Самый холодный сезон

Кошмарно болит рука и левая половина лица. Веки поднимаются странно медленно, тяжело. Кайрэн… Он смотрит на осколки ледяных воинов. «Посмотри на меня!» В правильном лице красиво всё. Длинные волосы блестят, словно снег. Белый шелк мерцает морозными узорами серебряного шитья… Кайрэн. Иллюзия, но… Он красив, как божество, которым является. И холоден, как зима, которую отождествляет. Самый холодный сезон года – Снежный король. – Какая глупость, – он роняет слова, точно глыбы льда, со звоном разлетающиеся на тысячи осколков. – Чего ты хотел добиться, ты, жалкое подобие? Сколько презрения в изгибе бледных губ, но взгляд по-прежнему направлен в сторону, и странно лежать у ног, смотреть снизу вверх и не удостаиваться даже мимолётного взгляда. Кажется, пойдёт вперёд, наступит невзначай – и не заметит. От него исходит холод – злится! Холод проникает в мышцы, ломая силу защитного, согревающего грудь, амулета. Рукой не пошевелить. – Чего ты хотел добиться?! – повторяет Кайрэн, и ледяные стены дворца испуганно дрожат от эха его голоса. Правда, чего? Нестерпимый холод расползается из пробитой ледяным шипом руки, глаза закрываются. «Чего я хочу добиться?..» Так хочется сказать: «Чтобы ты посмотрел на меня». Но язык не слушается. Лицо Кайрэна вытягивается, во взгляде появляется тревога: – Ты… ты чувствуешь холод? «Конечно». Веки тянет вниз непреодолимая тяжесть, но так хочется продолжать смотреть, как Кайрэн опускается на колени и склоняется совсем низко, как в его всегда смотревших в сторону глазах растекается страх. «Страх за меня…» – Гердар… Холодное дыхание и губы – они нежно накрывают рот, и язык размыкает зубы, скользя внутрь вместе с леденящим выдохом. Как прекрасно… – Гердар, – в глазах Кайрэна забота и желание. – Мой Гердар… мой… Холодные руки скользят по бокам, бёдрам, вызывая сладостную дрожь. Ещё немного, ещё пару таких прикосновений… Кайрэн целует, скользит языком в рот, и это так прекрасно, что удовольствие выдирает из сна. Позднее утро. По животу растекается тёплое. Обречённо вздохнув, Гердар закрывает лицо руками. Такие правдоподобные ощущения, что не отличить от реальности. Гердар поднимает левую руку: на гладкой коже ни следа. Сон. Только сон. Хотя бы во сне Кайрэн добр и нежен, называет по имени – и то хорошо. От сердца по телу ползёт озноб. Закрыть глаза и припомнить нежные интонации голоса, прикосновения губ – вот что нужно, чтобы хватило сил подняться. Так мало нужно… Чар – как нежно касался его щеки Кайрэн. Стискивая зубы, Гердар зарывается в подушки. Хорошо бы ничего не чувствовать, совсем-совсем ничего не чувствовать. Или разбить голову о стену. Почему кажется, что если биться головой об стену, сердце успокоится? Рык рвётся сквозь сжатые зубы. Глаза щиплет. «Я не плачу. Я не плачу». На языке – солёное доказательство лжи. И рык – лучше рычать, чем хныкать. Рычать, рычать в подушку. Голос Кайрэна заставляет умолкнуть: – Ты в порядке? Сердце выламывает грудную клетку, страшно повернуться и показать свою слабость, слёзы рвутся наружу, одно ласковое прикосновение совершенно точно их выпустит, и Снежный король разозлится, накажет – Гердар это знает. Рычит: – Уйди. А, может, разрыдаться? Признать поражение? Ползать на коленях, умоляя о нежности? Может тогда Кайрэн сжалится, он же не чудовище, он умеет быть ласковым и внимательным с Чаром! Может, если хорошо попросить, перепадёт немного этой ласки? Хотя бы чуть-чуть, чтобы оставались силы вставать и что-то делать. Смущаясь и бледнея, Гердар поднимает от сырой подушки лицо, но Кайрэна уже нет. Гердар снова утыкается в мокрый шёлк и рычит. Белые шерстяные комки облепляют грядки в саду. Солнце мягко, предвечерне светит. Жарко. Облокотившийся о перила Гердар едва не скрежещет зубами: каждый тролль – жгучее напоминание о Чаре. Зачем Кайрэну люди, если у него такие замечательные тролли? Зачем?! Разговоры о достоинствах прежних девочек скучны и однообразны, тянутся липкой паутиной разврата из тесного кружка в гостиной. Там в который раз перемывают косточки, ножки, промежности, попки, сиськи, рты. От бесконечных повторений чувство, что сам перебывал с ними всеми. Нервные, злые смешки сопровождают плоские пьяные шутки. И всё же, всё же… общее сладострастное напряжение мутит кровь, так же лихорадочно кипящую от постоянной неудовлетворённости: самостоятельные ласки такие блеклые, пустые. И от слышимых обрывков разговоров член едва не раскрывает полы халата. Гердар закрывает глаза, осторожно скользит рукой под шёлк. Нужно немного близости с кем-то живым, пусть это был бы безликий, всем доступный слуга, пусть по приказу, только бы проявлял желание быть рядом… Сзади громко хохочут. – Ну вас, – огрызается Кадмил. Звенят кубки. Шаги. Гердар спешно отпускает член, расправляет полы. – Твоё вино, – Кадмил в чёрном халате тяжело опирается на перила рядом и тянет золотой кубок. – Нет, спасибо, – качает головой Гердар. – Тролли мерзкие, да? – Кошмарные уродцы. «И всё же предпочтительнее меня». Кадмил отхлёбывает из кубка, платиновые пряди касаются перил. Сзади продолжаются разговоры: развалившийся на диване Нилиэль делится свежими воспоминаниями. – Он достал своим высокомерием, – шипит Кадмил. – Думает, лучше меня, раз сумел уболтать одну тупую курицу. «Но уболтал же». – Да, – вздыхает Гердар. – Но тут на каждого две курицы, может, вы недостаточно стараетесь? Смерив потемневшим взглядом, Кадмил отворачивается к саду, осушает кубок и швыряет вниз, вспугивая троллей. Жаль, не попал. – Разговор к тебе есть, – тихо произносит Кадмил. – Я слушаю, – вздыхает Гердар. – Надеюсь, это не просьба кого-нибудь подержать. И не просьба просить Кайрэна о девочках: от одной мысли о нём сердце разрывается. Придти самому, оказаться рядом, в одном помещении, снова наткнуться на вечно отведённый, безразличный взгляд… Лучше сразу умереть, чем снова почувствовать такую душевную боль. А если ещё рядом будет Чар… – Нет, – выдыхает Кадмил, тесня в сторону. – Давай