Ручная работа

      «Интересный мужчина» — всю жизнь Люся терпеть не могла это выражение. Черт знает что за ним скрывается. Красивый? Загадочный? Богатый?       Красивый у Люси уже был. Очень красивый — высокий, широкоплечий, голубоглазый, кудрявый. Римский нос, ресницы как у теленка, а скулы такие, что порезаться можно. Когда он снимал рубашку, в голове сама собой включалась музыка. Как было устоять? Никак. Люся и не устояла. У Алёши папины кудри и глаза. Лишь бы на этом всё, лишь бы сын не вырос таким же говном…       Загадочных Люся не любила. Чемоданы с двойным дном её пугали. Один раз она уже вляпалась, и теперь хотела знать заранее обо всех изгибах и кульбитах человеческого характера. Хотелось мужику доверять, а не ждать каждый день удара в спину. А как доверять загадочному? У него же тайны! Нет, в жопу загадочных.       Все богатые, с которыми сводила Люсю судьба, оказывались ужасными скрягами. Они были глупы, грубы, циничны и по-хамски прямолинейны. Они оценивали Люсю как вещь, торговались, стараясь выбить себе побольше преференций, словно не в отношения вступали, а нанимали прислугу. Люся готова была допустить, что ей просто не везло, но та самая «обеспеченность», о которой подруги говорили с придыханием, для неё в мужике плюсом больше не была.       Что же оставалось? Чем же был интересен «интересный мужчина»? Выходило, что перспективностью. За такого не просто хорошо бы выйти замуж или хотя бы построить долговременные отношения, а есть сама перспектива их построить.       «Интересный мужчина» надежен, стабилен и предсказуем. С таким приятно идти летом под руку в легком нарядном платье, чувствовать крепкое плечо, знать, что поддержит, что защитит. Приятно получить от такого цветы — пусть всего лишь чертовы красные гвоздики, как на советской открытке из детства — всё равно. Главное не подарок, главное — внимание!       Рядом с таким и мороженое вкусней, и солнце июльское светит ярче. Такой подаст руку, придержит дверь, поддержит ласково за локоток, а то и на руки возьмет, чтобы перенести через лужу. Такого чувствуешь телом. За таких выходят замуж, чтобы быть за мужем — как за стеной.       Александр Петрович. Надежный. Близкий. Наконец-таки свой.       Снова цветы. Пунцовые, как что-то неприличное, приторно-сладкие розы. Ну и что. Подумаешь. Главное, что еще и романтик! А в цветах Люся разберется сама. Не мужское это дело.       Можно выпрямиться. Скинуть ярмо загнанной бытом клячи. Можно расслабиться.       Солнце весело сверкает сквозь кроны деревьев, пляшет зайчиками на умытом асфальте. Ветерок мягко гладит волосы, сладко пахнут не то гвоздики, не то розы — какая разница! Жизнь начинается заново, и теперь Люся не будет в отстающих, не будет «брошенкой». Теперь она пойдет по жизни легко, под руку с надежным мужчиной. Станет ловить завистливые взгляды, будет говорить о своей жизни «Мы», а не «Я», и для сына она нашла, наконец, хорошего, заботливого…       Опять цветы!       Крепкая, родная, любимая, надежная рука сжимает букет в шуршащей целлофановой упаковке. Что там? Лилии? Хризантемы? А может, что-то оригинальное — например, амариллис с веткой декоративной спаржи?       Ленточки, ленточки… Как же ей повезло. Как несказанно повезло! Может ли такое счастье продолжаться вечно? Есть ли у него цена?       Блестит подарочная упаковка, никак не желает показать, что внутри. Зачем же он так замотал? Романтик…       Розги. Целая охапка голых мокрых прутьев, перевязана бумажной бечевкой.       Темнеет летний день, скрывается солнышко за тучей.       — Это… для Алёши? — с надеждой спрашивает Люся. Как же стыдно сейчас за этот вопрос, за эту надежду.       — Ну, что ты, милая. Это всё для тебя!       Ноги вязнут в асфальте. Каждый шаг дается с трудом. Никогда Люся не была хорошей бегуньей, но разве может так быть, что бегом было медленней, чем пешком? Что же её держит? Почему никак не убежать, не вырваться?       Колотится сердце, как у зайца. Нечем дышать. Рвет горло кашель. Сворачивается сон веретеном, душит, выплевывает из себя карикатуры-образы: Ада Львовна с жуткими когтями как у ящерицы, Снейпы, пожилой лысоватый Константин, в наспех застегнутых штанах, Александр Петрович с белыми волосатыми руками и размытым пятном вместо лица…       — Мам? Мама? Мама!       Постель. Родная комната. Перепуганное лицо сына перед глазами.       — Ты стонала. Вот. — Лёшка протягивает градусник. — Померь. Если опять тридцать девять, я звоню в скорую.       На то, чтобы очухаться, ушла минута. Прогнать остатки кошмара, отдышаться, прокашляться. Как же дерет в горле!       — Долго я спала, ребенок? — просипела Люся.       — Со вчерашнего вечера. — Складка между бровями на гладком Лёшкином лице смотрелась мило и смешно. Сын редко хмурился. — Как пришла вчера после прививки, легла, так и спишь.       — А сейчас у нас что? Утро? Вечер?       — Вечер.       Люся сунула под мышку градусник. Кошмар выцветал и растворялся, как акварельный рисунок под струей воды. Чудовища из него, еще минуту назад такие убедительные, живые, настоящие, исчезали и всё больше казались нелепыми и надуманными.       Какая-то странная тетка с глупой квази-философией. Как её? Ада Львовна? Что она несла? А этот Александр Петрович… Господи, подумать только. Переулок Макаренко — нарочно не придумаешь. А она сама? Возила сына на порку? Ну и сон!       — Не поверишь, Лёш, какая муть мне снилась! И главное, так убедительно всё…       Градусник пискнул. Люся посмотрела на дисплей — 37,3.       — Дай! — Лешка выхватил и посмотрел сам.       — Нормально. Жить буду. — Люся застегнула пуговицу на груди, поправила пижаму, села, спустив ноги на пол, собрала волосы в хвост. — Есть хочу. Есть у нас что-нибудь?       — Есть. — Кивнул сын. И добавил виновато, — я приготовил.       На кухне царил бардак. В мойке возвышалась гора грязной посуды, на плиту было страшно смотреть — и Люся не смотрела, и даже занавески на окне были чем-то перепачканы.       Суп был странный. В мутно-белом бульоне плавали овощи, куски колбасы, пельмени и почему-то маслины.       — Это солянка, да? — уточнила Люся, отведав пару ложек.       Сын кивнул как-то неопределенно:       — Я в интернете рецепт посмотрел. Правда, там ещё должны быть томатная паста, лимон, тмин и лук. Кетчупа у нас нет и лимона тоже — я добавил майонез.       — Логично. — Кивнула Люся.       — Тмин я не нашел, а лук я не люблю. Ну, и вот…       — Вкусно. — Похвалила Люся. — Необычно.       — Угу. И какой?       — Что?       — Какой сон тебе снился?       Люся выловила из тарелки пельмешку, не торопясь прожевала, подбирая слова.       — Про то, что ты у меня, оказывается, ужасно непослушный. Хамишь, огрызаешься, врешь — в общем, весь набор. И я тебя по знакомству к одному дядьке вожу, чтобы он тебя порол. Представляешь? Это, вроде как, лечение такое. И тебе помогает! Ты такой хороший сразу стал, добрый, ласковый. А потом я за этого мужика, который тебя драл, вроде как, замуж вышла. Но это неточно.       Лёшка наморщил лоб и посмотрел на Люсю с сомнением:       — Бред.       — Бред. — Согласилась она. — В школу не ходил сегодня?       — Нет, конечно. — Буркнул сын. — Я за тебя испугался.       — Логично. — Люся выловила из супа маслинку. — И не придерешься…       — Мам? — Лёшкины белесые брови нахмурились. — Ты ведь поправишься? Всё будет нормально?       — После такого-то супа? Спрашиваешь! Да меня в космос можно будет запускать.       Сын улыбнулся, но тревога в его глазах не прошла.       — Не волнуйся. — Успокоила Люся. — Просто побочки. Всех предупреждают, что это нормально.       Лёшка вскочил. Забрал тарелку. На полпути к мойке замялся, посмотрел с тоской на плиту.       — Я еще окорочка хотел поджарить, но они почему-то все прилипли. Я пытался оторвать, но не вышло. Тут, конечно, можно кое-что съесть… — Он заглянул под крышку сковородки, — но не всё. И они немножко с кровью… Ой! Я же купил апельсины!       — Давай апельсины!       Сын возился. Мыл фрукты, кусал верхушку, чтобы снять кожуру, частил на дольки.       Люся подперла гудящую голову рукой и попыталась вспомнить то своё ощущение, которое царило в кошмаре. Это был страх, но страх деятельный. Не тот, который парализует волю или вводит в ступор, а другой — суетливый, душный. Как в школе, когда училка обводит класс колючим взглядом, решая, кого позвать к доске — ты прячешь глаза и начинаешь с видом дикой озабоченности листать учебник и рыться в портфеле, а сам думаешь: только не меня, только бы другого. Вот откуда этот страх — из детства. Страх маленького человека, слабого, униженного, готового сдаться на чужую милость, готового предать.       — Мам? — Сын протянул её очищенные дольки.       — Что?       — И ты бы правда меня отдала?       — Куда? — после Лёшкиной солянки лежалый зимний апельсин показался райским фруктом, и Люся не сразу поняла, о чем сын спрашивает.       — На порку?       — Да ну. Ты что, ребенок. Еще не хватало. Сама бы выдрала!       Лёшка встал, хмыкнул. Повязал фартук, в котором стал ужасно милым — такой мамин поваренок. Люся не удержалась, поймала его на пути к мойке, притянула к себе и прижалась лицом к его груди:       — Лёшка. Какой же ты хороший! Как же мне с тобой повезло.