V
12 июня 2024 г., 02:02
Кразаат нервно постукивает по столу пальцами, то и дело бросая взгляд на часы. Кинрив-информатор обещанный Аркхаланом опаздывает. Опять.
Он должен был прибыть и передать свои сведения еще несколько суток назад, но у него вроде как были причины испытывать его терпение.
Сейчас Кразаату на эти причины плевать.
Он уже давно должен был высадиться и перетряхнуть весь План в поисках предателя, отрубить ему голову и принести Повелителю. Если, предатель, конечно, жив.
Кразаату хочется, чтобы он был жив. Аркхалан свалил и наверняка уже оправдал свою трусость – и теперь, если предатель давно подох в какой-то канаве, вина за это ляжет на Кразаата.
Поэтому ему хочется, чтобы предатель был жив, чтобы яростно сражался – и пал от его, Кразаата, руки.
Или нет, лучше пусть будет жив до последнего. Пусть ползает в кровавой грязи у его сапог, пусть умоляет сохранить его жалкую жизнь… и Кразаат возьмет его в плен и с триумфом поднесет Господину. Может быть ему даже доверят казнь… И тогда никто не посмеет сомневаться в его, Кразаата, силе.
От приятных мечтаний его отвлекает тихое шипение и щелчок раздвижной двери.
Кразаат смотрит на вошедшего кинрива, готовый уже наорать, приказать убираться с глаз долой… Но вовремя понимает, что это обещанный информатор.
Кразаат приосанивается, смотрит надменно и величественным жестом приказывает подойти.
Кинрив-информатор стар и сед, его лицо иссечено глубокими шрамами, а один из рогов обломан явно намеренно. Так часто наказывают за трусость и помощь врагу…
Кразаат брезгливо кривит губы, обнажая крепкие заточенные клыки.
– Ты долго, кинрив. Говори, что хотел и проваливай. Я и так потерял слишком много времени на такой мусор, как ты.
Кинрив обжигает его яростным взглядом, но покорно склоняет голову. Сесть он не решается.
– Великий Кразаат, – говорит тот, выплевывая каждое слово. – Я уже сказал это великому Аркхалану, и скажу вам. Оставьте погоню.
Кразаат взрыкивает и щурится, скрывая нахлынувший гнев.
– Ты – информатор. Говори полезное, или я отсеку тебе голову и ни на миг не пожалею об этом.
Кинрив не отступает и не склоняется, выдерживает тяжелый взгляд… Только капля пота стекает по его виску.
Смелый. Или дурак.
– Я знал его лично, маркиназ Кразаат. Я служил с ним на одном корабле, и не раз он прикрывал мне спину. Я видел, как он сражается, как пилотирует, как… если бы он родился на Мертвых Землях, то с легкостью стал бы киназ. Но его никогда не волновали звания. Ему просто нравилось быть в самой гуще боя.
Краззат постукивает когтями по столу и угрожающе нависает над разложенными картами.
– Меня не интересуют сказки, кинрив. Я не собираюсь тратить время на выслушивание чуши, будто бы он в одиночку перерезал десятки командующих.
Кинрив поджимает губы – и отступает на полшага, снова склоняя голову.
– Я видел, как он сошел с ума, великий маркиназ. Как он убил нашего командира. Это не было ни дуэлью, ни нападением со спины – он просто бросился на него, точно дикий зверь. Смял броню голыми руками, будто бы та была из бумаги – и выломал ему ребра наживо, а затем вгрызся в еще бьющееся сердце. И я верю, что он в одиночку расправился с дюжиной киназ разом. Он действительно мог это сде…
Кразаат бьет кулаком по столу, обрывая бессмысленный набор звуков.
– Как. Его. Найти, – Кразаат рычит, чеканя каждое слово, ему хочется самому броситься через стол, прямо на стоящего перед ним сказочника и труса, и вырвать тому длинный, лживый язык…
Кинрив отступает еще на полшага назад.