отойдём. Гердар послушно отодвигается в угол перил, опирается, и Кадмил воровато оглядывается в гостиную, взрывающуюся хохотом. – Послушай, – шепчет на ухо Кадмил, раздражая дыханием. – Ты там с королём… ну… Ты ведь его курочка, да? Он ведь тебя для этого привёз? И, поясняя для чего «этого», рука ложится на ягодицы: – Для этого, да? Пальцы сжимаются. Гердар медленно поворачивает голову: Кадмил упрямо смотрит в сад. – Может, и мне ты немного? Вдруг халат вздёргивается вверх, Кадмил наваливается, прижимая к перилам. «Давай поиграем». Ужас парализует, сердце не может толкнуть кровь, разум – шевельнуть телом. Член подныривает в промежность, трётся, трётся, горячий, о мошонку, между ногами. – Хоть разок… «Давай поиграем…» – Ну по дружески, – всхлипывает Кадмил, содрогаясь. Между ног жарко, сыро, липко. Сердце толкает кровь, Гердар моргает. Шёлк соскальзывает по ягодицам. Запахнув халат, Кадмил повисает на перилах. Всё длилось какую-то пару секунд, кажется, и не было ничего, если бы не липкость. Сердце бьётся часто-часто. – А тролли уродливые, да, – кивает Кадмил. Пахнет удовлетворённым желанием. Между ног на багровые плиты пола падают белёсые капли. Гердар смотрит вверх. – Ну… я пошёл, – снова кивает Кадмил. – И мы как-нибудь ещё… «Поиграем». Тело цепенеет… – Да? – рассеянно уточняет Кадмил и, грузно оттолкнувшись от перил, уходит. Не сразу Гердар замечает, что губы немеют в улыбке, и заставляет себя опустить их уголки. «Давай поиграем. Ты раздевайся, вставай на четвереньки. Ну, скорее…» Толчок будит. Гердар задыхается. Темно. По лбу струится холодный пот. Шёлк простыней и пододеяльника – тесные, влажные путы. Дворец Кайрэна… Снился какой-то кошмар, но в памяти ничего не осталось – значит, ничего и не было… Сворачиваясь калачиком, Гердар заставляет голос Кайрэна в своей голове повторять «Мой Гердар» – это призывает приятные сны. Страницы анатомического атласа розовые от искусственного закатного света и перечёркнуты тенью вечно цветущего деревца. Подперев щёки руками, Гердар разглядывает изображение скелета… пытаясь привыкнуть. Но всё равно, рисунок одно, а шевелящийся, светящийся скелет – другое. И органы пищеварения в представлении анатомов выглядят куда приятнее. Гердар откидывается на спинку кресла. Страшнее всего – оскал черепа. Кошмарная улыбка смерти. Холод наполняет комнату. – Раздевайся. – Как удар. – Вставай на четвереньки. «Давай поиграем, давай поиграем, давай поиграем, давай поиграем, давай поиграем…» Мутит: – Нет. «Давай поиграем». – Нет. – Почему? – цедит Кайрэн. «Давай поиграем». Всё плывёт, Гердар тяжело сглатывает: – Ваше Величество, я уже говорил, что я не хочу быть только… Красивое, ещё сохраняющее человеческий облик лицо искажено гневом, на щеках расползаются, как проталины, пятна прозрачности. – Может, мне тебя к перилам прижать, чтобы ты был покладистее? – шипит Кайрэн. «Давай поиграем». «Ну по дружески». В голове расползается туман: – О чём вы? Правда, о чём это Кайрэн? Какие перила? Мутит и темнеет в глазах. Он стоит рядом – холодный и злой. От взгляда зеркальных глаз страшно. Кайрэн дёргает за подбородок и презрительно скрежещет сквозь зубы: – Ты мерзкий похотливый щенок. Ты хочешь, мечтаешь, мечтаешь о ком угодно, даже уступаешь по дружески, а стоит мне попросить – строишь недотрогу. Ты… Он задыхается от ярости, листья и цветы деревца в ближайшей кадке вянут, иней ползёт по ковру, столу, выбеливает мозаику стены. Панический страх сковывает сердце. – Ты… жалкое… недоразумение, – больно вывернув руку, король швыряет на скрипнувшую постель. – Если я сказал раздеваться – раздевайся, ты здесь для этого! Точно пощёчину влепили. «Давай поиграем». Охватывает дрожь, её не подавить, не шевельнуться, слова застревают в горле. Столько надо сказать, закричать от обиды. Холодные сильные пальцы раздирают завязки, тянут, царапая, вниз штаны. Холодный воздух обжигает ягодицы. – Ты же подыхаешь от желания, ты каждое утро в этой постели, в ванной, в постели, в ванной… На балконе! Воздуха не хватает, стянутые штаны спутали ноги, король нависает, шуршит его одежда. Ужас ползёт из груди, связывая тело. – О ком ты мечтаешь в своих похотливых снах, а? Об этом Кадмиле? О Девине, с которым возишься каждый день? Не шевельнуться, но… Это же Кайрэн, разве не о нём были сны? Разве не хочется быть с ним? Хочется, пусть только он не… – Поднимайся, – дёргает за бёдра Кайрэн. Пусть только он не говорит страшное… – Вставай на четвереньки. «Давай поиграем». Слёзы застилают глаза. Властный голос – ему подчиняешься. Трепеща и задыхаясь, Гердар неуклюже приподнимает зад. Что-то стеклянно звякает в лаборатории. – Выше, – шипит Кайрэн. – Вот так. Это – Кайрэн – Кайрэн – Кайрэн – и это не игра. Холодное течёт на ягодицы, сжимая мышцы. – Давай, растяни себя, у меня острые ногти. Давай же! В его пьянящем голосе столько жажды. Если бы только он сказал что-нибудь нежное… Тело цепенеет. Если постараться, можно шевельнуться. Дрожащую руку удаётся дотянуть назад, пальцы касаются масла, но не хотят проникать внутрь, соскальзывают, не влезают. И успокоиться мешает внутренний, оглушавший вопль: «Давай поиграем!» Перед глазами всё плывёт, и стук сердца сливается в единый рёв. Надо вспомнить сны. Надо вспомнить сны – в них всегда приятно. Во снах от ласк Кайрэна всегда хорошо. Кайрэн отталкивает руку – не может ждать! – и палец проникает внутрь. Больно! Сквозь стиснутые зубы вырывается стон – и движение внутрь останавливается. Вот сейчас немного расслабиться… ещё немного и… вот бы чуть шире раздвинуть ноги, чуть удобнее встать – и станет лучше… – Хочешь меня? – хрипит Кайрэн, толкая палец. Давно… Второй. Третий. Язык не слушается. – Я хотя бы раз тебе приснился? – Да, – удаётся выдохнуть. Пальцы раздвигаются, тянут – дыхание перехватывает – выскальзывают, а это значит… Это значит… Кайрэн врывается внутрь. Слепящая боль на миг отключает сознание. Общая спальня принцев. Кто на охоте, кто на занятиях. Гердар играет со средним