Что приносит непогода

Спалось отвратительно. Сначала уставшее тело просто отключилось, но потом пришли сновидения, в которых Юнги то и дело тонул в темно-синей ледяной воде, захлебываясь и теряя силы от бесполезного барахтанья, не имея шанса на спасение. И когда синяя бездна поглощала его, вокруг не было абсолютно ничего, кроме сковывающего душу ужаса и бесконечного холода, от которого немели руки и ноги, сознание ускользало, а сердце переставало биться. Временами Юнги просыпался, но проваливаясь в сон, снова и снова оказывался в ледяной воде. Очнувшись от кошмара в который раз за ночь, он с мучительным стоном сел в постели и с силой потер лицо ладонями. В комнате было темно и тихо, а еще холодно. Снова отвратительный холод, будь он проклят! Юнги готов был поклясться, что это гостеприимный хозяин все-таки решил его прикончить таким хитрым способом. Подумав о Чоне, Юнги вспомнил, как тот перебирал его одежду. Что он хотел найти? Да, плевать! Не бросил на улице и на том спасибо. Мин откинулся на подушку и уставился в потолок. Проворочавшись с боку на бок, но так и не согревшись, Юнги заставил себя зажмуриться и оставаться в одном и том же положении, свернувшись калачиком под одеялом и укрывшись им по самые уши. Мелькнула мысль, что можно было бы натянуть поверх пижамы еще и свой свитер, однако вставать за ним показалось чем-то сродни подвигу. Через несколько минут бесплодных попыток уснуть дверь в комнату приоткрылась, и до слуха Юнги донесся тихий и будто бы осторожный стук когтей по полу. Приспустив с головы одеяло и подсветив себе телефоном, он наткнулся на пару голубых глаз. - Если ты хочешь есть, то я помочь не смогу, приятель, - Джей смотрел все с тем же любопытством, что и при первой встрече, а услышав про еду, облизнулся, но с места не двинулся. Не известно, сколько длились бы эти гляделки, если бы пес не приблизился и не положил серо-белую морду поверх одеяла, а следом - и лапу. - Задумал согнать меня с нагретого места, хитрец? - поинтересовался Юнги, а потом, решив, что ложе достаточно широкое и вместе будет всяко теплее, подвинулся и откинул одеяло. Джей, не теряя времени, будто только этого и ждал, забрался на кровать и улегся рядом, устроив морду на груди Юнги, чему тот немало удивился, но отодвигаться не стал. Большой теплый хаски действительно грел не хуже персональной печки и млел от поглаживаний по голове не меньше, чем Юнги - от долгожданного тепла. На этот раз уснул он быстро и крепко, больше не мучаясь от холода. Ему снова снилось темно-синее. Но на этот раз это был не ледяной кошмар, а горячий, полный обещания взгляд. Даже сквозь сон Мин сумел удивиться играм собственного подсознания - эти невозможные глаза так на него не смотрели и вряд ли будут когда-либо в будущем, но как же ему плевать на будущее, когда в его настоящем, пусть и нереальном, такое... Здесь, в собственном сне он плавится под этим взором, дрожит в предвкушении, знает, чего от него ждут, и готов сойти с ума, лишь бы дать это. Хриплое "Раздевайся" приобретает абсолютно иную суть, а руки сами собой исполняют приказ, отданный этим властным и не терпящим возражений тоном. Этот Юнги раздевается по-другому: он не спешит механически избавить себя от одежды, он гипнотизирует плавными движениями, завораживает каждым действием и жестом - запрокинутой головой и обнажившимся горлом, взглядом из-под ресниц, поглаживающими собственное тело руками... Темная, варварски обстриженная челка, упавшая на глаза, которые безотрывно наблюдают за его спектаклем, частично застилает пожар в них, иначе Юнги немедленно осел бы пеплом возле этих мускулистых ног. Хотя он и так уже возле них, хватается за крепкие бедра, чтобы окончательно не потерять точку опоры от ощущения полного подчинения этому человеку, которого в реальности он видел всегда одетым, но фантазия