鶴 Цуру

      Когда-то давно в Японии жил один простой человек — Мин Юнги. Он был торговцем, иногда выполнял заказы чиновников, чтобы накопить денег на жизнь получше. Он хотел учиться, но самосовершенствование ему не сильно подходило, хотя тонкости жизни он давно понял. Но все-таки нехватка денег основательно сказалась на его жизни. Родители, которые жили лучше его, лишь насмехались над сыном и тем, что тот живет не в Эдо, а за границами столицы, ближе к лесу, на отшибе от социума. В принципе, Юнги был человеком, который спокойно переносил одиночество, так что это его не пугало, а даже расслабляло. Он слишком много пережил ранее, чтобы сейчас продолжать взаимодействовать с нахальными личностями.       Юнги был хорошим охотником и собирателем лотосов, так что на рынке имел небольшую популярность среди покупателей. Также иногда к нему обращались чиновники за помощью, но это не было его основной работой. Он понимал, что, торгуя на рынке мясом, свежей рыбой и лотосами, не выбьется в люди, но это были принципы. Мужчина мог бы поступить в слуги, но для него это казалось неблагодарной и мерзкой работой среди алчных и плоских чиновников.       Нельзя сказать, что Юнги — бедняк, который едва сводит концы с концами. Какой-никакой, но достаток у него в жизни есть, хотя деньги в карманах не водятся. Всё, что он зарабатывает на рынке, уходит на его проживание: налоги, покупка одежды, мыла, риса и муки. Его спасает только то, что его дом в захолустье обустроен очень сносно — теплый, крепкий, а еще есть большой огород, где он взращивает пропитание, а после этого — лес и озеро за забором.       Конечно, о семье не могло быть и речи. Не просто потому, что Юнги непримечательный жених без престижных родословных, не особо богатый и живет непойми где, но еще и потому, что он сам отказался от этого. Это далеко не путь совершенствования, когда ты берешь пример со странствующих монахов, или же, к примеру, когда ты посвящаешь себя в ученые и грызешь гранит науки. Юнги, очевидно, исчерпал свои чувства за не такую и долгую жизнь. Нельзя сказать категорично, но все-таки трагедий он пережил немало, почему теперь всё, что касается любви, ему чуждо. Ломаться от тоски по любимому человеку ой как неприятно, в особенности, если ты постоянно находишься под каким-то гнетом.       И вся его жизнь складывалась не совсем удачно. Он каждый день молился, чтобы жизнь его благословила, подарила возможность хорошо есть, спать на мягком новом футоне, работать и быть в достатке. Юнги отбивал колени в молитвах ради лучшей жизни, а может быть, где-то внутри его души — ради любви, которая доставила ему одно несчастье в свое время. Только все его молитвы будто бы никто не слышал. Юнги лишь продолжал много работать физически, зарабатывать гроши и снова молиться, скрывая под вечерней медитацией тоску. Мужчина все больше понимал, что вера ничего ему не принесет, поэтому ему стоит положиться только на себя и свое стремление. Странно было полагать, что какие-то сверхсилы помогут ему.       Но в один день, когда Юнги шел с работы домой, он увидел на мосту персону в белом одеянии монаха, но выглядела эта персона совсем по-другому: утонченный, как птица, сияющий, как луна, и с грацией, которую едва можно было сыскать. Человек ловко пересекал мост, скрывая лицо под алым-алым зонтом, звеня белым нефритом, повязанным на пояс. Стук гэта заменял Мину стук его сердца. Только вот, как бы ему не хотелось упускать роскошный, изящный силуэт, шаги становились все тише — дальше, а фигура все тоньше, меньше, пока совсем не исчезла. Юнги в тот день подумал, что любовь может существовать. Но у него не было ни одной причины идти этому блеску навстречу — он беден и купается в личностных проблемах. Так что это светлое пятно в его жизни теряет контуры и остается вещью, которую Юнги будет лишь марать, оттенять. Он не знал, что это было — его галлюцинации или же, может, послание бога, а может быть, просто редчайшее явление красоты народу? А может быть, это возрождение японских легенд? Ведь не спроста ему на ум