братом. Игра тайная. Сначала брат раздевал и трогал, просил трогать себя, гладить, а потом весь содрогался, стонал со страшным выражением лица, перемазывая руки горячим и липким. Потом игра изменилась: брат стал зажимать свой член между ног и двигаться, пока это не кончалось выстрелом горячего и липкого. И в один из вечеров брат просит раздеться и встать на четвереньки, какое-то дурное предчувствие охватывает, когда он мажет чем-то липким, а потом… боль заставляет вскрикнуть. Толчки сотрясают тело. Словно марионетка болтается Гердар на сильных руках Кайрэна. Хлюпает смазка. Боль нарастает, щиплет. Всё ярче, сильнее с каждым вторжением. Ужас сжимает низ живота и сердце. Больно. Король насаживает, натягивает на свой каменно торчащий, холодный член как что-то неживое. – Похотливый щенок, – рычит сквозь зубы. Так больно, что текут слёзы. – Не смей мне отказывать. Размеренно и раздирающе глубоко. – Нет, – стонет Гердар, пытаясь приподняться на трясущихся руках, как-то уменьшить глубину, силу ударов. Оцепенение подгибает руки. Резкий, весёлый голос врывается в творящийся ужас: – Гердар, послушай, мы тут… Гердар поднимает голову: на пороге застыли Кадмил, Девин, за ними – Нилиэль, улыбки сползают с их бледнеющих лиц. Король сотрясает толчками бёдер: – Вон. Кадмил ошеломлённо смотрит. Он возбуждён. На миг представляется, как всё выглядит со стороны: скелет сношает, как уличную девку, в диком темпе засовывая по самые яйца. Вот бы умереть прямо сейчас. – Вон, – на блаженный миг приостанавливается Кайрэн и, толкнув в спину, распластывает, наваливается сверху, продолжает. Друзья ещё стоят на пороге. «Уйдите, уйдите», – молит Гердар, задыхаясь от стыда, благодаря шёлк сбитых простыней и подушку за возможность не видеть ужас в обращённых к нему глазах. – Вон! – рычит Кайрэн, и мурашки бегут по спине. Дверь захлопывается. Сколько времени они смотрели? Час? Два? Минуту? Напряжение отпускает: пусть делает, что хочет. Надо расслабиться. Не думать. Не чувствовать. Это игра. Нет, это сон. Просто сон. Во сне должно быть хорошо. Темп и направление движений изменяется, ноги крепко сжимают бёдра, член точно увеличился, толкается так невыносимо знакомо – и, пульсируя, разливает страшный холод. «Давай поиграем. Ты раздевайся, раздевайся скорее. Вставай на четвереньки, да, вот так. Стой. Не дёргайся» – та же боль. Оцепенение и туман поглощают разум – и память. Глаза закрываются. Кайрэн тяжело дышит. Сползает. Долго сидит на краю постели. Выдыхает: – Я… тебя ненавижу, – срывается голос. – У меня внутри всё клокочет… как… я тебя… ненавижу… Нестерпимо… – Никогда и никого… Он давится всхлипом. Уходит, шурша шёлком одежды. Сил натянуть штаны нет. Время тянется невыносимо медленно. Кто-то накрывает простынёй. Мохнатая рука убирает со щеки влажную прядь. – Я не знаю, что на него нашло, – шепчет Чар. «И этот видел? Доволен подстилкой своего короля?» Сил злиться тоже нет. – Обычно Кайрэн распускает сопли, а не… Губ касается горячее стекло. Сладко-мятное тепло вливается в рот, хочется выплюнуть, но Чар держит крепко, пока маслянистое тепло не проскакивает в желудок. – Это настойка Весенней королевы, к утру всё заживёт, ты даже не почувствуешь, что что-то было. «Не чувствуешь – значит, этого нет». По волосам скользят пальцы, напоминая о скамейке в розовом саду и одновременно – какой-то далёкий, несуществовавший вечер после игры. Тепло отогревает язык, удаётся шепнуть: – Налей ванну. – Не надо ванну. Постарайся до утра не выпускать семя короля. Почему? Без разницы. Подушка мокрая и липнет к лицу, как маска: – Хорошо, – стучат зубы, – только уйди. Всякое желание не думать оборачивается воспоминаниями. Внизу живота разливается странный холод, словно семя короля замораживает кишки. Сворачивается калачиком – так теплее. Временами озноб сотрясает дрожью, между ягодиц пощипывает и, если шевельнуться, отдаётся лёгкой болью, но, в принципе, терпимо. Куда терпимее чем то, что друзья всё видели. Они видели – значит, было. От этого рвётся сердце. Закопаться бы, исчезнуть, никогда больше не смотреть им в глаза. Что они думают? Что говорят об этом? Это невыносимо, невыносимо, невыносимо. Гердар зарывается в подушки, заматывается в покрывало, одеяло и простыни, но никак не может исчезнуть, раствориться, а это значит – придётся как-то с этим жить, как-то выйти из комнаты и как ни в чём ни бывало всем улыбнуться… когда-нибудь. Дыхание перехватывает. Темно. Чья-то ладонь зажимает рот, между лопаток давит острое – локоть? Запястья стянуты. Чьи-то руки дёргают за щиколотки, волокут вместе с тем, кто на спине, колени ухают в пустоту, ударяются о пол. Страшно. Ноги связаны спущенными штанами. Сердце бешено стучит: руки горячие. Где Кайрэн? Гердар дёргается – сверху крепко прижимают. Ладонь и пальцы так сдавливают рот и нос, что лёгкие разрываются от недостатка воздуха. Холодное течёт на ягодицы. Слышно только гул сердца. Дышать нечем. От ужаса не шелохнуться. Большое и твёрдое больно врывается внутрь. Тыкает-тыкает-тыкает-тыкает в бешеном темпе. «Давай поиграем». Не крикнуть, лёгкие жжёт. Только бы вдохнуть. Пальцы мнут ягодицы почти неощутимо на фоне огненной боли от втыкающегося члена. – Торопись, – шепчет кто-то над ухом. Голос не узнать, но обливает холодом и жаром, запахом вина. – Скорее. Сзади торопится, неистово рвётся внутрь. Бум-бум-бум – вдавливая в край кровати. Невыносимо. «Давай поиграем». Дают вдохнуть – продолжая врываться чаще и чаще, торопливее. Глухой стон, пульсация, отдающаяся в теле дрожью отвращения. Презрительный шёпот: – Не всё королю. Где Кайрэн? Неужели он это допустил? Или ему безразлично? Холодно в груди. Сердце почти не бьётся. – Держи. Давление на спину на миг ослабевает, руку на рту заменяет другая, более крепкая рука, почти душит. Тянут за бёдра, снова засовывают член. Быстро, торопливо. Хлюпанье перекрывает биение сердца. – Как у шлюхи, – над самым ухом неузнаваемое бормотание. Течёт по внутренней стороне бедра. Пульсирующая