– Вам стоит оставить погоню. Если он узнает, что вы маркиназ – непременно захочет убить. И убьет, если вы ступите на землю.
Кразаат запрокидывает голову и громко и зло смеется. Да, не просто так стариков среди низших кин мало – явно ведь сходят с ума, не разменяв даже столетия… Надо бы направить чистильщикам запрос, пусть разберутся…
– Убить? Меня? Пусть попробует – я с радостью снесу ему голову. Проваливай, если это все.
Кинрив качает головой и тяжело вздыхает. А затем вдруг приближается к столу, вскидывает голову, прожигая Кразаата жестким, яростным взглядом.
– Меня послали предупредить вас, и я это сделал. Хотите найти его? Хорошо, я скажу как. Просто сойдите вниз и немного подождите. Он сам вас найдет – и поймете вы это слишком поздно.
Краззат вновь взрывается смехом: ему нравится чужая шутка, и он уважает тех, кто достаточно смел, чтобы говорить подобные вещи в лицо. Возможно, он даже не направит чистильщикам запрос на ликвидацию старика.
Возможно.
– Я сам решу, что мне делать, – говорит он, отсмеявшись.
Кинрив поджимает губы, явно желая сказать еще что-нибудь глупое и смешное, но сдерживается. Лишь отступает назад и почтительно склоняет голову.
– Удачной охоты, маркиназ.
И уходит, дождавшись от Кразаата небрежного кивка.
Кразаат падает в кресло, откидывается на спинку, пару раз прокрутившись… И, продолжая посмеиваться, вызывает по связи капитана корабля.
– Готовь бойцов и шаттл. Я хочу поохотиться.
***
Феррану снится Секунда. Он бредет по пояс в сухой траве, не зная, не помня куда и зачем. Слева и справа – бескрайняя пустошь, сзади – густой багряный туман, спереди – утопающие в закатном кровавом свете черные шпили древних руин. Он знает, что где-то в тумане дом. Он знает, что там собралась вся семья: Галу вернулся с Массера, захватив с собой Лир и… мать и Райни напекли лепешек из дорогой рисовой муки, и даже отец впервые за несколько лет покинул Храм и пришел домой. Не хватает только Феррана – и Териса, но он не помнит, почему. Виски простреливает болью, к глазам подступают слезы. Ферран трясет головой, смаргивает соленую влагу – и решительно делает шаг вперед. Он не вернется домой. Он не хочет туда возвращаться. Он идет вслед за солнцем, и шаг его повторяет тысячи тысяч чужих: так Святой Велот вел за собой восемьдесят-и-один народ, так Неревар Вернувшийся Дважды вел за собой их потомков. За Ферраном никто не идет – только его собственная тень, растворившаяся среди несозревших колосьев. Черные шпили не становятся ближе, сколько бы он ни шел. “Остановись, – приказывает ему смутно знакомый голос, и Ферран замирает. – Закрой глаза.” Ферран послушно их закрывает, и время и расстояние сочится сквозь его веки слезами, и слезы его – пепел и золото, чернила и киноварь. Он открывает глаза – и едва не врезается в черную башню. Закатные блики танцуют на черном камне, и блики те – пламя и магия. Ферран знает, что может их подчинять и приказывать, но не может вспомнить – как. – Ты снова здесь, – раздается из тени, и Ферран оборачивается. Он знает этого мера, он видел его не раз и не два… но никогда – таким. Его лицо иссечено пылающими лазурью трещинами, его руки покрыты лазурными перьями, и сам он – обсидиан и лазурь, и смерть вьется у его ног. – Дровас, – говорит Ферран, и стоит имени слететь с его губ, как лазурь пропадает, становится серой кожей. – Тот, кого ты ищешь – не здесь. – Я никого не ищу, – искренне отвечает Ферран, и вдруг понимает, что лжет. Дровас смеется, и в зубах его сигарета брата. Ферран моргает, и когда открывает глаза – находит себя на краю самой высокой башни. Дровас сидит рядом с ним и смотрит на горизонт, залитый солнечной кровью. – Не знаю, что ты там себе напридумывал, малыш, – Дровас с силой затягивается и рваным движением отправляет сигарету в полет. – Но Терри никогда не был святым праведником. И поверь, достаточно меров имели причины считать его мудаком. И прежде чем Ферран разбивает ему лицо, Дровас добавляет: — Но не я. И Ферран вспоминает. У них был этот разговор – в тот самый день, когда он узнал, что брат никогда не вернется домой. Он кричит – и срывается вниз. Он просыпается прежде, чем разбивается о красную землю и черные камни.***
