Что приносит непогода

Сигареты закончились, а снегопад - нет. За прошедшие два дня он то стихал, и появлялась робкая надежда на то, что Юнги сможет покинуть это место, то начинался с новой силой, будто копил ее для следующего захода. - А если здесь кто-то заболеет и будет нужна срочная помощь? - поинтересовался за ужином Юнги. - Кто? - мрачно уточнил Хосок и уставился в его лицо своим тяжелым, немигающим взглядом, от которого сходу пропадал аппетит, и появлялось желание спрятаться под стол. Раньше. Потому как Юнги вроде бы привык. Вообще, Чон Хосок не стал за время их вынужденной изоляции милым. Казалось, такая черта в его характере отсутствует в принципе. Или, может, просто компания неподходящая. Хотя Юнги и не ощущал, что от него хотят поскорее избавиться, но и никакой теплоты или расположения от хозяина дома не ощущал тоже. Его хорошо кормили, больше не обыскивали, не доставали в те часы, когда он работал, сидя за ноутбуком, но как будто Юнги не хватало именно этого - чтобы Хосок проявил инициативу в их общении, не считая приглашений к столу. - Джей, например, - ляпнул Юнги и сам себя мысленно отругал за нелепость. - У меня все под контролем, - самодовольно хмыкнув, Хосок вернул внимание своему стейку. - А если... - Юнги. Ты думаешь за столько лет это первый снегопад? Я не шучу, и когда говорю, что здесь все предусмотрено, то именно это и имею в виду. Юнги и не думает, что Хосок шутит, напротив, он уверен, что эта функция вообще в нем отсутствует. Он просто на мгновение подвис, стараясь стряхнуть невидимые иглы, что впились в его кожу, когда Хосок произнес его имя этим своим голосом. А еще его просто раздирает от любопытства, страшно хочется выяснить, сколько это "столько лет", но произносит он совсем не то, о чем думает, потому что рядом с Чоном его язык, похоже, отключился от мозга. - А ты здесь все время один? Хосок поднял на него взгляд, и Юнги обдало жаром, но вовсе не потому, что ему стало неловко за такое любопытство. За эти дни он уже смирился с подобными нечаянными реакциями своего тела на хозяина дома и даже наивно полагал, что вовсе не палится, но все равно это... будоражило. Просто стало ясно, что догадливый Чон прекрасно понял, что именно подразумевается под словом "один". Это читалось не только в глазах. Стол, за которым они ужинали, был и так маловат для двух взрослых мужчин, а когда Юнги ощутил, как сдвинулось колено Хосока, проезжаясь по его бедру и отводя его в сторону, слишком тесным показался весь гребаный мир. - Что именно ты хочешь узнать, Юнги? - вкрадчиво уточнил Хосок своим низким хрипловатым голосом, и в голове Юнги зашумело, будто бы он выпил. На первый взгляд вроде бы ничего не поменялось: пресноватая обстановка, когда посторонние друг другу люди вынуждены проводить время вместе, потому что изменить ситуацию не в силах, прохладная отрешенность в базовых действиях, но Юнги готов поклясться, что озвучь он все то, что готово сорваться с языка, все будет исполнено без раздумий. *** "Я хочу узнать, каково это - быть разложенным тобой прямо на этом столе". Хосок видит, как размыкаются розовые блестящие губы, он ждет, когда парень напротив решится озвучить то, что Чон с легкостью читает на дне его расширенных зрачков. Он пошел ва-банк, решившись-таки прикоснуться к нему, и не прогадал, потому что Юнги не отшатнулся, когда колено Хосока нарушило допустимые границы, те самые, когда еще возможно проигнорировать, списать на тесноту, но делать этого никто не собирался. Пальцы Юнги мелко подрагивали, лежа на матовой поверхности стола, он набрал в грудь воздуха, будто минутой ранее забыл, как дышать. - Я хочу узнать, - начал он, и Хосок уловил в его интонации новые тягучие нотки, - не предусмотрена ли у тебя хотя бы одна