чтобы удержать, переубедить и доказать, что проще и безопаснее — вместе. Но не смог. Молодой человек чувствовал себя бессильным в этой ситуации. Аоминэ сделала осторожный шаг назад, поставив тем самым точку в их обсуждении. И решение это она обсуждать не собиралась. — Не говори ничего, Арису, — устало произнесла она. — Просто прими. И, развернувшись, направилась прочь из аптеки. Лишь у самого выхода она остановилась. Замерла, положив ладонь на ручку двери. В матовом стекле расплывчато отражались её плечи и неясный профиль. Она не повернула головы, боясь, что этого хватит, чтобы сорваться. И только после короткой паузы произнесла почти шёпотом: — Берегите друг друга. И всё, что осталось — это хлопок двери и горечь, медленно растекающаяся по помещению. Арису стоял, сверля одну точку, пока её силуэт окончательно не растворился в темноте за пределами аптеки. Только тогда он опустил голову. И не сказал больше ни слова.

***

Аоминэ вышла из аптеки и свернула на пустынную улицу. И тут же поёжилась, когда из-за угла налетел холодный порыв ветра. Достала сигарету, поднесла зажигалку дрожащими от прохлады пальцами. Щелчок. Оранжевое пламя дёрнулось, осветив её лицо на миг, и тут же потухло в темноте. Первый вдох был резким и глубоким, не ради удовольствия, не по привычке. Просто чтобы вдохнуть хоть что-то, что не связано с кровью, бинтами и чужими жизнями, за которые она снова начала отвечать. Дым обжёг горло, и стало чуть легче. Ветер вновь пробежал по улице, поднял бумажный клочок и унёс его к ливневой решётке. Аоминэ прикрыла глаза, прислушиваясь к этим незначительным звукам. И в воспоминаниях всплыло лицо Юдзо — такое светлое, уставшее, но с той самой улыбкой, в которой всегда было больше доброты, чем он хотел показывать. Он всегда морщился, когда видел, как она курит. «Ты же полицейский, Кейко. Тебе нужны здоровые лёгкие, чтобы догонять преступников», — ворчал он, протягивая ей горячий шоколад в бумажном стакане. Он ненавидел запах табака, но всё равно приходил каждый раз на крышу участка, не отпуская эту странную привычку быть рядом. Даже если она молчала, если у неё был тяжёлый день и не хотелось говорить ни слова, он просто стоял рядом, не выпытывая подробностей. Только тепло стаканов и лёгкий дым между ними. Юдзо умел принимать её тишину. Не спасал, не пытался исправить, не отвлекал разговором. Просто принимал молчание так же спокойно, как и её саму. И от этого всегда становилось чуточку легче. Аоминэ усмехнулась сквозь горечь, опуская взгляд в трещины асфальта. Вспомнилось одно утро. Когда он подтрунивал над ней, называя «самым угрюмым детективом в Токио». Он дразнил её не для того, чтобы задеть. В его шутках сквозило понимание. Он умел тонко почувствовать момент, когда нужна лёгкая улыбка, а когда лучше молчать. Иногда он просто садился рядом за столом, не задавая вопросов, и занимался своей работой. И этого было достаточно, чтобы казалось, будто поддержка витает в воздухе. Аоминэ вспомнила и те времена, когда только пришла в отдел. Девчонка с глазами, в которых ещё не поселились мрачные улицы и пропахшие дымом квартиры с обугленными телами. Смышлёная, но раздражающе прямолинейная. Она не любила молчать, когда начальство делало вид, что «так надо». Не играла в чужие игры и не поощряла халатность. Она просто не хотела притворяться, и это цепляло некоторых коллег. Снисходительные усмешки, подколы и перешёптывания за спиной — всё это стало фоном её первых месяцев. И тогда появился Юдзо… Юдзо встал между ней и этим миром. Без показухи и героизма, просто искренне оберегал. Спокойно и всегда упрямо, будто это было чем-то само собой разумеющимся. И если коллеги перегибали палку, он поднимал бровь, слегка хмыкал, и этого было достаточно, чтобы они отступали. Она помнила момент, когда один из капитанов начал недовольно морщиться и пытался отчитать за методы работы. — Она в моей команде, — раздражённо бросил Юдзо коллеге, не дав тому возможности возразить. — И если Вы не видите, что она соображает лучше половины отдела, то это не её проблема. Он не требовал от них признания для Аоминэ, просто обозначил границу, за которую никто не осмелился переступить. Она тогда отвернулась. Не потому что не хотела благодарить — потому что не могла, ведь в горле встал ком. Она впервые почувствовала, что кто-то верит в неё. Без «если» и без «но». Просто верит. Пальцы скользнули к шее, нащупали цепочку. Металлическое кольцо, чуть тёплое от тела, лежало на груди, под майкой. Как что-то совсем личное, чтобы показывать, и очень важное, чтобы просто снять. Юдзо подарил его в качестве поздравления с повышением в звании, несколько лет назад. Он не говорил громких и пафосных речей, лишь протянул маленькую коробочку и сказал: «Если когда-нибудь решишь сдаться — посмотри внимательнее». Внутри лежало широкое стальное кольцо, без камней и украшений. Только тонкая гравировка с внутренней стороны.