боль. Сколько можно? Сколько это будет продолжаться? «Давай поиграем». Вбивает и вбивает. Сопит. Вбивает. Вдалбливает в кровать. Стон и дрожь. Наконец-то, сейчас закончится. Боль сейчас прекратится. Сейчас всё будет хорошо. – Подержи ещё, – обжигает, сотрясает до глубины души. – Не сходи с ума, вдруг… – Не трусь. Сверху снова меняются местами, ладонь закрывает рот, но связки и так парализованы. Не шевельнуться, всё онемело, чужое, а… Боль. «Давай поиграем». Темнота… «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Давай поиграем». «Я не хочу играть в эту игру, пожалуйста, больше не надо, не надо…» … – Да хватит уже. Уймись… Толчок вдавливает в кровать. Невыносимая тяжесть. Вытаскивает… между ног течёт. – Пошли скорее, вдруг король… – Да успокойся, это просто подстилка. «Просто подстилка», – отдаётся в теле. – Давай, заматывай. Голову приподнимают, шёлк касается лица – наматывают простыню. Удушат? Ну и пусть. Сил нет. Рука отпускает. Больше не трогают. Тихо. Больно. Тишина и боль, по ноге всё течёт и течёт. «Давай поиграем». Время бесконечно. Темно. «Давай поиграем». Больно. «Давай поиграем». Просто больно. «Давай поиграем». Больно. «Давай поиграем». Боль-но. «Давай поиграем». С трудом Гердар соскальзывает на пол, морщится. Невыносимо долго стягивает связанными руками шёлк. Купол в арке выхода на балкон светлеет. Стиснув зубы, Гердар поднимается на четвереньки. Запястья перехвачены шнуром от портьер, почти не связаны. Но распутать сложно: руки не слушаются, зубы стучат. Где Кайрэн? Где всё это время был Кайрэн? Или он не против? Может, наблюдал? Наслаждался? Прогнать эту мысль. Пошатываясь, медленно, Гердар ползёт к ванной. Боль притупилась. Физическая – притупилась. Руки трясутся, едва удаётся раскрутить кран, в круг ванны брызжет тёплая вода. Не думать. Не думать ни о чём. Ничего не было. Ничего этого не было. Просто дурной сон. Ничего не было. Не было ничего. В груди – холодно, вместо сердца – колючая глыба льда. Гердар неторопливо сползает на дно и пятится к струе воды. Прикосновение обжигает. По дну белыми водорослями расползается чужое семя. Розовая струйка растворяется в общей массе, но семя плавает, прибивается к рукам, ногам. «Друзья…» Тошнота подкатывает к горлу, но зажать рот страшно. «Друзья…» Рыдания разрывают грудь и выплёскиваются всхлипами, душат. «Ничего не было». Не хочется ни есть, ни пить, ни мстить. «Ничего не было». Знать, кто, тоже не хочется. «Ничего не было. Не было». Утро. «Ничего не было. Ведь ничего не болит, значит, ничего не было». Зелье действует великолепно. Уже четверть часа совсем не болит, можно спокойно сидеть в кресле. Бледный жёлтый свет озаряет комнату и розовые пятна на простынях, ковре. «Ничего не было». Гердар улыбается: пора идти – время утренней прогулки по дворцу. Надо же продолжать тренировать выносливость. Надо пройти по дворцу, потом позавтракать, потом почитать, пообедать, поставить несколько опытов, фехтовать с… «Ничего не было» – фехтовать с Девином, потом ужин, потом… потом можно будет посидеть вместе со всеми в гостиной, поговорить о пустяках, почитать перед сном. Да, столько дел, столько дел, надо торопиться. «Ничего не было». Ноги слушаются плохо, по коже разливается странная немота, словно тело отделяется от сознания, но, в общем, ничего особенного – как лёгки озноб. Гердар медленно поднимается с кресла. «Ничего не болит – значит, ничего не было». Руки тоже немеют. Гердар несколько раз сжимает и разжимает пальцы: точно чужие. Ну, ничего, и к этому можно привыкнуть. Ко всему можно привыкнуть. Он медленно проходит в гардеробную, как со стороны наблюдает за ощущениями скольжения шёлка по немеющей коже. Интересное ощущение. Расчёсывает волосы, тоже интересно: выдёргивать спутавшиеся волосы не больно. У корешка каждого выдернутого волоска расползается холод онемения. Странное ощущение чужеродности тела – такое уже было в жару и бреду лихорадки. Гердар касается своего лба: нет, не горит. Смотрит в зеркало: лицо чуть бледнее обычного, глаза как будто больше от залегших под ними теней, но нет болезненного румянца, нет лихорадочного блеска. Обычный невыспавшийся юноша. Улыбается – значит, всё хорошо. Ведь ничего не было. Он по коридору их покоев привычным путём выходит в пустую гостиную и дальше в знакомые ледяные анфилады дворца. Красиво. Колонны на просвет напоминают кожу Кайрэна. «Ничего не было». Хорошо, что собрался на прогулку: тело плохо слушается, надо привыкнуть им управлять. Наверное, что-то случилось: может быть от силы Кайрэна или из-за зелья, но связь разума и тела расстроилась, и надо налаживать её снова, надо привыкать, учиться, как ребёнку. Хорошо, что есть прогулка – так удобно идти и учиться поднимать руки и ноги. Интересное ощущение онемения не проходит, но словно немного притупляется. Наверное, со временем оно пройдёт – если снова научиться управлять своим телом. «Может быть, в детстве мы испытывали такие же чувства, просто не помним?» Возвращается к завтраку. Как только открывает дверь – все умолкают. Улыбается: – Доброе утро. А почему оно не должно быть добрым? Садится во главу стола. За каждым движением следят, но стоит поднять голову – прячут взгляды. Неужели замечают отделение тела и разума? Если да, надо лучше стараться им управлять. – Ну что такие хмурые? – улыбается, щёки и губы тоже немеют, но ими управлять куда легче, чем телом: они укрощены ещё в детстве и, помня об этом, легко подчиняются. – Или, Виверн, тебе недоперчили рагу? Виверн нервно улыбается, Гердар усмехается и принимается за салат. Есть трудно, но возможно. Все молчат и, кроме Виверна, едят с неохотой. Гердар ест с аппетитом, потом желудок возвращает всю еду, но это уже в комнатах. Книга по истории. Обед. Все ведут себя уже свободнее. Гердар повторяет старую шутку, все разражаются смехом. Он смеётся громче всех, но не понимает, почему. Опыты. Реагенты ведут себя как обычно. Девин отказался от тренировки, но это к лучшему – тело всё ещё не