пачка сигарет? - выдохнул Юнги, от чего рваная Хосокова челка колыхнулась и пощекотала его щеки. А он и не заметил, как подался вперед и сократил расстояние, насколько было возможно, словно хищник, готовый схватить и целиком проглотить свою жертву. Вот только цель его оказалась не так проста и легкодостижима, но для Хосока это, скорее, плюс. - У меня предусмотрено кое-что получше, - лукаво сообщил он, встал из-за стола и, пока Юнги переводил дух, вернулся с бутылкой вина и парой бокалов. - Не против? - Даже "за", - улыбнулся Юнги, растягивая правый уголок губ, и Хосок в предвкушении отзеркалил его улыбку. Он не считал выпитые бокалы, вовсе нет, ему было не до этого. Юнги, оказывается, отличный рассказчик, хотя это не удивительно, учитывая его профессию. От вина его щеки окрасил румянец, пламя камина подсвечивало кожу, отражаясь в глазах, или они блестели от того, с какой страстью Юнги рассказывал что-то, смысл чего Хосок уже не улавливал. К стыду своему он думал лишь о том, что, вероятно, болен на голову и его извращенный мозг воспринимает поведение Юнги как намеренное соблазнение, а на самом деле Мин Юнги невинен и чист. Но в ту же секунду память услужливо подкидывала картинки двухдневной давности, где горячий Юнги на фото, а Хосок мечтает, чтобы такой Юнги - только для него... Он не считал выпитые бокалы, но походу их было немало, потому что: - Можно я тебя сфотографирую? Юнги спотыкается на полуслове, кажется, его кожа розовеет сильнее, или это просто отблеск огня, но соглашается. И вот ожившее фото: тот же взгляд и наклон головы, тот же ракурс. Не хватает лишь одной маленькой детали. Хосок, буквально чувствуя, как плавится его кожа под этим взглядом из-под ресниц, командует: - Рот приоткрой. Шире. И Юнги послушно выполняет. Наклоняет голову, приоткрывает губы и выставляет на обозрение кромку идеальных зубов и язык - мягкий, розовый, влажный. У Хосока встает мгновенно, как по команде. Чудом ему удается сохранить самообладание, внешне Чон остается невозмутимым, но пальцы буквально сводит и то, что задумывалось разовым кадром, становится серией фото. Юнги просит показать результат и делает только хуже: возбуждение не спадает, и это смущает настолько же, насколько и раздражает - это унизительно и болезненно, хоть, вроде бы, и незаметно. И пока Хосок думает об этом, пропускает внезапный вопрос, как пропускают удар. А Юнги спрашивает нарочито небрежно, как будто случайно поймал за хвост ускользающую мысль, как будто ему не интересно даже: - Кстати, почему такой ракурс для фотки? И Хосок отвечает, не видит смысла выкручиваться и юлить, ведь после все можно списать на алкоголь: - Фетиш. Говорит и поднимается на ноги, сразу отворачиваясь от зависшего Юнги, чтобы не светить перед его лицом внушительным бугром на джинсах. Хосок надеется сбежать, но ему срывает последние тормоза после наигранно-недоумевающего: - О чем ты? Хосок разворачивается так резко, что поднявшийся следом Юнги невольно делает шаг назад. Его можно понять, Чон хорошо представляет, что в выражении лица его - одержимость вперемешку с обреченностью. - Я о том, Юнги, что хочу видеть тебя таким передо мной. На коленях. Хосок не уверен, стоит ли ждать хоть какой-нибудь реакции, а, может, проще все же закончить на этом, но тут Юнги убийственно, издевательски серьезно спрашивает: - Вот так? - и расплавленным воском стекает на пол. Хосок в первую секунду застывает на месте в полном, абсолютном изумлении. Он не верит, и поэтому приближается и спешит прикоснуться пальцами к скулам - теплым и абсолютно реальным. Трогает губы большим пальцем по контуру, надавливает на подбородок… и все еще не верит. Потому как чудес с ним никогда не случалось, до Рождества еще далеко, да и не был он хорошим