навязался образ благородной птицы! Но все мысли шли прочь…       После того дня со встречи красивого монаха прошло много времени, а Юнги все не мог забыть образ этого человека. Он также не понял, кто же это был — грациозная девушка или же игривый юноша, пышущий любовью. И изо дня в день ему казалось, что вокруг его дома начали водиться журавли. Он видел их ночью в свете светил, он видел их на озере, где рыбачил и собирал лотосы, он видел одного на крыше своего дома. И внутри он даже возрадовался, ведь журавли сулили благополучие!.. Но в один день, когда Юнги вновь пришел на рынок, на него напали, и все мифы тут же развеялись, как и вера в них.       Какой-то странный вельможа в свите своих нахальных приближенных решил осрамить Юнги на глазах торговой площади. Он хоть и был крепок телом, но репутации и потенциала перед чиновниками у него не было. Он сам не знал причины такого поведения людей, которые ранее просили его помощи. Но только когда Юнги перестал сопротивляться нападкам, смирился с распотрошенным мешком свежей редьки, которую насобирал ранним утром из влажной после дождя земли, он потихоньку вспомнил, что его хотели наслать на убийство, зная его охотничьи способности. От чего, кстати, Мин отказался, не желая пачкать руки в крови неповинных ни в чем людей. И в этот момент… все поменялось в одночасье!       Вспышка белого света заставила его задуматься еще раз. Юнги потерял рассудок и вознесся за мгновение. Он понял, что стал самым везучим и самым счастливым, ведь его настигло самое редкое существо в мире. А он даже не догадывался об этом, думая, что все — лишь сказки, что никаких екаев не существует, и это все лишь потешные россказни для детей.       На рынке появился монах с белым нефритом на боку, но вместо зонта у него была острая катана, унизанная золотистыми нитями, которые переливались цветом крови при свете солнца. Он безмолвно встал перед Юнги, который замер в изумлении от увиденного, ткнул в чиновника кончиком катаны и усмехнулся, озаряя уставившихся на сию картину людей улыбкой. — Кто ты такой, чтобы поднимать руку на невинных ни в чем торговцев? — вдруг спросил монах, склонив голову на бок. Что-то пронеслось рядом, развевая скромную прядь светлых волос на ветру. Он бы ловко накручивал ее на пальцы при разговоре, если бы не занятые руки. — А ты кто такой, чтобы указывать мне! Убери свой кривой клинок! Кто тебе дал право размахивать посреди улицы?! Вырядился как монах и…       Вокруг послышались шептания и испуганные вздохи: — Да это же… это же екай! А-а! — кто-то закричал сбоку, а потом послышались шорохи. Видимо, люди бежали и прятались, боясь чего-то опасного. — Кто?! — испугался чиновник, не желая подавать вид, что он на самом деле испытывает. — Да не смеши меня… урод… что ты мне сделаешь? — Верну тебе всю боль, которую ты дал человеку, желающему процветание, — он взмахнул катаной, и кровь брызнула во все стороны, а чиновник отлетел за метр, тушей падая на песок и взвизгивая от боли и страха, оковавшего его. — Ненавижу тебя, ненавижу насилие и ненавижу высокомерие! — А разве… — тот начал заикаться, отползая от наступающего екая. Юноша шел ровно, спокойно и даже украдкой — как кошка, царапая гладь песка кончиком клинка. Нефрит звенел на боку, волосы развевались на ветру, а подол белого одеяния струился по ровной спине, прикрывая роскошный мару-оби. — Разве ты, презирая насилие, можешь убивать?! — Могу. Мой долг — вернуть тебе всю боль, которую ты несешь людям, ничтожный человечишка, возомнивший себя королем! — шипяще произнес монах, а потом по взмаху руки с неба посыпались журавлиные перья, и из ниоткуда появились птицы, напавшие на кричащего мужчину. Тот лишь сжался, укрываясь от острых клювов, которые намеревались изранить его до смерти на этой самой площади, под истошные крики людей, которым пришлось застать это собственными глазами. Монах развернулся, встретившись взглядом с Юнги, а после чего испарился в пространстве, оставив после себя перо и пару пушинок. Разогнать птиц получилось совсем не скоро, а изнеможенного чиновника забрала прислуга, дабы не наводить паники среди обычных людей, пришедших за товаром. Торговать уже не сильно хотелось, так что Юнги едва вытерпел до позднего вечера, когда всю рыбу у него скупили. Остатки редьки он решил оставить себе, так что быстро пошел домой, припрятав полученные монеты за пазуху дзюбана.       