писателя дорисовала его таким образом, что можно рехнуться от желания и зависти к самому себе в собственном же сновидении. Юнги не может понять, в какой момент его сны так удачно свернули с рельсов кошмаров в этот, такой притягательный и такой горячий, но, определенно, бред. Может, по пути сюда он попал в аварию и умер, а это просто иллюзии агонизирующего мозга? Или он все-таки замерз на пустынной дороге? Юнги находит эту сошедшую с ума фантазию забавной, ведь так легко раствориться в своих ощущениях, потеряться в водовороте страсти, забыться, но длинные, неожиданно теплые пальцы цепко держат волнистые пряди волос, весьма ощутимо оттягивают их, заставляют следовать заданным правилам, возвращают в этот безумный сюжет, находясь в котором и имея возможность выбрать, Юнги скорее всего предпочел бы в очередной раз нахлебаться ледяной воды из своих кошмаров, а затем очнуться в холодной, темной и пустой комнате в гребаном, мать его, одиночестве. Потому что сон этот, как воплощение неосмысленных фантазий, не вписывается ни в один сценарий, который он мог представить или предположить. И Юнги захлебывается и давится, но отнюдь не водой. Здесь такой вариант не предусмотрен, здесь ему не оставляют иного выбора, кроме как постараться не умереть от остановки сердца по совершенно другим причинам, основная из которых так заботливо стирает шершавыми подушечками пальцев непроизвольно выступившие на глаза Мин Юнги слезы. *** К утру ветер стих, но снег все так же планомерно засыпает все кругом, лишая надежды на то, что незваный гость свалит отсюда в скором времени. Хочется пойти и наорать на него, поднять с постели и вытолкать взашей из дома, но Хосок гасит в себе каждый подобный порыв, потому что человек наверху уж точно не виноват в том, что зимой идет снег, как и в том, что развалюха, которую подсунули ему в местном каршеринге, заглохла неподалеку от его дома. Ночью, как только его беспокойный гость притих, Хосок отправил к нему Джея, а сам вернулся к машине. Он перерыл в ней все, но кроме небольшой дорожной сумки и ноутбука этого Мин Юнги, там действительно ничего не было. В сумку, разумеется, Хосок тоже сунул нос. Паспорт поведал ему, что Мин Юнги 34 года, проживает в Сеуле, не женат, детей нет. Кроме паспорта имеется еще водительское удостоверение и больше ничего - ни номера страховки, ни пропуска в издательство. Ноутбук ожидаемо запаролен. Ах, да... нашлось еще фото. Точнее, его видавшая виды, местами потертая часть. С уцелевшей половины стандартного размера карточки на Хосока смотрел его гость, и Чон, разглядывая изображение, знатно подвис, потому что Мин Юнги на фото выглядел плохо, очень плохо... для Хосока: угол идеальный, взгляд снизу вверх из-под полуопущенных ресниц, ровная линия зубов, мягкие, раскрытые губы... Твою ж мать! А это правда тот самый Мин Юнги, который спит сейчас у него дома? Спит и не подозревает, что у Чона случилась нездоровая фиксация на вот таком вот выражении его лица, что он с удовольствием посмотрел бы на Мин Юнги с этим выражением, но только не на фото, а в реальности и желательно, чтобы тот был близко, очень близко. Хосок - человек наблюдательный, пусть он впервые встретил своего случайного гостя сегодня, но успел заметить, какие эмоции сменяли друг друга на его лице: то было и опасение, и возмущение, и облегчение, но так вот откровенно и приглашающе, конечно же, Мин на Хосока не смотрел, потому что так на посторонних не смотрят. И отчего-то, осознавая этот факт, Чон Хосок ощутил досаду. Проклятое затворничество! Это все оно, точно, иначе он бы не повелся на картинку, иначе он не завидовал бы тому, для кого был этот снимок сделан. Хосок узнал все, что смог, и вместе с тем - ничего. Ощущение, что он знает лишь то, что ему позволили, не покидает, и это бесит. Фото жжет через одежду - вместо того, чтобы вернуть