Галур потирает ноющие виски и залпом допивает кофе. Он сварен просто отвратительно, но вкуса Галур не чувствует – слишком обжигающий. Язык и горло дерет от боли, Галур даже приоткрывает рот, втягивая сухой, но прохладный воздух… Смотрит на разложенные по столу планшеты с отчетами, но буквы и цифры разбегаются, ускользают из памяти, стоит отвести от них взгляд… И дело вовсе не в недостатке сна. Просто сегодня тот день. Один из них. Он не знает, когда именно последний из его младших братьев сбежал из дома. Но именно сегодня, только три года назад, он об этом узнал. Он не сомневается, что мать выждала неделю или даже две – с нее бы сталось. Она никогда не любила признаваться в своей беспомощности… Но из-за этой ее привычки драгоценное время было упущено. Не то чтобы Галур мог сделать что-то существенное. На Массере Феррана нет и никогда не было, а на Секунде… Не любят секундианцы вмешательств с Массера, а редоранцы не любят вмешательств от ординаторов. Галур, конечно, писал запросы и в родной Дом, и во все космопорты, и в больницы и морги… Но кто бы ему ответил, особенно, когда след остыл. Камеры засекли Феррана на входе в порт, но на этом, пожалуй, все. Куда он оттуда исчез – скамп его знает. Он мог пробраться на любой из кораблей – уж Терис постарался научить младшенького плохому… Но Терис четыре года как мертв. С него не спросишь – да и нечего спрашивать. Его корабль выгорел изнутри, от всех, кто был внутри остались лишь небольшие кучки пепла – и ту, что когда-то была Терисом, нашли лишь с помощью магии и родной крови. Его пепел хранит молчание. От Феррана не осталось даже пепла. Нечего внести в родовой кардрун, нечего оплакивать и нечему делать подношения. С каждым прошедшим днем надежды, что брат еще жив, все меньше. Да и как бы он, неприспособенный к жизни подросток, смог выжить вдали от дома? Галур гонит эти мысли, раз за разом просит Мадрени перетряхнуть информаторов… Она никогда не спорит – и послушно исполняет замаскированную под приказ просьбу. Но Галур видит печаль в ее умных глазах. Он знает, что она раз за разом хочет попросить его смириться, оставить бесплодные поиски… И раз за разом не решается произнести эти жестокие слова вслух. И за это Галур ей благодарен. Он блокирует все планшеты и выходит из кабинета. Ноги сами несут его в кабинет, где обычно сидит Мадрени – и пока он идет мысли роятся в его голове. “Поищи еще хоть что-то.” “Помнишь того изворотливого скампа? Попробуй на него выйти.” “Я устал. Я опускаю руки. Я хочу надраться – и лучше не в одиночестве.” Он проводит ключ-картой по кодовому замку, дверь открывается с тихим писком. Галур заходит внутрь, и плечи его расправлены, а шаг тверд. Мадрени в кабинете нет. В кабинете вообще никого не… – А, начальник. Какими судьбами? Галур оборачивается на звук – и за горой бумаг находит темные волосы. Дровас. Конечно, из всех меров в его отряде… Раньше они в целом неплохо ладили. Да и сейчас Дровас Марион, его левая рука, ответственный подчиненный и лекарь на сколько-то там ставок ведет себя с ним пристойно, почтительно, вежливо… Но Галур не дурак. Он