VI
23 июня 2024 г., 19:22
Громкий, лающий хохот перекрывает привычный шум Таверны – и заставляет поморщиться. Ферран закатывает глаза, тут же натягивая на лицо угодливую улыбку.
Красная краска неприятно стягивает лоб и щеки, забранные под платок и колпак волосы все стараются выбиться… Феррану жарко, душно и почти нестерпимо хочется курить, но он не может позволить себе даже краткой отлучки.
В небе над городом зависла пара десятков боевых кораблей – и те, кто с них спустились, облюбовали именно Таверну.
Пришлось сдвигать столы, закрывать Таверну от большинства посетителей…
И работать почти без перерывов на отдых. Очаги в кухне никогда не гаснут, работники валятся с ног… Ферран тоже валится, но ему обещают заплатить на треть больше обычного, и он не особо ропщет.
Не сказать, чтобы у него был выбор.
Чаевых от мехруновских вояк не дождешься, но достаточно и того, что к лицам сотрудников те не приглядываются. Ферран не уверен, что каждый раз повторяет керловский узор в точности.
Снова раздается чей-то раскатистый смех, но Ферран в этот раз не ведет и ухом. Он уже достаточно близко к столам, и в руках у него – забитый полными тарелками и кувшинами поднос.
Он расставляет очередной заказ, почтительно не смотря никому в глаза и сгибаясь в поклоне, тут же отступая безмолвной тенью…
– Эй, керл! – зовет один из самых роскошно снаряженных воинов, и все нутро Феррана обдает кипятком и льдом.
Но вида он не подает, склоняется в еще одном поклоне и спрашивает на рокочущем местном наречии:
– Что будет угодно устрашающим господам?
Дремора из высших кин неприятно скалится и пристально вглядывается в его лицо.
– А не похож ты на керла.
Отчего-то вспоминается первая встреча с Некиром – сейчас Ферран бы дорого заплатил за те маскирующие, отводящие взгляды чары…
Но он не первый день здесь. Он знает, как и о чем солгать.
– Моя мать была из туморровиндских шлюх. Отец выкрал ее во время похода, – Ферран тоже скалится и добавляет в голос надменности. – Она была слаба и не вынесла жизни в Мертвых Землях. Но отец получил от нее, что хотел.
Новый взрыв хохота мог бы оглушить, но Ферран вырос в большой семье. Он привычен к шуму.
– Так вот чего так на бабу похож-то!
Ферран снова тянет губы в улыбке и склоняется в поклоне, спрятав за спину руки. Что-то темное, злое бурлит в его крови, толкает на глупости… Но Ферран сдерживается. Он и с одним дреморой не справится – куда ему против десятка…
– Как будет угодно, – шепчет он, сдерживаясь, чтобы не выплевывать слова сквозь стиснуиые зубы. И почти не дрожащим от ярости голосом спрашивает. – Что-то еще?
Дремора окидывает его неприятным, липким взглядом и уже открывает рот, чтобы сказать еще что-то… Но другой, еще более крупный, разодетый и наверняка тупой дремора бьет кулаком по столу и взрыкивает:
– Оставь мальчишку, Рзат. И не лезь вперед командира! – Ферран уже готовится отступить и позвать кого-то разнимать драку, но первый дремора тушуется и склоняет голову.
– Н-нет, великий маркиназ Кразаат, я вовсе не…
Маркиназ Кразаат довольно приосанивается и мажет по Феррану брезгливым взглядом.
– Что застыл? Свободен.
Феррану не нужно повторять дважды.