слушается. Реагенты радуют предсказуемостью реакций. На ужин опаздывает, опять все умолкают. Улыбается. Улыбается и шутит. Все успокаиваются, но вечером рано идут спать. Опять книга по истории. Спать страшно, Гердар ворочается с бока на бок в ожидании чего-то, но ничего не происходит. Медленно рассветает. Снова прогулка по дворцу. Тело всё ещё чужое, но не такое неловкое. Скоро можно будет возобновить тренировки. День проходит как обычно. Спать страшно. Следующий день похож на бред: глаза слипаются, всё немного плывёт, и голоса доносятся как из-за стены. Хорошо, что нет тренировки, хорошо, что вечером разговор не клеится, и все быстро расходятся спать. Дрожащими руками стаскивает одежду и ничком падает на кровать. Спать страшно, но сон накрывает мгновенно. Снова рука зажимает рот. Кто-то лежит сверху и шарит, тыкается между ягодиц горячим. Темно. «Сон, это просто сон». Дрожь охватывает немеющее тело, там, сзади, суют, но будто кому-то другому, хотя тупую боль чувствует именно Гердар. Онемевшее тело не шевелится, как в кошмарном сне. «Это сон». Над ухом сопение. Пахнет вином. «Сон. Это сон». Внутрь протискиваются до упора. «Это только сон. Тело не шевелиться – значит, точно сон». Если расслабиться, будет не больно. «Это только сон, надо успокоиться и расслабиться, всё пройдёт. Это сон, он закончится, надо расслабиться и проснуться». Мышцы расслабляются. Гердар закрывает глаза: «Мне это снится». Вот уже и не больно. Дышать немного тяжело, но в остальном – ничего страшного, это же просто сон. И тело как чужое, может, это всё происходит с кем-то другим. Да, это происходит с кем-то другим. Это просто сон. Толчки убыстряются. Всхлип. Тяжесть исчезает. Сверху накрывают одеялом. Тело ничего не чувствует. «Это просто сон. Сон». Вокруг темно, тело полностью онемело, будто отмерло. Так может быть только во сне. Он спит. … Привычка просыпаться на рассвете сохранилась: открывает глаза. «Это был сон. Ничего не было». Немного неприятные ощущения тонут в общем онемении тела. Медленно, неуклюже поднимается и идёт в ванну. Смотрит, как наливается горячая вода. Медленно садиться. В воду выныривают белые склизкие водоросли. Надо просто закрыть глаза, и ничего не будет. Закрывает глаза. Ничего нет. «Повадившись в курятник, лисица не остановится, пока её не убьют или не кончатся куры». Тело, наверное, всё же принадлежит кому-то другому, уж больно плохо чувствуется. День проходит обычно. Ночью не уснуть. Когда пришёл на завтрак, никто не замолчал, продолжали обсуждать несговорчивость служанок и дам. Снова пошли разговоры о прежних достижениях, сожаления об ограничении чувственного рациона. Жизнь возвращается в своё русло, Гердар улыбается и шутит вместе со всеми. Точно – только сон. К ночи уже нет сил. Снова снится Лис. Его сопение и запах вина. Он почти не зажимает рот. Кончив, шепчет: – А ты, похоже, не возражаешь, принцесса, – в последнем слове слышится насмешка. А зачем возражать? Это чужое тело, какая разница, что с ним происходит, если это почти не чувствуется. Да, к тому же, только снится. Обычный день. Шутки. Девин не прочь поупражняться, но очень быстро побеждает. Не удивительно: мышцы как деревянные. Снится Лис. Дни неразличимо похожи – одна сплошная серая масса в капкане чужого тела. Это точно чужое тело, ощущения почти пропали, Гердар не может так чувствовать, с Гердаром не могут так обращаться. По ночам снится Лис. Он больше не зажимает рот, иногда слышно, как крадётся, но от ужаса, как и полагается в кошмарном сне, не шевельнуться. Кончив, Лис некоторое время сидит рядом на постели, а потом снова ложится сверху. Иногда два-три раза за самое тёмное время ночи. Лис наверняка образ одного человека: тот также ненасытен. И Лис ненасытен. Теперь он проявляет некоторую нежность, поглаживает, неторопливо укрывает перед уходом. Он больше не пахнет вином. Лису очень нужно это тело, так почему бы не одолжить, тем более это всего лишь сон чужого тела, никто не возражает, даже Кайрэн. Простыня к утру всегда влажная и липкая, а в воде расцветают белые склизкие цветы разврата. Всё это просто затянувшийся сон, когда-нибудь Гердар проснётся, и всё будет как всегда, а пока ему снится сон, где каждую ночь является ненасытный Лис. Но когда-нибудь это кончится. Когда-нибудь он проснётся… Снова темнота и Лис. Он стал неотъемлемой частью мрака, и так странно вдруг оказаться под Лисом и в синем призрачном свету. Лис соскакивает, лепечет перепугано голосом Кадмила: – Ваше Величество, простите, я не… я не виноват. Гердар медленно поднимает голову на дуновение мертвенного холода: Кайрэн стоит в чёрном прямоугольнике прохода, в руке плещется синее пламя, выжирая спасительную тьму. Вот, он пришёл, сейчас он разбудит, и всё кончится… По щекам Кайрэна медленно расползается сияние: кожа тает, обнажая пульсацию в жилах и кости черепа. – Ваше Величество, я не… Гердар сам меня пригласил. «Ну разбуди же меня, – доносится откуда-то из глубины, но онемевшие губы мертвы. – Разбуди меня». – Не буду вам мешать, – холодно говорит Кайрэн и отворачивается. Он тает в коридоре, забирая спасительный свет. Прямоугольник света исчезает. Снова темно. Лис облегчённо выдыхает. Слышны его шаги. Он зажигает светильник и ставит рядом с кроватью. – Ух, я думал, он нас убьёт, – Лис с голосом и лицом Кадмила залезает на тело, снова засовывает и продолжает привычное движение. На этот раз Лис не торопится. Сон продолжается. Тело совсем отмерло, даже странно, что рука, так похожая на свою, сжимает простыню, а губы – совсем лёгкое, призрачное ощущение – улыбаются. Во второй заход Лиса дверь открывается. – Ты с ума сошёл? – шепчет кто-то от двери. – А если заметит? Лис не останавливается ни на секунду: шлёп-шлёп-шлёп… – Заходи. Король видел и не возражает. Через некоторое время от двери раздаётся протяжное: – А-а… – Да не трусь, – засаживает Лис, и вся комната сотрясается от его толчков. – Разрешили же, присоединяйся. У двери медлят. Но вот шаги Второго лиса