знает, что с недавних пор Дровас его, мягко сказать, недолюбливает. Дровас, прежде всегда веселый, готовый подставить плечо и искренне ему преданный, смотрит теперь так, будто едва сдерживается, чтобы не выхватить из сапога кинжал и не вонзить Галуру под кадык. У него есть на это причины. И у Галура есть причины держать его при себе. Их связывают десятки не самых приятных тайн, раскрытие любой из которых поставит под удар обоих… Но Галур держит его при себе не только поэтому. И Дровас остается в его отряде тоже на только поэтому. Если бы можно было отмотать назад время, если бы Галуру выдался шанс промолчать, не просить… Он все равно бы сделал, что сделано, даже зная, что будет глубоко сожалеть. И Дровас тоже бы сделал, что сделано. – Где Рени? Дровас хмыкает – и откатывается на стуле, чтобы посмотреть Галуру в лицо. – Съебалась, – отвечает тот со злой усмешкой, и в глазах его плещется почти неприкрытая ненависть. – У нее уже нет информаторов. Ни у кого нет. Галур вздыхает – и делает свой шаг в пропасть. К столу Дроваса. – Ты знаешь, что время упущено. Все, что мы смогли нарыть – твой пиздюк пролез на мехруновский грузовой корабль и затерялся. Все. Галур нависает над чужим столом – и смотрит в дровасовы бумаги, лишь бы не смотреть в глаза. Типовая форма D-16-8 лежит на самой вершине кучи. “Смерть при допросе”. Дровас замечает его интерес. – Да, помер один придурок. Тот, который скууму на верхних уровнях толкал. И Галур вдруг понимает. Он смотрит на Дроваса, прекрасно зная, что тот уже тоже понял. – С каких пор для тебя это проблема, Дро? Дровас шипит – и резко встает с кресла. – Нет, начальник. Даже не думай. – Ты знаешь, что есть те, кого мы не спрашивали. – Нет. Обратитесь к шаманам нир-Сулов, если так в жопе зудит. Почешут. – Дровас, - голос Галура звучит мягко и ласково, но в нем звучит сталь. - Нахуй шаманов. Дровас рычит – и устало опускается в кресло. Галур знает, что победил. Он чувствует себя проигравшим.***
Ферран широко зевает и с силой вдавливает в стол тряпку. Липкое пятно все никак не хочет стираться и очень раздражает. Ферран рычит – и трет усерднее. За грязь на столах ему не платят, наоборот, штрафуют, будто бы именно он виноват. Хозяину плевать, что пятно какой-то криворукий мудак сначала поставил, а другой не менее криворукий мудак, только еще и ленивый, решил оставить до утра. Ну да, какая разница, сменщики разберутся… Меж пальцев пробегают синие искры, мокрая тряпка сразу же идет черным дымом и воняет паленой синтетикой. Ферран бросает ее в ведро. В последнее время так часто с ним происходит – и хрен бы знал почему. Он приучил себя сжимать кулаки и прятать ладони за спину – особенно, когда хочется наоборот разжать и вцепиться в чью-нибудь рожу, и держать, пока под пальцами не запузырится кожа и не завоняет горелым мясом… Ферран выдыхает сквозь зубы, успокаивая лихорадочно стучащее сердце. Ему не платят за гнев и желание покалечить гостей. Лютик заходится воем и гремит цепью. Для гостей рановато – “Таверна” еще закрыта… но на хозяйскую дочку Лютик так не реагирует. Она кормит его с рук и не боится за пальцы. Дверь распахивается, и внутрь вбегает измазанная в слюнях и крови Тани. – Ран, – говорит она, прижавшись спиной к двери. – Быстро беги в мою комнату и рисуй метки. И рога скрой. Военные. Много. Феррану не нужно повторять дважды. Военные всегда плохо реагировали на неместных. Даже если Ферран ничего не нарушил, даже если у него есть поддельная разрешительная бумага, и работает он легально… Он не хочет искушать судьбу. В комнатку Тани-ла он практически вбегает. На туалетном столике полно всяких склянок, но киноварь