***
Дэйре сидит на открытой террасе и медленно цедит контрабандное вино. На улице тепло и тихо – и нет ни души вокруг снятого ей дома. Если бы этот План не был выгребной ямой, если бы она могла его покинуть в любой момент… Ей нравилось бы тут немного больше. Но и так неплохо. От нее все равно ничего не зависит: с ее документами все в порядке, твердолобые мехруновские солдаты к ней давно перестали цепляться, и даже мальчишку-мага она нашла… Просто жди себе, пока Нейт с ним договорится, да пей вино. К слову о Нейте… Дэйре смотрит, как он падает подле нее откуда-то сверху, перемазанный в пепле и ощутимо воняющий скумой. Она слегка морщит брезгливо нос и закидывает ногу на ногу, чтоб не испачкать о Нейта хорошие штаны и расшитые серебром туфли. – И как успехи? Нейт пружинисто вскакивает на ноги, сверкая довольным, но каким-то жутковато-ненормальным оскалом: – О, все прекрасно, rielle. Ты знала, что местные пепельные прыгуны взрываются, если их сжать? Дейре замечает в чужих волосах тускло-алую слизь и отодвигается на половину ладони. – Теперь знаю. Но я не об этом. Нейт щурится и ловко хватает едва начатую бутылку за горлышко, тут же к ней варварски прикладываясь. – Все в порядке с твоим мальчишкой. Живет, работает, ненавидит эти два пункта. Смотрит со мной на varlais и пытается услышать их песнь. Но отсюда ее не услышать… Нейт снова прикладывается к бутылке, запрокинув голову и обнажив покрытую старыми ожогами шею. Новых ожогов Дэйре почему-то не видит. Приятное, сладковатое вино отчего-то напоминает ей уксус. – Это все конечно хорошо, – говорит она, отставляя на плетеный подлокотник бокал. – Но когда он будет готов? Нейт прицокивает языком и качает головой. – Ах, Дэйре-Дэйре, он уже готов, но еще этого не понял. Зачем тебе детали моей работы? Я же не спрашиваю тебя о… Допустим, как ты меня здесь нашла? Хотя… И Дэйре вдруг вспоминается тот рыжий мальчишка-кочевник, имени которого она уже и не помнит. Как он мило смущался, как темнели его щеки, как вдохновенно он рассказывал об укромных уголках на “индорилах”, где можно спрятать, к примеру, маячок… Она встряхивает головой, отгоняя непрошенные мысли. Смотрит в лукавые, полные странной древней мудрости и обливионского пламени глаза Нейта. И не сдерживает досадливый рык. – Как-то так я и думал, rielle. – Не лезь. В мою. Голову. Нейт тихо хмыкает и пожимает плечами. – Даже и не думал. И Дэйре многое может сказать об этом его “не думал”, но Нейт уже на нее не смотрит. Он подошел к краю террасы и, замахнувшись, отправил пустую бутылку в полет. – Скучно здесь, rielle, – Нейт одним движением вскакивает на бортик и свешивает на улицу ноги. – Жди новостей. И соскальзывает вниз. Дэйре с усилием давит в себе желание подбежать, посмотреть не расшибся ли. Только в один большой глоток допивает свое вино, совершенно не чувствуя вкуса.***
Ферран лежит на сухой земле и смотрит на загорающиеся звезды. Темно-красное небо манит, и Ферран с трудом подавляет желание потянуться к нему рукой. Отчего-то вспоминается дом. На Секунде он тоже любил забраться куда повыше и смотреть на чистое звездное небо, представляя всякие глупости… Тогда эти глупости казались невероятно важными – а сейчас Ферран не может их вспомнить без глухой боли где-то под сердцем. Когда-то ему хотелось стать ординатором – или еще кем-нибудь, лишь бы пилотом, и, желательно, боевым… Гоняться меж звезд за преступниками, не ведая усталости и не страшась смерти, найти верных товарищей и заклятых врагов, быть самым лучшим в небе – даже лучше брата – и умереть ярко, красиво, непременно в бою и непременно героем… А потом как-то так умер Терис. И Ферран перестал мечтать о доблестной службе, но не перестал – о полетах. И о битвах – только теперь в мечтах своих он мстил, яростно и жестоко. Сейчас, вдали от дома, на безымянном Плане посреди Нигде, Ферран боится мечтать. Звезды мерцают ярче, но все еще безмолвны. Ферран дышит медленно, глубоко – и слушает тишину. Некир задерживается. Не