приближаются к постели, в поле зрения тела падает халат. – Как в старые добрые времена – одна на двоих, – голосом Девина говорит Второй лис и падает на кровать; видны роскошные чёрные волосы. Это совершенно точно сон. Первый лис стонет в голос. Сползает. Второй лис сжимает ноги своими коленями и тянет за бёдра. Онемелое тело безвольно следует властному движению и практически насаживается на член, вскрикивает. – Как ты его растянул, – замечает Второй лис. – Старался, не покладая дружка, – усмехается Первый лис. – Виолетта отказала, – не сбавляя темпа, пыхтит Второй лис. – По твоему задору вижу. – Только зря тащился. Больше не пойду. – Ну да, зачем, когда у нас есть такая податливая принцесса с красивым задом, – усмехается Первый лис и запускает пальцы в волосы. – Интересно, а ты в рот возьмёшь? Сзади громко стонет Второй лис, с силой задвигает в последней конвульсии, так что тело невольно выгибается и стонет. – Ох, как же хорошо, – тянет Второй лис и укладывается на постель. Без поддержки тело распластывается. Взгляд перемещается на пах Первого лиса: у него снова стоит. Как у Кадмила – у Кадмила почти всегда стоит. Он ненасытен. Он звонко шлёпает по ягодицам и наваливается, проникая внутрь. Такое может быть только во сне, только с каким-нибудь чужим телом, с какой-нибудь неосмотрительной служанкой. Они кончают ещё по разу. Первый лис хлопает по ягодицам и смеётся: – Помойся хорошенько, принцесса. «Это сон. Во сне в курятник приходят лисы, ничего страшного». Тело долго лежит, пока не начинает светать. Пора идти на прогулку. Всё, ночь кончилась, начинается день. Гердар медленно поднимает тело. При каждом шаге что-то хлюпает, вытекает. В воде много водорослей. Они исчезают только при третьей смене воды. – Доброе утро, – раздаётся сверху голос Кадмила. Голова поднимается, губы складываются в обычную улыбку: – Доброе утро, Кадмил, как спалось? Он усмехается, стаскивает шёлковый халат, демонстрируя возбуждённый член. Нет, ночь не кончилась, это Первый лис, не Кадмил, просто Гердар ещё не проснулся. – Иди ко мне, моя похотливая принцесса, – Первый лис шагает в воду, потряхивая членом. – Ну давай, поцелуй его. Он болезненно ненасытен. Но сон должен закончиться. Прогулка по дворцу. Завтрак. Кадмил идёт следом. Нет, не Кадмил – Первый лис – он берёт прямо на полу в спальне. Перед обедом ещё в лаборатории, на столе. После обеда на кровати два раза. Перед ужином на полу. После ужина снова на постели в рот и так. По внутренним сторонам бёдер что-то постоянно липнет и течёт, Первый лис говорит: «по ощущениям тебя не отличить от девки». Ночной сон в затянувшемся сне продолжается. Ночью приходят три лиса. Лисы много пьют и шутят о сговорчивой, как развратная служанка, принцессе. Лисы состязаются друг с другом в выносливости. Лисы жалуются на громкое хлюпанье и отводят тело в ванну. Лисы ставят тело в разные позы, суют в рот, пробуют сзади сразу вдвоём, но сдаются, не решаясь повредить единственную общедоступную дырку, просят повторять пошлости и смеются: смотри, как улыбается, ему нравится, кто бы мог подумать. Лисы пихают сзади горлышко бутылки и велят просить быстрее и глубже. Почему бы нет? И смеются. Смеются… Под утро лисы оставляют тело в покое, уже пора идти по дворцу, но тело отказывается служить, глаза закрываются. Когда-нибудь этот сон закончится. Когда-нибудь Гердар проснётся. Лисы не существуют, они только снятся. Может быть, если крепко уснуть, то удастся проснуться? Холод обжигает ягодицы и спину. Светящиеся кости сжимают простыню у самых глаз. Каждое прикосновение льда заставляет тело вздрагивать, леденящий кол вторгается внутрь. Снежный лис? Что ж, чего только не бывает во сне. Снежный лис двигается резко, злобно. И падает сверху, почти замораживая насмерть. «Разбуди меня». Его прижавшаяся к уху щека мокрая, голос звенит от слёз: – Неужели тебе правда всё равно? Неужели они, вот так, лучше, чем я? Какой же он глупый, хоть и бог. «Разбуди меня». – Почему… – он всхлипывает, его трясёт, – почему ты соглашаешься? Почему ты улыбаешься? Очень глупый. Губы плохо слушаются: – Потому что это сон. «Разбуди меня». Кайрэн приподнимается: – Сон? Очень-очень глупый. «Разбуди меня». – Конечно, – едва кивает непослушное тело. – Такое может быть только во сне… Кайрэн медленно сползает. «Разбуди меня». – Мне снятся лисы, они приходят по ночам и спят со мной… Кайрэн чуть отодвигается с каждым словом. «Разбуди меня». – Но ведь это не может быть правдой, потому что лисы похожи на моих друзей, а мои друзья не могут так со мной поступать. Он сидит на краю кровати и излучает синий свет. «Разбуди меня». – Ну да, конечно, сон замечательное объяснение распущенности. Скажи своим лисам, что по ночам ты теперь только моя подстилка. «Разбуди меня». Но он уходит. Никаких чувств. Что ж, придётся ещё немного поспать. Давно пора идти по дворцу. Надо встать и идти, придерживаться обычного распорядка, распорядок – вот что отделяет один день от другого, позволяет времени течь дальше – навстречу пробуждению. Если распорядок нарушится – время остановится, и сон не сможет закончиться. Тело одевается, когда снова появляется Первый лис. Он больной, нормальный: человек не может столько раз. Нет, правильно: это же сон, тут всё возможно. В реальности лисы не насилуют людей, значит, это сон. Первый лис нагибает. Вставляет. Двигается. Кончает. А потом сразу начинает по новой, и вдруг страшная мысль пронзает до глубины души: сон никогда не закончится. Нет, так думать нельзя. Гердар заставляет тело улыбаться. Заставляет встать с колен и натянуть штаны. Заставляет развернуться, выйти из полной шёлковых одежд комнаты в комнату со стенами в мозаичных розах. Эти розы напоминают о саде Кайрэна, о скамейке у фонтана. Сходить туда? Нет: вдруг там будет Снежный лис? Он самый страшный из всех. Нет, надо идти, надо соблюдать распорядок, подталкивать время дальше, чтобы оно когда-нибудь закончилось, и лисы превратились в друзей. Шатает. Чья-то рука на