Ручная работа

      — …сама понимаешь, на что угодно пойдешь. Ведь нет никого дороже них, охламонов. С другой стороны, конечно, и втянуться легко…       Слова Ады Львовны Люся уже не слушала. Болтовня её пробивалась в сознание сквозь пелену страха, сомнений и тревоги. Слух Люсин был напряжен до предела, а все мысли были обращены туда — за дверь смотровой.       — …конечно жалко! Попа как спелый помидор! Три дня потом на животе спит, а что делать? Как вспомню, какие он выкидывал фортели, аж страх берет! И это мой ребенок, моя кровиночка… А синяки? Приходится прятать…       Из-за двери не доносилось ни звука. Люся вслушивалась. Напряжение росло.       — …твои сомнения понятны. Нас научили думать, что насилие это плохо. Но, на самом деле, этот вопрос куда сложнее, чем кажется на первый взгляд…       Люся почувствовала, как комната начала медленно кружиться. Тошнота подступила к горлу. Забилось сердце.       Ада Львовна как паучиха, опутывала ее бесконечной паутиной своих слов. Люся давно уже потеряла нить рассказа, а речи вокруг нее всё вились, вились…       — С самых первых дней нас постоянно заставляют что-то делать. Ходить на горшок, есть кашу, учиться читать и писать. Насилие нас окружает везде! Школа — настоящая фабрика подавления воли. А взрослая жизнь? Разве есть у нас какая-то свобода? Разве не окружены мы насилием каждую минуту? Государство, религия, общественная мораль… Сколько есть инструментов для принуждения! Чтобы мы думали определенным образом, чтобы реагировали, как надо. А тут всего лишь ремень, Люсенька! В конце концов, если выбирать все равно придется между насилием и насилием, разве не разумно выбрать то, которое пойдет на пользу?       — На пользу? — Эхом переспросила Люся.       Дурнота накатывала волнами. Чтобы как-то отвлечься, она решила рассмотреть подробнее папу с сыном, которые сидели теперь через стол, в другом углу комнаты.       Парочка была интересная: сын походил на обычного подростка, разве что слишком серьезного — мрачно одетый, с россыпью прикрытых челкой прыщей на лбу, он при этом казался через-чур увлеченным своей книгой, да и лицо у него было слишком образованное. «Ботаник» — вспомнила Люся подходящее слово из Алёшиного лексикона. Отец был удивительным образом похож на сына — словно бы парень привел с собой свою выросшую лет до тридцати пяти копию — черные длинные волосы, такой же заумный взгляд, темная одежда... Где-то Люся его уже видела. Как будто даже их обоих. Вот только где?       — Сектанты. — Понизив голос сказала Ада Львовна Люсе на ухо. — Странные. Я как-то пыталась их разговорить, да бестолку. Впрочем, никакого секрета там нет!       Ада Львовна наклонилась ближе к Люсе и заговорила ничуть не смущаясь, что её могут услышать:       — Папаня говорит, что сына хочет воспитать правильно, чтоб мужиком вырос, а не размазней, потому сюда и водит. Говорит, нет лучше воспитания, чем то, которое в старину было — тогда, говорит, мужики были мужиками. Только, говорит, детей надо на своем примере воспитывать! Вот он сам всегда первым под розги и ложится! Ха-ха!       Смешливость Ады Львовны раздражала даже больше, чем её болтовня — та хотя бы отвлекала, а смех в этой ситуации был совсем неуместен.       — А еще, мне кажется, у них между собой какое-то соревнование. Ну, знаешь, кто больше выдержит или типа того. Может быть, эдипов комплекс или комплекс превосходства — как там это называется? Не помню…       — Не помню. — Повторила Люся.       — Так вот, как-то раз я зашла…       Ада Львовна прервалась. Из-за двери смотровой раздался свистящий короткий звук — словно ткань порвали резким движением. Знакомый. Только где Люся его уже слышала?       — Дело было так. Александру Петровичу понадобился имбирь. Для процедуры. Не знаю зачем... — Ада Львовна пожала плечами. — Может быть, он чай с ним пьет или еще что. Я Максика привела, а про этот чертов имбирь совсем забыла, представляешь? Зарапортовалась! Мне же Максика то в шахматный клуб отвезти надо, то в бассейн, то на английский. Ну, и пришлось сбегать в магазин, пока они начинали.       