мальчиком, и Санта вряд ли приберег этот подарок персонально для Чон Хосока. А оттого все еще более волнующе, сердце то замирает, то ускоряется, а ноги не держат. С коленями что-то. Колени подгибаются сами, и Хосок опускается на них, чтобы не упасть. Он все еще сомневается, но рукой скользит от подбородка на затылок и тянет к себе. Медлит, в любую секунду ожидая, что иллюзия развеется, и он растянется на полу, как в тупых комедиях, или что Юнги оттолкнет его, поднимется на ноги и безупречно вежливо и отстраненно сообщит, что хотел лишь проверить, насколько все плохо. Либо же дверь распахнется, и в дом ввалится толпа журналистов, сующих в лицо Хосоку свои микрофоны и камеры, ослепляющие вспышками и оглушающие щелканьем затворов... Такое однажды случалось, там - в прошлой жизни, когда эти стервятники прознали о маленькой тайне известного музыканта. И казалось бы, какое кому дело, с кем спит Чон Хосок? Но дело было, личная жизнь взволновала всех, больше чем творчество до такой степени, что пришлось отказаться и от творчества, и от жизни в том виде, к которому он, вроде бы, уже привык. Было больно, а еще противно. Противно было даже больше, потому что на смену боли пришла злость - на весь мир и на себя тоже, ведь годы, годы были посвящены людям, которые в последствие называли Хосока извращенцем и мужеложцем. Однако не все так плохо, и в одиночестве и затворничестве есть свои плюсы. Один из них - этот, пришедший вместе с метелью, незваный гость. Хосок касается его губ своими так, будто боится обжечься, и ничего не происходит. Мир не встает с ног на голову, потолок не обрушивается на них, никто не спешит издевательски сообщить, что это всего лишь мерзкий розыгрыш, Юнги не исчезает. Он даже не отвечает толком, только перестает дышать и подается вперед совсем чуть-чуть, но Хосоку и этого достаточно. - Пойдем наверх, - то ли предлагает, то ли приказывает, выдыхая в губы. - Ну и выдержка у тебя, Чон… - Юнги усмехается. - Я вот сейчас готов двигаться только в горизонтальной плоскости. Выдержка? Какая, к демонам, выдержка, если у Хосока в эту самую секунду пульс зашкаливает, а во рту пересохло, будто он бежал несколько километров. И что сказать на такое откровенное приглашение, когда слова кажутся излишними? Поэтому Хосок плавно перетекает на диван, проглатывая все: «Серьёзно?», «Ты уверен?», «Реально дашь?». Он тянет на себя Юнги, потому что не в силах оторваться, и при этом тянет время, давая себе возможность восстановить сбившееся дыхание, а Юнги - передумать, но, кажется, тот, как раз-таки, нисколько не сомневается. Хосок откидывается на мягкую спинку широкого дивана, ощущая на своих коленях приятную тяжесть, ведет пальцами по шее, по ключицам, по твердой, часто вздымающейся груди. Ладонями забирается под теплый кардиган, разводит полы в стороны, так что он соскальзывает с плеч. Продолжает медленно гладить по плотной ткани футболки, но останавливается чуть ниже локтя, едва коснувшись обнаженной кожи, по которой беспрепятственно гуляют туда-сюда наглые мурашки, и убирает руки. Юнги, внешне безучастный, делает едва заметное движение, и кардиган падает на пол. Едва заметное со стороны, но не для Хосока, который подключен к нему всеми органами чувств, и от которого не ускользают ни участившееся сердцебиение, ни ставшее неровным дыхание. Они смотрят друг на друга, будто впервые видят: Юнги внешне спокоен, как достигший просветления, а Хосок сглатывает каждые пару секунд и не может поднять глаза. Он смотрит на губы напротив, и лишь когда они слегка растягиваются в теплой приободряющей улыбке — решается: стягивает с Юнги футболку и легко нажимает пальцами на обнаженное плечо. Юнги опускается на колени снова - послушный, словно нанятый за деньги хастлер. Он