талии, тянет. Глаза сами закрываются: – Мне надо идти, – шепчут губы. – Я должен идти. Только не Первый лис! Только не Первый лис! Он не отпустит, и время остановится! Время куда-то пропадает: тело идёт по ярко освещённым солнцем коридорам, но нет никаких воспоминаний, как попал сюда. Впрочем, для сна это нормально. Всё нормально. Это просто сон. Это сон. «Разбуди меня». Сон. Между ног холодно и сыро, застывшие штаны покалывают немеющую кожу. «Разбуди меня». Телу холодно. Непривычно холодно. Рука тянется к обнажённой груди: амулет на месте, значит, не замёрзнуть. А если замёрзнуть во сне, удастся проснуться? Просовывает руку в петлю шнурка, тянет. Амулет звонко ударяется об пол, раскрывается. Огненный опал тусклый, как стеклянная подделка плохого качества. Подделка… Залы очень красивы, ледяные и снежные кружева опутывают арки. Впереди – нереальный, прекрасный свет. Тело идёт к нему, тянется, как цветок к солнцу… Это галерея вдоль стены. Солнце пылает прямо напротив. Свищет ветер, треплет штаны и ударяется в обнажённую грудь. Где рубашка? Может, лис разрешил уйти в обмен на рубашку? Наверное… Тело прижимается к перилам, посиневшие руки ничего не чувствуют, тело не чувствует ничего, кроме ясных воспоминаний о прикосновениях к бёдрам. Снова кажется, нагибают. Тело оборачивается: никого. И вздыхает с облегчением. Ночной сон о лисах ненадолго закончился. Может, скоро и весь сон подойдёт к концу? Тело прислоняется к резному хрустальному столбу. Свистит ветер. Сияет солнце. Внизу долина полна снега. «Долина смерти», – всплывает в памяти. Значит, недалеко от комнат, и лисы могут найти. Тело перегибается через перила: не очень высоко. Говорят, если умрёшь во сне, умрёшь наяву, но если сильно удариться, упасть – ведь можно проснуться? Обычно при падении просыпаешься. И если упасть с высоты… Как же раньше это не приходило в голову? Тело пытается улыбаться и тянется вниз. Бух. Снег мягко-острый. Расцарапываясь настом, тело по склону скатывается вниз, в долину. Дует ветер, глаза режет от блеска мириад снежинок. Руки не слушаются, они почти чёрные. Ноги не поднимают. Ну и что? Это всего лишь сон. Он никогда не кончится. Лисы не уйдут. Тело закрывает глаза: ну и пусть, если им надо, пусть идут сюда, телу всё равно. И так хочется спать. Только не ночным сном с лисами. Гердар пытается заставить тело шевелиться, но тело слишком устало и отказывается подчиняться. «Разбуди меня». «Разбуди меня». «Разбуди меня». «Разбуди меня». «Разбуди меня». «Разбуди меня». «Разбуди меня». «Разбуди меня». «Разбуди меня». «Разбуди…» … Кажется, кто-то целует в губы. Лисы? Только не они, только не они, отодвинуться, убежать, проснуться. «Разбуди меня». … Не пошевелиться, единственное чувство – поцелуй, вытягивающий из груди ледяные лезвия. «Разбуди меня». … Холодные, болезненные поцелуи. … Полог в снежных узорах, бледный Кайрэн сидит рядом. Рука тянется к нему. Всё плывёт. – Разбуди меня, – шепчут губы, но, кажется, беззвучно. Темнота… … Тело горит, серо-голубые стены кривятся и строят страшные рожи: – Лисы идут, лисы хотят тебя. Они уже за дверью. Слышишь? – Нет-нет-нет… – воздуха не хватает, лёгкие жжёт, – нет, не… Зеркальные глаза загораживают корчи стен. «Разбуди меня». … Холодная рука Кайрэна как награда пылающему лбу. Страшный фосфоресцирующий скелет. – Лисы не придут? Пообещай, что лисы не придут, – сипло шепчет кто-то, и слёзы застилают глаза. – Я не хочу, я больше не могу… «Разбуди меня». – Нет никаких лисов. Сиплый выдох эхом оттеняет падение в бездну. Поверить страшно – вдруг поверишь, а они снова придут? … Так долго, так трудно было открыть глаза. Рядом – сияющая костями смерть с зеркальными глазами. – Лисов нет? – Нет, – холодная рука ложится на лоб. Как хорошо… … Холодный поцелуй. Глаз не открыть. Сил нет. Снежный лис… ужас пробирает до костей. – Только не лисы, только не ли… Темно. Неужели лисы снова придут? Только не это! «Разбуди меня». … Лицо белеет в полумраке, но черт не разглядеть. Полумрак – мрак – скоро ночь. Время лис. Кто-то неистово стискивает холодную руку растрескавшимися гноящимися пальцами и, трясясь, всхлипывая и рыдая, исступлённо молит: – Скажи, что они больше не придут, пообещай, что они больше не будут трогать меня, пообещай, что лисы не вернутся за мной. Лисы? Кого-то тоже измучили лисы? «Понимаю, как понимаю этого человека, надо помочь ему уговорить» – и Гердар вторит: – Не отдавай меня им, пожалуйста, не давай им… им… пусть они этого больше не делают, прошу, помоги, спаси, разбуди меня, разбуди меня, разбуди меня, разбуди… меня… Сил больше нет. Тот, кого тоже замучили лисы, захлёбывается в слезах. Гердар хочет погладить его по голове, но чувствует на своих волосах холодную руку, слышит, но не может разобрать шёпот… Только бы лисы не пришли к тому человеку… … Они снова тут, снова всё содрогается, когда они пихают свои члены, смеются и пихают. Крик разрушает сон во сне. Серо-голубая комната, бледное лицо. – Они снова приходили, – всхлипывает кто-то, и опять слёзы застилают глаза, – они снова меня… Ледяная ладонь затыкает рот. – Не было никаких лисов. Но первый лис также закрывал горячей потной рукой рот, и хочется вырваться, воздуха не хватает. – Не было никаких лисов, – страшно скрежещет голос светящегося черепа. – Запомни – это был сон. Никаких лисов нет! Темно и страшно. Кто-то воет. Кто? … – Он слабый. Темно. Голос как дрожащая синяя линия. – Ты тоже. Этот голос как красная пульсация кругов на воде. – Поэтому мне нужен сильный человек рядом, – синяя линия. – Я не хочу быть опорой, я… я просто не могу. – Так выкинь его, – красная пульсация кругов, – чего возишься? Если он тебе не нужен, дай ему спокойно умереть. Тьма дрожит. Вспыхивает синяя линия: – Пусть умирает. «Нет! Разбуди меня». … Холодный, вырывающий душу поцелуй. … Холодное прикосновение ко лбу выдирает из темноты. Кайрэн. Рассвет. Пора идти по дворцу, но тело не слушается. Это какая-то другая комната. Серо-голубая. Слёзы наполняют