он находит быстро. Хорошо, что у керлов простые метки, Ферран хорошо их запомнил и может повторить достаточно сносно, чтобы в полумраке приняли за настоящие. С рогами сложнее. Секундианские слишком длинные и высокие, так просто не скрыть… Он хватает первый попавшийся платок и не очень аккуратно, но плотно наматывает на рога и голову. Натягивает сверху форменный колпак Тани-ла – та часто помогает на кухне – и покидает комнату. В гостевой зал он идет спокойно, уверенно, подняв голову и расправив плечи – никто не должен ни на мгновение подумать, что он не родившийся в Мертвых Землях керл… военные предсказуемо не обращают на него никакого внимания. Скользят ленивыми взглядами, точно по мебели… И отворачиваются. Тани уже взялась их обслуживать. Ферран подходит к брошенным ведру и тряпке и задумчиво смотрит на все такое же липкое пятно. Ближайшие полчаса это – единственная его забота.***
Военные предсказуемо оказываются мудаками. Никаких чаевых, только требования, сальные взгляды и снова требования. Ферран зло захлопывает за собой дверь черного входа и яростно шлепает по грязи, на ходу стирая с лица смазавшуюся киноварь и пот. Руки сами собой тянутся к самокруткам. Ферран не глядя вытаскивает одну, шарит в поиске зажигалки… а потом вспоминает, что она окончательно сдохла. Но он на взводе, и его яростью можно подпалить куда больше, чем одну сигарету. Ферран зажимает зубами помятый фильтр, прищелкивает пальцами – и отшатывается, едва не спалив себе челку. На кончиках его пальцев пляшет пламя – такое же яркое и багровое, как лепестки редоранского канета. Мать много лет пыталась заставить его пережить сезон и зацвести… У нее ни разу не получилось. Ферран прикуривает, встряхивает рукой, гася магическое пламя… и идет, не разбирая дороги. Он проходит мимо покосившихся домов, мимо кривого дерева, под которым вчера сидел обдолбавшийся скуумой Некир… Ноги несут его дальше. Ферран взбирается на невысокий холм и запрокидывает голову к небу. Небо привычно окрашено в красный – так же, как и везде в Мертвых Землях. Сигарета прогорает до фильтра, Ферран ее выплевывает, не заботясь, куда она упадет, тянется к следующей… – Красивое зрелище, а, wel? Ферран резко оборачивается – и натыкается на Некира взглядом. Тот выглядит расслабленным, его изувеченные губы не кривятся в ухмылке, а взгляд… Он смотрит на небо, и Феррану на мгновение кажется, что видит тот вовсе не звезды. – Что ты здесь делаешь? – бурчит Ферран, отводя от Некира взгляд. Он не верит в случайности, но все еще не хочет признаваться, что постоянное присутствие Некира поблизости напрягает. – Тшш, – Некир прикладывает палец к тонким губам, продолжая смотреть на небо. – Вслушайся в тишину. Ферран пожимает плечами и прикуривает новую сигарету. Ему совсем не хочется стоять и слушать безумный бред. Язык пощипывает от табака, но Ферран упорно глотает отравленный дым. Ему не хочется говорить. – Тишины не существует. Не на земле. Только там, в Обливионе. Если покинуть корабль и заставить свое сердце перестать качать кровь. Ферран вновь пожимает плечами. – Это невозможно. Это смерть. Некир тихо смеется, и у Феррана от его смеха бегут по хребту мурашки. – Только так можно услышать пение varlais. Наверное. Я не знаю. Я не могу заглушить щелканье. Ферран молчит. Некир замолкает тоже. Где-то далеко внизу воют скампы, хлопают двери и ставни, переговариваются кин… Ферран не хочет вслушиваться в эти звуки. Он старается услышать тишину – но слышит лишь свое дыхание и шелест сухой травы на ветру. И – ему наверняка кажется – тихое щелканье. Ферран старается об этом не думать. Он смотрит на совершенно немые звезды.