запрокидывает голову, приоткрыв рот, и прикрывает глаза. Если и смотрит, то сквозь ресницы. Если и думает о чем-то, то по лицу не понять. Второй раз Хосок оказывается так же не готов, как и в первый, но справляется с этим в рекордные сроки. Вновь трогает высокие скулы и линию челюсти, мягкие и влажные губы. На подбородок нажимает сильнее и, придерживая снизу, гладит большим пальцем язык. - Не закрывай рот, - приказывает или просит, не важно. Выбрасывает из головы все лишнее, отдаваясь наконец этому моменту. Левой рукой привычно расстегивает джинсы, продолжая водить большим пальцем правой вперед и назад по мягкому и влажному от слюны языку. Юнги рефлекторно пытается сглотнуть, но Хосок сильнее нажимает пальцем, удерживает, и он расслабляется снова, подставляясь под странную ласку. Вперед и назад, пока побежденные джинсы не соскальзывают на пол, а Хосок издает тихий стон облегчения. Дальше - чистая импровизация, потому что Юнги не дают следовать проверенному алгоритму. Хосок убирает палец и, осторожно придерживая, касается крупной головкой сначала самого кончика языка. На пробу. Он знает, что она горьковатая на вкус, но Юнги не морщится, он только сильней запрокидывает голову, и разводит колени, подстраиваясь под Хосоков рост. Теплое дыхание щекочет и холодит повлажневшую кожу. Хочется глубже, но не сильно, чтобы успеть распробовать собственные ощущения. Губы с готовностью обхватывают головку, Юнги подается вперед, вероятно решив, что понимает, чего от него хотят, но Хосок не позволяет. Удерживает, давит пальцами на подбородок и, не заботясь более о том, чтобы быть вежливым, приказывает снова, резко и зло, подкрепляя слова жесткой хваткой в волосах: - Не закрывай! Он не хочет обычного минета, он хочет обладать. Хочет видеть полную капитуляцию, разжигающую внутри Юнги ответный огонь, в котором будут гореть предрассудки и понятия о правильности. Он скользит по горячему, мокрому, ощущая дыхание на контрасте, не позволяя дернуться и отстраниться, не позволяя закрыть рот и перевести дух. Быстрее. Пальцами в волосах ощущая, как вздрагивает Юнги, пытаясь подавить рефлексы, такой послушный, так восхитительно зависим, почти задыхающийся. Хосок отвлекается на блестящую каплю на виске, забывается и вбивается сильнее. Юнги дергается и хрипит, потеряв возможность дышать. Это отрезвляет и одновременно швыряет за грань. - Юнги... - почти жалобно. Хосок не в силах удержаться на подгибающихся ногах, скорее падает, чем садится, и тянет его на себя. Вот теперь можно смело целовать и вылизывать, трогать всего, сжимая до хруста костей. Позволить стянуть с собственных волос резинку и с удивлением обнаружить, что и у Юнги есть свои фетиши - то, с каким упоением он пропускает сквозь пальцы длинные шелковистые пряди, способно само по себе вновь привести в полную готовность. Хосок, стараясь не разорвать тесного контакта, подцепляет пуговицу на джинсах Юнги, ощущая под плотной тканью его твердость... ... Деликатное поскуливание приводит в чувство обоих. Звук, буквально наполненный сожалением, что приходится вмешиваться. И Юнги, и Хосок, замерев, одновременно разворачиваются к Джею. - Прости, его надо выгулять, - первым возвращается в реальность Чон, упираясь лбом в лоб Юнги и легонько чмокая в губы. - Без проблем, - Юнги улыбается, все еще стараясь унять сбившееся дыхание. Как бы ни старался держать лицо, весь взъерошенный, мокрый и неубедительный ни капли. - Мы не закончили, - голос у Хосока становится вкрадчивым, и весь он транслирует одно сплошное обещание, смакуя каждую гласную и накрывая ладонью пах Юнги. - Идем-идем, у меня тоже есть кое-какие неисполненные особые желания, - говорит Юнги, и Хосоку впервые за долгое время хочется громко и от души рассмеяться.