то чтоб Ферран его ждал или скучал по нему… Но за прошедшие дни он привык смотреть на звезды не в одиночестве. Яркая вспышка прорезает небо – еще один боевой корабль Мерунеса Дагона зависает над космопортом. Ферран глухо рычит и по-детски показывает кораблю неприличный жест. Нет бы какому гражданскому кораблю появиться. Он бы напросился в механики или уборщики, выгреб все сбережения, если потребуется, но покинул бы эту дыру… Неподалеку шуршат мелкие камни. Ферран приподнимается на локтях и оборачивается на звук. По узкой, едва протоптанной тропке взбирается Некир. Ферран подавляет странную радость и вновь ложится на землю, делая вид, что вовсе ему не интересна чужая компания. Некир идет тихо, но не беззвучно. Останавливается неподалеку – и тоже опускается на землю. Щелкает цифротрубкой, ленивый ветер доносит до Феррана удушающе-сладкий запах скумы… – Тебе обязательно портить все этой дрянью? – Ферран смотрит на окутанного паром Некира, стараясь не расплыться в первой за сутки искренней улыбке. – Это для тебя скуума дрянь. Для меня – лекарство. Ферран морщится и вновь приподнимается, чтобы достать последнюю в пачке самокрутку. – Фу, звучишь как старик. Тебе сколько, лет тридцать? Некир не отвечает – лишь выпускает еще одно облако пара. Ферран зло сопит и показательно обмахивается ладонью. – Можно и так сказать, – отвечает, наконец, Некир, невидяще глядя в небо. И вдруг обжигает Феррана взглядом, выворачивая тому нутро. – А ты явно чем-то раздражен. Ферран не хочет ему рассказывать ни про отвратительный день, ни про выматывающую работу и душевную усталость, ни про дремор… слова рвутся сами. – Гости. Ненавижу дремор, они всегда проблемные… Некир неопределенно хмыкает и придвигается ближе. Ферран делает вид, что не заметил. Ему все равно. – Чаевых нихуя, требований дохуя – и чем выше звание, тем больше. А этот их… киназ со своими подсосами… Ненавижу. Сухая земля вновь шуршит, Ферран оборачивается – и видит как-то странно напряженного Некира. Такое лицо, жесткое и ледяное, он у него еще не видел… – Киназ? Ферран пожимает плечами и затягивается тлеющей сигаретой. – Маркиназ, так они сказали. Огромный, разодетый, точно телваннийская старуха, и как гуар тупой. Загонял меня, и все про каких-то чужаков-предателей расспрашивал… Лицо Некира становится каким-то совсем нечитаемым, и Феррана от этого внутренне передергивает. Не нравится ему этот темный, жесткий взгляд, не нравится ледяной и какой-то хищный оскал… – Да похер на него. Пусть уже исчезнет куда-нибудь, и дремор своих заберет. Одни убытки от них. – И правда, – холодно роняет Некир, затянувшись цифротрубкой. – Ему не помешает исчезнуть. Ферран неловко отводит взгляд и тихо кашляет. – Ладно… Становится холодно, так что… пока? Некир кивает, но не говорит ни слова. Ферран уходит с холма быстрым шагом, стараясь не оборачиваться, не смотреть на темнеющую на фоне кровавого неба фигуру. Вечер по-прежнему теплый, и на небесах ни облака. Но Феррану зябко – и отчего-то кажется, что скоро начнется гроза.***
Кразаат смотрит на жалкую, грязную лачугу, которая почему-то считается достойным баром, и глухо рычит, стискивая в пальцах мутноватую ложку. Он спустился почти две недели назад – и не нашел ни следа предателя. Местные низшие, разумеется, ничего не знают. Кинрив-информатор, этот седой жалкий трус, ошибся. “Он сам вас найдет”, как же. Затаился, крысюк, наверняка затаился и дрожит в страхе. Кразаату это, конечно, льстит… Но охота стоит на месте. По плану он уже должен волочь ублюдка к ногам Повелителя. Кразаату хочется перетряхнуть весь этот жалкий городишко, весь План, если потребуется… Слишком много здесь перебежчиков из Гавани, полукровок и прочего мусора: его бы воля, и он бы казнил их всех… Повелителю не нужны слабые слуги, но без приказа или хоть какого-то повода, руки Кразаата связаны. Повелитель не любит, когда некому добывать в захваченных Планах души… Кразаат снова рычит и бьет кулаком по столу. Жалобно звякает