По прибытии домой Юнги заметил на своем столе шкатулку с деньгами и жемчугом, удивляясь. Скорее, его удивление было испугом, ведь мужчина никогда в жизни бы не подумал, что в его руках окажется драгоценность Японии — жемчуг, который стоит состояние, а также деньги, которых могло хватить на какое-никакое обучение.       Спрятав божий дар, Юнги долго не мог прийти в себя. В голове то и дело крутились мысли о том, что это может быть ловушка или, может быть, какая-то ошибка. Но ему хотелось верить, что это его благословление, награда за труды и усердные молитвы за жизнь. Много раз умыв лицо, Мин долго не мог заснуть, а когда у него все-таки вышло — он проснулся от того, что по крыше кто-то ходил, и только наутро он понял, что журавль решил сплести там свое гнездо. Только это было совсем удивительно — они же гнездятся в болотистых местностях. Но это его смутило меньше, нежели существование екаев. Перерыв все немногочисленные книжки, которые ему подарили в младшем возрасте, Юнги не нашел ничего, связанного с тем странным монахом. Но, наверное, ему стоило догадаться, что это оборотень-журавль, который поселился около его дома.       А на следующий день, когда Юнги вернулся с рыбалки, на пороге сидел тот самый монах в белом одеянии и гладил по клюву журавля. Около него лежал красный зонт. А потом он заметил хозяина и уставился на него, скромно улыбаясь. Когда Юнги подошел, то монах встал и поприветствовал его низким почтенным поклоном. Мужчина смутился, складывая руки в благодарности и совершая ответный поклон. Он запереживал, смотря в белое лицо оборотня, скромно ему улыбающегося. — Это вы оставили мне подарок на столе? — Я, — скоро ответил тот, а после, недолго помолчав, добавил: — Это мой долг. — Но… — Юнги задумался. — Мы никогда не виделись ранее и… я ничего для вас не сделал, чтобы вы расплачивались со мной… Я ничего не понимаю… Кто вы такой?       Монах усмехнулся, коснувшись пальцами драгоценного камня на своем поясе: — Я цуру. И я благодарен вам, что вы дали мне возможность поселиться около вашего дома. Я странник, путешествую по Японии, и вот наткнулся на ваш милый дом, а потом заметил, что вы постоянно молитесь. Я хочу помочь вам, ведь это моя обязанность. Думаю, вы много сделали для того, чтобы закрыть на это глаза и никак вас не наградить.       Юнги был поражен. О цуру он мало чего знал, и то слышал от бабушек на рынке. Это такие редкие существа, которые практически никогда не превращаются в человека! Они практически единственные, кто не делают зло, а презирают его, несут в дом благополучие и счастье. Конечно, водились легенды, что хозяева цуру рано умирали, несмотря на процветание, но Юнги ничего об этом не знал. Благородная птица, которая готова спасти жизнь. И вот она — в его доме. — Цуру… Так мне вас называть? — Нет, меня зовут Чимин. Но… я предпочитаю, когда меня не зовут по имени. Я прихожу сам, ко мне не надо обращаться.       Юнги кивнул, задумавшись. Образ оборотня продолжал отпечатываться в его голове. Белоснежный и, казалось, скромный наряд изящно описывал его фигуру, все украшения блистали в лучах закатного солнца, а также благородные глаза смотрели с восхищением на простолюдина, который работал для того, чтобы жить в жестоких нынешних реалиях. Юнги не видит на нем перьев, крыльев, хоть каких-то вещей, знаменующих о своем неполном превращении, ведь в сказках именно так и описывают цуру — получеловек. Но Чимин стоит перед ним без единого намека на свое происхождение. Екай, принявший облик человека. Только вокруг дома Юнги летают журавли, топчась по влажной земле и выискивая крошки среди комков травы и свалявшегося песка. — Вы ведь… сейчас же улетите, да? Вы же… цуру. Не появляетесь в людях. И не превращаетесь в человека. И вы выполнили свой долг…       Чимин покачал головой, спокойно обернувшись к дому. — Я останусь здесь. Тут мой дом. На этой крыше, — он указал пальцем на недавно свитое гнездо, коротко улыбаясь и высказывая свое почтение.       