Ткань в смотровой порвали еще раз и теперь стали рвать на тонкие лоскутки. Люся хотела встать, но Ада Львовна положила ей руку на плечо и усадила обратно.       — Представляешь, не очень-то эта хрень где и продается. Здесь поблизости только «Пятерочка», а в ней не было. Пришлось мне на трамвае до рынка проехаться, да и там не сразу нашла. В общем, припозднилась. Прибежала сюда, а Александр Петрович Максика уже в процедурную отправил, а сам взял этих двоих. Я, конечно, постучала. А там, представляешь, один в колодках, а другой…       Свистящий звук раздался снова, теперь громче, и Люся внезапно всё вспомнила: Северус Снейп из «Гарри Поттера» — вот на кого был похож папаша. Точнее, оба они были один в один этот самый Снейп — один взрослый, второй подросток. Звук рвущейся ткани напоминал свист розги, точнее, это свист розги напоминал… Чёрт!       Для размышлений времени не было. Люся вдруг ясно представила, как за дверью незнакомый мужик сечет её сына розгами. Она рванулась из кресла, откинула руку Ады Львовны, но отцепить её оказалось не так-то просто: та словно кошка повисла на ней.       — Люсенька! Люсенька, я тебя прошу, не торопись! — заговорила та быстро. — Всё не так однозначно!       Люся уперлась той в плечи и стала толкать от себя как чумную:       — Откуда вы знаете, как меня зовут? Я же не говорила! Отстаньте вы от меня со своими рассказами!       Ада Львовна шипела и оседала вниз на пол, когти на её руках оставляли на блузке зацепки, но одна за другой отрывались.       Освободившись, Люся подбежала к двери, решив для себя точно: если заперто, будет колотить в неё пока не откроют, или она просто высадит эту чертову дверь! Ярость клокотала в ней и требовала выхода. Всё вдруг стало предельно ясно — она ошибалась, жестоко ошибалась. Как она могла так поступить с сыном? Как могла отдать Алёшеньку на истязание? Как могла настолько довериться незнакомому человеку? Что за сумасшествие напало на неё?       Ручка поддалась легко. Дверь открылась словно сама, и Люся едва не упала внутрь. На пороге стоял Александр Петрович.       — Вы что же, под дверью дежурите? — усмехнулся он. — Впрочем, понять можно. Заходите. Мы почти закончили.       Люся вошла, и тут же у неё потемнело в глазах: в дальнем углу смотровой на деревянной лавке, привязанный за руки и за ноги кожаными ремнями, лежал её Алёшенька. Футболка на нем была задрана до плеч, а штаны с бельем спущены на щиколотки. На голом теле краснели и вздувались полосы от прутьев, обломками которых был усеян пол вокруг лавки, а на ягодицах, иссеченных сильней прочего, по бокам алели мелкие капли крови.       Теперь стало ясно, почему он не кричал — во рту у него, между зубами, был зажат какой-то деревянный брусок.       Сын поднял лицо и посмотрел на Люсю жалобным взглядом. Она кинулась было к нему, но замерла не доходя, в ужасе прижав ко рту руки.       — Ну, вот, мамаша, принимайте работу. Как и просили, чтоб на подольше!       Александр Петрович подошёл на полшага к растянутому на лавке Алёше. В руке у него был длинный белый прут, толстый, гораздо толще обычных прутьев от веника.       — На всякий случай. Вам пригодится. Глядите, как это делается. — Александр Петрович взмахнул прутом в воздухе. — Сперва прицельтесь. Кладете прут поперек ягодиц, так чтобы конец не попадал по телу, а то просечек наоставляете. Поднимаете руку вверх — вот так, как будто в приветствии — бросаете от плеча вниз, и, когда хлопнет, резко тянете розгу на себя. Работать надо больше кистью, а не локтем, а то быстро устанете. Вот так, смотрите!       Прут свистнул так стремительно, что Люся не успела даже заметить. Она кинулась наперерез, но поздно. Щелчок — удар по телу, и сын протяжно глухо застонал.       Люся схватила Александра Петровича за руку с розгой, и тут же пол под ней провалился куда-то вниз, стены поплыли, словно в пламени пожара, комната задрожала, свет стал гаснуть, и последнее, что она запомнила, как кусает эту голую белую руку зубами.       — Ну, что же вы, милочка. Сами ведь привели, сами просили. — Звучал откуда-то издалека требовательный голос. — Какие у вас организмы-то слабые…       Ненавижу! — думала Люся. — Ненавижу! Дьявол!       И всё исчезло.