посуда, суетящийся на другом конце зала керл-полукровка вздрагивает и оборачивается. Оборачиваются и другие посетители – их немного, всего пара подростков и седой одноногий калека. Керл-полукровка быстрыми, осторожными шажками подходит к Кразаату, угодливо кланяется и заглядывает снизу вверх в глаза. Сразу видно – грязная кровь, жалкий, трусливый червь. Кразаат жестом приказывает принести еще выпить. Пить не особо хочется, но делать тут больше нечего. Его подчиненные разошлись на поиски следов, и Кразаату бы пойти с ними… Но охрана ему не нужна, и он – не едва заслуживший Имя дремора. Он может позволить себе расслабиться. К тому же, если он будет один, может, предатель вылезет из норы, рискнет подобраться ближе… – Великий маркиназ… Кразаат оборачивается, гневно хмурясь, и смотрит на рискнувшего приблизиться калеку. Тот замер в подобии поклона, но костыли мешают ему поклониться правильно. – Чего надо? Кразаат не настроен на праздные разговоры. Он вообще не настроен на разговоры. – О, господин великий маркиназ, не гневайтесь… мой дурак-сын, с ним всегда проблемы были, стукнулся малым, вот таким вот, о камень… А ферма-то наша далеко, из города и не видно… Краззат хмурится, обнажая зубы. – К делу. Калека вздрагивает всем телом, съеживается, его взгляд начинает бегать… Он пожевывает губу и говорит, еще тише, чем раньше: – Так я к тому и веду! Сынок мой сказал, что вы ищете предателя славного рода кин! А ферма-то наша далеко, с одной ногой не прибежишь быстро… Я как узнал – сразу сюда. С полгода назад над небом пролетела комета, хвост огненный, дым черный… токмо не комета-то была, корабль, не наший! А я все дни дома сижу, на ферме-то, да в окно смотрю. И видел, куда упала. А потом и чужака видел, странного, не из кин. Глазищи сверкают, меч в руках острый, ну и ушел он мимо нас, в пещере затаился и сидит, припасы крадет наши, да… Старик говорит еще что-то, но главное Кразаат уже услышал. Он хватается за меч, но не вынимает из ножен. – Где та пещера, старик? Тот снова начинает дрожать и мяться. – Вы не сочтите за дерзость… но ферма наша-то далеко, а пещерка еще дальше. И с картами не найдешь, тропы знать надо… Кразаат поднимается, опрокинув полупустой кувшин с пивом, и на палец вытягивает меч из ножен. – Веди. Старик часто-часто кивает, неловко разворачивается на одной ноге – и ковыляет к выходу. Кразаат возвращает меч в ножны и в пару широких шагов настигает калеку в дверях. Тот отшатывается, бормочет что-то под нос… Кразаат взрыкивает и закатывает глаза. Путь будет долог.***
Город уже скрылся за низкими холмами, но ни фермы, ни пещер Кразаат не видит. Старик старается идти если не впереди, то с ним в ногу – но куда ему, одноногому, за Кразаатом угнаться? Кразаат уже не раз и не два замирал в ожидании… И с каждой остановкой, каждым “скоро, маркиназ, скоро” злится все сильнее. Ему хочется встряхнуть старика, закинуть на плечо – а лучше свернуть шею и оставить валяться на пыльной земле, – но так дороги ему не узнать. Ни ферму, ни пещер он все еще не видит. – Долго еще? Старик, догнавший наконец Кразаата, сгибается в приступе кашля. Что-то скрипит и клокочет в его хилой груди, на землю падает вязкая, черная слюна. Кразаат брезгливо кривится и отходит на шаг. Ему не нужна никакая зараза. – Почти пришли, великий маркиназ… Идите прямо вперед, до тех холмов, я догоню… Кразаат хмыкает и брезгливо оглядывает все еще согнутого старика. Догонит он, как же. Скорее испустит дух. Ждать, пока он отдышится, у Кразаата нет никакого желания. Он отворачивается и идет к виднеющимся вдали холмам. Старик ковыляет за ним, но быстро отстает, и фигура его почти растворяется в клубах сухой пыли. Кразаат добирается до холмов довольно быстро – это легко без мешкающей обузы. Пригодных для укрытия пещер он не видит, так, пару узких расщелин… И если это не те холмы – ох, с каким удовольствием Кразаат отрубит тому старику его жалкую пустую башку. Кразаат кладет руку на меч, вскидывает голову и громким, командирским