Гирлянда

      Возвращаться на станцию страшно. Не хочется совсем — холодная квартира пугает своей пустотой, да и друзей у него особо на Боровицкой нет — коме дядь Саши, с которым у них, как-то так вышло, отношения уже ушли в семейную сторону. Заняться там ему будет нечем, потому что задания так быстро не подбираются. И смысла там находиться… ну, его не то чтобы очень много.       Но он упрямо идет, морщась от синяка на плече от слишком тяжелой сумки. Идет вперед, потому что долгое время жизнь в Полисе была его мечтой, а он не склонен от нее отказываться вообще ни в каком проявлении.       (но возвращаться, зная, что Родион все еще на задании… неприятно)       Он с удовольствием снял респиратор и уже привычно закашлялся, привыкая к подземной пыли туннелей метро. После поправил раздражающий груз и пошел дальше, к черному входу через технические коридоры, чтобы пересекаться с наименьшим количеством людей.       Про этот проход мало кто знал, и все же там стояли патрули, мимо которых Стас и прошел, приветливо кивая. Эти товарищи его уже знали, а потому свободно пустили, как-то странно хмыкая в спину, но уставший парень не придал этому значения.       В комнате ученого не было, потому сталкер оставил на рабочем столе свои путевые заметки и некоторые книги, и пошел к себе.       Это, конечно, громко сказано, но он уже привык именно так именовать квартиру Вадика. Слишком полюбился минималистичный интерьер, гитара на стене и двойная кровать с нагромождением матрасов.       Он устало отворил дверь, вошел и скинул свой рюкзак в угол комнатки, не обращая внимания на изменившуюся обстановку, скинул обувь и упал на застеленную кровать, даже не раздеваясь — спать хотелось просто невыносимо, как и после любой вылазки на поверхность.

***

      Он сходил с ума, пока его прижимали к себе, гладили везде-везде горячими шершавыми ладонями и — черт возьми, да — целовали. Настойчиво, жадно, очень ревностно и вместе с тем словно боясь больше никогда не увидеться, словно боясь отказа. Но он послушно поддавался, смущаясь от непристойных звуков, которые они издавали, а после стало и вовсе не до этого, когда горячие сухие пальцы дошли до основания хвоста, ласково почесывая, отчего он тут же начал капризно виться вокруг чужой ноги, а сам Стас неровно выдохнул, жмурясь и выгибаясь в спине, потому что, черт возьми, хорошо.       Очень хорошо. Как и всегда, когда Родион косячит, а после просит прощения.       Губы уже начинает тянуть от боли, но сталкер все равно тянется, чтобы получить еще. Стол под ним скрипит, но на это тоже плевать.       На все плевать, если честно. Хочется только, чтобы это не прекращалось.       Пока он пытается надышаться, Родион переходит на закрытую тканью шею, отодвигает горло водолазки и целует, аккуратно и нежно, на пробу словно. Потом следует такой же аккуратный укус, от которого и больно, и в то же время словно стало еще жарче. Он ведет от него к линии подбородка, после — за ухо, чтобы по итогу прикусить и его, на что Стас еще раз рвано выдыхает и даже всхлипывает. Перед глазами все плывет и сливается в одно темное пятно, на котором выделяются только чужие светлые глаза, сейчас словно подернутые дымкой, как утренняя Москва. Он тянется к чужому ежику волос, зарывается в них дрожащей рукой и оттягивает от себя, чтобы подольше посмотреть в эти глаза, ставшие родными за столь короткое время.       Чужие руки все еще так приятно ощущаются на пояснице, скрытые слишком большой для него одеждой.       — Ты злишься? — спрашивает хриплым голосом, поворачивая голову так, чтобы щекой касаться чужой руки.       На такого нельзя долго злиться. Незаконно, противоестественно.