« 続けろ»

Продолжай.

Благодаря этому одиночество больше не казалось ужасным. Оно стало чем-то другим, как старая, поношенная кожаная куртка. Пахнущая дождём и табаком, с изношенными швами и затёртыми локтями, со следами множества историй, которые она пережила. Поэтому и одиночество больше не хотелось сбросить. Оно сидело по фигуре уже знакомо и так надёжно. Аоминэ сжала кольцо в ладони, ощущая, как этот жест соединяет прошлое с настоящим. Юдзо был мёртв. Давным-давно. До Пограничья, до всего этого кошмара. Но голос его остался — не как призрачное воспоминание, а тихий ориентир, который сопровождал, заставлял оборачиваться на пустых улицах и вслушиваться в шаги за спиной. И это напомнило, что продолжать можно. Что идти дальше можно даже в одиночку, потому что за спиной остаётся верность тех, кто был когда-то рядом. Юдзо был мёртв, но не ушёл полностью. Его навыки и мелкие привычки давно вплелись в её собственные. Она по-прежнему замечала, как на автомате оглядывается по сторонам перед тем, как пересечь улицу, хотя движение здесь давно замерло. Сохраняла привычку проверять обувь перед выходом, чтобы шнурки были крепко завязаны и ничего не мешало бежать. Часто касалась карманов, убеждаясь, что при ней всё необходимое, как когда-то он учил не выходить налегке. Иногда даже замечала, что говорит его фразами. Даже привычка закатывать глаза, когда слышала глупость, тоже была от него, хотя раньше раздражала. Юдзо будто всё ещё присутствовал рядом в этих маленьких, незаметных жестах, которые в сумме создавали ощущение, что он идёт рядом. Даже в этот момент, когда Аоминэ шла по пустынной улице, окружённая темнотой и тишиной города, она ощущала, что кто-то тихо даёт команду: можно идти, можно действовать, нельзя сдаваться. И теперь — Арису. Сначала Аоминэ надеялась, что ей просто показалось. Что он и Юдзо не имеют ничего общего, просто мозг играет злую шутку. Поэтому и пошла за ними, чтобы понять хоть что-то, поговорить с Арису. И в итоге сказать самой себе, что ошиблась в наблюдениях. Но... его глаза полные ожидания и попытки довериться. Эта наивная, глупая и упрямая вера в то, что люди всё ещё чего-то стоят и до них можно достучаться... Это резало по сердцу. Она не могла позволить себе снова в это поверить. Потому что знала, что случается потом. Когда открываешь дверь, протягиваешь руку, позволяешь кому-то войти. Сначала рядом становится теплее, потом ты привыкаешь к этому теплу, а потом оно исчезает. Как Юдзо. Как всё, что казалось надёжным. И ты остаёшься один на один с пустотой. Сигарета догорела почти до фильтра. Аоминэ затушила её о стену, будто отсекая мысль. Камень под ладонью был шероховатым и тёплым. Или, может, это её руки остыли настолько, что даже бетон казался живым. Она задержала пальцы на поверхности, ощущая неровности, впитывая холод и тепло одновременно, и только потом убрала руку. «Если уж я выжила в этом аду, значит, не зря», — подумала она, глядя, как сквозь редкие облака на небе мерцают звёзды. Сигаретный дым растворился в воздухе. Ветер усилился, пронёсся вдоль улиц, приподнимая пыль и мелкий песок. Пластиковая бутылка покатилась по асфальту и стукнулась о стену. Девушка сунула руки в карманы, стараясь сохранить остатки своего тепла, тяжело вздохнула и пошла вперёд. Потому что нужно продолжать двигаться. Не только ради Юдзо, чтобы его смерть не оказалась тогда напрасной, но и ради себя. И ради тех, кто ещё не понял, что шанс есть, пока они дышат.