Юнги единожды смог покормить своего гостя, который так удивил его. Екай, который не захотел скрыться. Чимин не стал отказываться от гостеприимства, с аппетитом вкушая суп из лотосов и закуски из риса, которые приготовил Юнги до того, как цуру бы решил покинуть его. Птицам же надо улетать, не так ли? — Я знаю, мне сложно быть в теле человека и… вероятно, если я обращусь птицей обратно, в это тело я вернусь совсем не скоро, ведь я сделал это по надобности помочь вам, хозяин. Но, если честно, жить под вашей крышей гораздо лучше, чем жить в гнезде вольной птицей. Но это моя судьба. Я думаю, вы сможете дождаться меня, если хотите. Я отсюда не уйду. — Мне надо сказать: «Живи еще тысячу лет, достопочтенный господин журавль!». Так ведь? — Юнги сжал нервно пальцы, когда цуру тихо рассмеялся, запахивая на себе монашескую накидку и подбирая зонт с порога. Он вручил его Юнги, говоря, что оно того не стоит. — Я слышал легенду, где журавлю обязательно надо было улететь, чтобы потом вернуться и прожить с любимой долгую жизнь. — Думаю, это имеет смысл. Только жаль, что у легенды печальный конец, ведь все-таки девушка так и не смогла сохранить крылья цуру. Природа екаев отлична от человеческой, поэтому мне стоит быть тем, кем я являюсь на самом деле, но когда-нибудь я поднакоплю больше сил, чтобы разделять с вами все ужины, которые вы готовы сварить. Пообещайте, что выучитесь на те деньги, которые я вам дал! А еще пообещайте мне, что когда я приду, вы сделаете мне тринадцать данго и один самый сладкий дайфуку.        Юнги было сложно смириться с тем, что его милый странник обратился журавлем. Они едва успели попрощаться и совершить еще пару поклонов в знак благодарности. Юноша торопился, но все-таки дал возможность подержать себя за руку перед тем, как исчезнуть, оставив после себя пару пушинок, как тогда на рынке, а потом промелькнуть благородной, отличной от всех птицей. Юнги отошел от дома, чтобы взглянуть на крышу и увидеть журавля в гнезде. Тот смотрел на него, а в глазах блистало спокойствие. По правде будет сказать, что Юнги опрометчиво влюбился в екая, ведь все-таки их жизни несопоставимы как годами, так и оболочкой. Юнги будет расти дальше и стареть, пока монах, скорее всего, будет лишь неизменным красивым странником, да и то — в редком случае. Он же журавль. Лишь нефрит и алый зонт остались у него как реликвия и воспоминание о благородном юноше-монахе, согласившемся отведать его стряпню в день знакомства и милований.        Прошло несколько лет. Журавль жил на доме Юнги, бдил за ним на озере, залетал в лодку и обвивал шею Мина своей длинной… Был рядом. А Юнги берег его и делал все, чтобы тот знал — Мин процветает.        И в один день, когда Юнги возвращался с новой работы, он не увидел журавля. Сначала он испугался, ведь цуру стал для него чуть ли не семьей… А сейчас он пропал.       Но только войдя в дом, испуганно бегая взглядом по стенам, он заметил, что на его кровати лежит беловолосый юноша с белым нефритом на поясе. Его плечи были освобождены от накидки монаха, а легкое кимоно сползало с плеч, оголяя их. Гэта стояли около футона, а зонт лежал на столе, как и плащ. И вот стоило Юнги подойти к футону, цуру потер глаза и посмотрел на мужчину, улыбаясь. — Я ждал этого момента вечность, — он усмехнулся и снова опустился в подушки. — Ждал, когда смогу побывать под крышей и угоститься данго…       Может быть, это великое чудо, что человек влюбляется в екая и тот отвечает взаимностью. Ведь демоны по своей сущности долгожители, нежели люди. Но цуру просто закрыл на это глаза, устраиваясь на груди торговца как кот. И когда Чимин покинет свое человеческое тело на долгие (совсем нет) годы, то Юнги готов ждать возвращения.       Цуру несет счастье.       И, как оказалось, только Юнги.       Вот как все бывает.