голосом приказывает: – Тебе некуда бежать, помойная крыса! Покажись! Ни звука не доносится из расщелин. Кразаат хмурится и обнажает меч. – Явись, трус! Где ты? Злой, леденящий кровь смешок раздается где-то сзади. Кразаат резко разворачивается – и видит знакомого старика. Скалится тот как-то недобро, и что-то в нем Кразаату кажется неправильным… Старик отбрасывает в сторону костыли, и Кразаат видит. Две ноги. Старик твердо стоит на обеих ногах – хотя Кразаат собственными глазами видел… – Объяснись! Старик снова хохочет. Кразаат замахивается, целясь в горло – и с ужасом понимает, что рука его не сдвинулась. Старик, – нет, не старик вовсе, – подходит к нему медленно, ровным и твердым шагом. С каждым шагом его седые – выбеленные – волосы наливаются глубоким черным цветом, морщины разглаживаются, привычное лицо стекает вниз и растворяется дымкой, обнажая совсем иное: молодое и изувеченное. – Ты искал меня, маркиназ. И вот я здесь. Предатель ниже Кразаата на две головы, но умудряется смотреть сверху вниз своими злыми разноцветными глазами. Странное, неприятное, неизвестное чувство захлестывает Кразаата, стискивает ледяными когтями сердце… – Это страх, маркиназ. Надеюсь, он тебе нравится. Предатель замирает в полушаге от Кразаата и похлопывает того по щеке. А затем сильно и больно сжимает пальцами за челюсть и заставляет посмотреть в себе в глаза. Кразаат не может сопротивляться, хоть и хочет. В разноцветных глазах предателя пылает темное, выжигающее все пламя – и разум Кразаата вспыхивает болью. Вся его недолгая жизнь проносится перед глазами ярким, мучительно-болезненным круговоротом… Касание разрывается, и боль отступает. На мгновение. – Ну здравствуй еще раз, маркиназ Кразаат, – предатель выхватывает из ножен темный, практически черный клинок и приставляет острие к любимой парадной броне. Что-то темное вспыхивает на чужой обнаженной руке – и броня рассыпается ржавым прахом. – Вашему… Повелителю не нужны были имена, но, поверь, он знает меня. Я – Ворин-Нейт Телас, но вы знаете меня как Луну-и-Звезду, хортатора Индорил Неревара Мора, бывшего чемпиона Рассветно-Закатной шлюхи. Но это имя сейчас не имеет значения. Черное лезвие поддевает продолжающую осыпаться броню и отбрасывает крупный обломок в песок. Кразаат бьется, запертый в собственном теле, пытается заставить двигаться свою руку… Но та не движется, лишь дрожит. – Что… ты… хочешь? Говорить тяжело, язык не слушается… Кразаат трясется в бессильной ярости и силится поднять меч. Предатель… Ворин-Нейт скалится и вновь смеется, не отводя от Кразаата пробирающего до костей взгляда. Он прижимает свободную ладонь к груди Кразаата, лиловая вспышка прошивает насквозь – и Кразаат чувствует, будто бы все его и без того обездвиженное тело потеряло опору. Будто бы гравитацию враз отключили… Острая боль прошивает тело – черный клинок погружается в плоть, царапает кость ключиц, и Кразаат не сдерживается, хрипит от боли. – Видишь ли, – говорит предатель, проворачивая клинок над ключицей Кразаата. – Я очень не люблю, когда моих партнеров убивают. И если ты думаешь, что твой хозяин слепит тебе новое тело... Ошибаешься. Нечему будет лепить. Клинок рассекает плоть, точно масло, темная кровь Кразаата струится по черному лезвию, падает на сухую, не помнящую о дожде землю… Предатель убирает меч, брезгливо стряхивая тяжелые капли. – Хочешь секрет? – предатель приближается вплотную и буквально шипит на ухо, едва не касаясь того сухими, давно обожженными губами. – Ничего личного. Тебя тогда не было даже в планах, но… Ты – маркиназ. И уже поэтому ты – цель моей мести. Надрезанную плоть печет от боли – и боли вдруг становится больше. Кразаат чувствует, как тонкие пальцы вознаются ему в плоть, как ломаются ребра, осколками впиваясь в легкие… во рту становится горько и солоно. И его мощное, здоровое сердце оказывается в крепкой хватке. Кразаат бьется, неспособный двигаться, только сердце заполошно трепещет в чужой, почти нежной ладони. Что-то крупное, с острыми и лучистыми гранями впечатывается под самым горлом – и еще одни чары сплетаются над Кразаатом, притягивая его суть, его анимус к этим граням. Кровь льется рекой из ран, хватка на сердце становится тверже… И Кразаат, кин в ранге маркиназа, окончательно тонет в боли и тьме.***