на место, Чон сунул его в карман. И это тоже бесит! Он не вел себя так даже в лютом пубертате, когда понял, что парень старшей сестры дорог ему не просто как хён. Хосок не воровал его фото, он вообще старался лишний раз не отсвечивать и не попадаться на глаза тому юноше, Хосок в тот период написал кучу лиричных песен, многие из которых позже были записаны и представлены публике, а тут... свистнул чужой снимок. Забрал себе, чтобы потом, в тишине собственной спальни, лежа на широкой кровати, разглядывать в неярком свете ночника. Разглядывать и трогать, водить пальцами по лицу, представлять, как эти губы, от которых взгляда не отвести, раскрыты сейчас для него. Здесь нет запретов и ограничений, можно касаться их, расслабленных, обводить пальцем и думать о том, какими теплыми и влажными они могут быть. Можно трогать ресницы и обводить по контуру скулы, подбородок, приблизить фото к собственному лицу и, снова погладив губы, коснуться наконец между ними. Представить, как пружинил бы язык и подрагивал от прикосновений, как можно было бы надавить на него пальцами, заставляя шире открыть рот. Не выдержав, Хосок перевернулся на живот и застонал, глуша звук подушкой, сжал свободной рукой одеяло рядом с собой, чтобы сделать хоть что-то, переключиться, привести себя в чувство, но стоило взглянуть на снимок, и снова по кругу: губы, глаза, линия подбородка. Слишком давно Хосок один, слишком живая фантазия, слишком горячий парень на фото. Можно уже просто закрыть глаза и представить, какой он, если хорошо, если смотреть на него сверху, обводить губы, оттягивая нижнюю большим пальцем, намеренно жестко надавливая. Скользить по языку - вперед и назад, и снова вперед, глубже, до его сдавленных хрипов и собственных громких стонов. Представить, как на этом лице смотрелись бы белесые капли... Хосок позволяет себе, когда больше нет сил терпеть, когда уже на грани - оттягивает резинку пижамных штанов и трогает себя. Сначала медленно, потом все быстрее, не отрывая взгляда от фотографии, и едва ли видя её, но буквально ощущая мягкость и теплоту под пальцами, дыхание и влагу на коже. Он сжимает себя почти до боли, до цветных кругов перед глазами и жалобного стона сквозь закушенную губу. Хосок вздрогнул, потому что Юнги тем временем показался на лестнице и отвлек хозяина дома от воспоминаний о странной ночке. Выглядел гость смущенным, и Хосок готов поклясться, что и сам не лучше. Юнги пробубнил "Доброе утро" и, не дожидаясь ответа, скрылся за входной дверью, на ходу доставая сигарету и запахивая свое, несомненно дорогое, но бесполезное здесь пальто. *** Гребаный холод. Джей ушел с рассветом, а вместе с ним - и тепло. Еще какое-то время было вполне сносно, но потом холод пробрался под одеяло, и Юнги решил, что пора вставать. Никакого специального прогноза не требуется и так ясно, что он тут застрял, потому что за ночь сугробы выросли многократно. Быть может, для этой местности не так все страшно, и здесь умеют с этим справляться, но знай Юнги заранее, в какую задницу попадет, подготовил бы пути отхода. Затянувшись табачным дымом вперемешку с морозным воздухом, Юнги осмотрелся и неспеша побрел по относительно расчищенной дорожке, ведущей вдоль дома. Здесь красиво и жутко. Огромный двор, похоже занимающий почти все плато; территория его оказалась огорожена забором только со стороны дороги, с противоположной этого не требовалось - длинный кусок скалы нависал над замерзшей поверхностью небольшого водоема, а дальше линия горизонта стиралась и казалось, будто разбухшее небо вот-вот лопнет, а из его нутра вывалится весь снег, который там есть, и поглотит это место вместе с Юнги, домом и его странным хозяином. - Эй, там обрыв, осторожно! Кстати, о хозяине. Юнги повернулся на голос и пошел к дому, стряхивая одно наваждение и встречаясь лицом к лицу с другим.