– Ран! Проснись, Ран! Ферран с трудом разлепляет глаза – и видит бледное, точно мел, лицо Тани-ла. Она склонилась над ним, глаза ее припухли и красны от слез, поджатые губы крупно дрожат… Сонливость исчезает, будто ее и не было. Тани-ла хоть и носит мужские одежды, но все же воспитана девушкой – никогда прежде она не заходила в его каморку… – Что случилось? Кто тебя обидел? Она продолжает трястись и лихорадочно мотает головой. – Я… Я не могу… там, на площади… Ферран приподнимается с лежака и потирает глаза ладонью. Сейчас Тани-ла так похожа на оставшуюся дома Райни… но мысли о младшей сестре Ферран без сожаления отметает. Сжимает хрупкие девичьи плечи и легко встряхивает. – На площади что? Тани-ла заходится было в сухих рыданиях, но вовремя берет себя в руки. Проводит под припухшими веками пальцами и говорит, тихо-тихо, едва шевеля губами: – Посмотри сам. Только нарисуй метки. Я принесла киноварь. Ферран осторожно разжимает пальцы, сдерживаясь, чтобы не обнять все еще вздрагивающие плечи – и протягивает ладонь за бутыльком. Холодное темное стекло кажется тяжелым, точно эбен.***
На центральной площади, не очень большой и обычно почти пустой даже в более поздний час, сейчас не протолкнуться. Ферран поправляет колпак, подавляя желание почесать стянутую краской щеку… И упорно проталкивается вперед. Он высок, повыше своих ровесников из кин, но ему все равно ни скампа не видно. Тани-ла осталась далеко позади: она отказалась видеть то, что на площади, снова. Толпа жадно проглатывает Феррана, но он умеет в ней не тонуть – скользит сквозь нее змеей, отодвигая, а порой и расталкивая других кин… И наконец видит это. Тошнота подкатывает к его горлу, желчь обжигает пищевод, но Ферран сдерживается. Пока. Посреди площади воткнуто длинное, явно наколдованное копье. А на копье… Ферран узнает этого дремору лишь по остаткам богато окрашенных доспехов. Его голова запрокинута, и древко копья выглядывает из разорванного рта. Темно-синий, осклизлый язык торчит из надреза на горле. Веки маркиназа отрезаны, а глаза… Глаза вырезаны и лежат на острых наплечниках. Грудь разворочена, из темной, покрытой запекшейся кровью плоти торчат обломки ребер и обрывки легких. Тело маркиназа искривлено и изломано, его блестящие странными чарами руки разведены, точно у статуи Азуры или Мефалы, и в одной из рук… в одной из рук лежит не вырезанное – вырванное сердце. Ферран не уверен, но ему на мгновение кажется, что сердце не просто вырвано. Оно надкушено. И где-то на этой мысли Феррана все же выворачивает. На сухую землю падает смешанная с желчью и вчерашним ужином слюна, во рту горчит и жжет губы… На земле подле тела лежит разбитый дреморский меч. Длинный обломок острия прижимает что-то белое, похожее не бумагу, к растрескавшейся земле. Но Феррану не видно наверняка. И не особенно хочется видеть. Потому что выше… Ферран утирает губы – и отступает обратно в толпу. Яркая вспышка высвечивает чужие лица, и Ферран на миг замирает и смотрит через плечо. На узком клочке чистой земли возле изувеченного тела проявляются огненно-золотые порталы. Из них выскакивают дреморы с обнаженными пылающими клинками. Они что-то рычат про предателей и чужаков, выхватывают из толпы какую-то женщину из не-кин… Дальше Ферран не смотрит. Отворачивается, заставляет ноги двигаться… и прорывается сквозь толпу, не глядя, куда бежит и кого отталкивает. Дреморы злы. Дреморы жаждут крови. И его киноварные метки керла не смогут их обмануть. Прикрытая дверь Таверны выглядит как никогда прекрасно. Ферран взлетает по ступеням, отпихнув сапогом морду Лютика, и захлопывает за собой дверь. Еще никогда он не был так счастлив переступить этот порог.