глаза: – Лисов не было? – Конечно, нет, – улыбается Кайрэн. – Здесь только ты и я. Спи. – Я не хочу, – мотает головой неизвестный человек. – Вдруг они снова… – Лисов никогда не было, – наклоняется Кайрэн и мягко целует в губы. Холодный, вырывающий душу поцелуй. Темнота. … Внутрь снова вторгаются холодным и твёрдым. Яркий голубоватый свет навалился на грудь. Крик застывает в горле. Сопение над ухом. Холодное тело. Очень холодное. Снежный лис… неужели пришёл Снежный лис? Он конвульсивно дёргается, орошая внутренности нестерпимым холодом. Рыдания рвут грудь и разрывают горло: – Нет-нет-нет… Леденящий поцелуй вдыхает в лёгкие холод. Холод идёт снизу и сверху, соединяется внизу груди, срывая дыхание. В следующий миг – свет утра. Воспалённая, потрескавшаяся рука с трудом попадает под одеяло, дотянуть её вниз стоит пугающе много сил и времени, ужас сжимает сердце, когда пальцы подбираются к ягодицам, но между ними сухо. Сухо и тепло. Сон. Просто сон. … Комната плавает вокруг. Холод руки на лбу напоминает о визите Снежного лиса. – Скажи… лисов… не было? – совсем незнакомый голос. Кого же всё-таки замучили лисы? – Никогда, – звенит голос, похожий на синюю дрожащую линию. – И… не… будет? – Нет. «Не верю». «Верь». … Лисы бегут за ним, бегут и смеются, смеются и бегут. Он несётся по бесконечным коридорам, пока не спотыкается. Лисы налетают, вмиг раздевают, ставят на четвереньки: – Наш принц-шлюха, наш принц-шлюха! Повтори! Скажи, что ты принц-шлюха! – Я принц-шлюха. Ха-ха-ха, а сзади снова кто-то вставляет… Кто-то всхлипывает и открывает глаза. Темно. Холодная рука на лбу приносит облегчение: – Не повторяй таких слов. – Не буду, – обещает кто-то и засыпает. Там лисы. И Снежный лис. Они снова и снова наваливаются сзади, суют-суют-суют, пока их не прогоняет рвущий лёгкие крик и прикосновение холодной ладони, но потом всё повторяется снова и снова. Снова и снова. Это никогда не кончится. … У него очень холодные руки, и на горящих щеках их так приятно чувствовать. Он – сияющий скелет, предвестник смерти, не иначе. У него холодные колени, и на них так приятно лежать кружащейся голове. На лицо падают холодные капли, и это так приятно – капли холода в бешеном жару, а всё вокруг вращается, плывёт. – Послушай меня: никаких лисов не было. Никогда не было. Запомни: никаких лисов никогда не было. – Тогда… почему… – растрескавшиеся губы обжигают нестерпимо горячие выдохи, – они приходят? Почему я чувствую, как они… – Этого не было, – шепчет скелет. – Никогда не было, тебе просто снится кошмар. – Правда? – Клянусь. – И ты… меня им… не отдашь? – Некому отдавать. – Поклянись, что они… никогда больше… не будут… ничего в меня совать, – кто-то срывается на рыдания, – я так не хочу, не хочу, они даже бутылкой, они пришли ночью, связали, держали, я задыхался, они – они же мои друзья, они не должны были так делать. – Всё плывёт и скачет, трудно дышать, но слова рвутся наружу, их не удержать, их приходится слушать. – Это были лисы, лисы, мои друзья никогда бы не стали так со мной обращаться, правда? Правда? Поклянись, прошу, поклянись, что мои друзья никогда этого не делали, что это были лисы, мерзкие, поганые лисы всё это делали. – Здесь только ты и я, – шепчет скелет. – Спи спокойно. – Я боюсь, вдруг они… они приходили ночью, они сначала приходили ночью, и это был только сон. «Странно, что у кого-то история с лисами повторилась. Какой неприятный кошмарный сон». – Конечно только сон, он больше не повторится. Но он повторяется. Снова приходит Снежный лис. Он пожирает жар, вытягивает его леденящими поцелуями и замораживает пылающие внутренности морозным семенем. Утром всё сухо, никаких ощущений – значит, только сон. Сон. … Всё тело горит, но скелет упрямо накрывает одеялом. – Мне жарко. Комната плавает, череп расплывается: – Ты должен укрыться. – Мы ведь с тобой одни? – шепчет таинственный кто-то. – Да. – И я сразу приехал сюда один? Со мной никого больше не было? – Конечно не было, зачем нам кто-то ещё? Нам… Нам! – А лисы? – Только сон, забудь о них, – ледяная рука ложится на лоб, напоминая о поцелуях и холодном семени. – Ты Снежный лис? – Нет, – мотает черепом скелет с роскошными снежными волосами. – Почему ты такой же холодный, как он? Скелет молчит. – Ты тоже приходишь в мои сны? – Нет. – Тогда почему, – дрожь сжимает спазмом горло, – почему я помню, как ты меня… – Потому что тебе это приснилось. К тому же мы с тобой были вместе, помнишь? Воспоминания очень далеки, но… но… Снова всего передёргивает: – Той ночью пришли лисы, той ночью начали ходить лисы… Ночью опять приходит Снежный лис. Он не заставляет ничего делать. Он не просит повторять мерзости. Он просто замораживает. Много-много раз, пока не сжирает весь жар. Только тогда уходит. … Гердар снова заперт в чужом теле. Это загнивающее по рукам и ногам тело сгорает в лихорадке, много плачет, впивается отросшими ногтями в ладонь скелета и умоляет прогнать лисов. Гердар очень сочувствует этому человеку: он знает, какие лисы коварные, как жестоко они принимают облик друзей и истязают, потому что «мужчина, подставляющий зад мужчине, больше не мужчина». Лисы ужасны, но они – только сон, и Гердар очень хочет объяснить это мечущемуся в бреду человеку и плачущему рядом скелету. Гердар очень хочет помочь этим двоим, но когда пытается сказать что-то ободряющее, незнакомец начинает молить о пощаде или просит клятвенно заверить в отсутствии лисов. Скелет исполняет просьбы, но, кажется, сам верит в лисов. Вот Гердар знает, что лисов нет, и очень хочет в своё тело, хочет забыть о кошмарном сне. Но это умирающее тело не отпускает. Может, если незнакомец умрёт, Гердару удастся вернуться назад? … – Не умирай, пожалуйста… пожалуйста, не умирай… Синюю линию голоса жалко, она так дрожит… Хочется утешить, заверить, что всё будет хорошо. … – Что ж, могу тебя поздравить: вытянул, – красные пульсирующие во тьме круги. – Я устал, – серая линия. – Не то слово… – вздыхают красные круги, – если он увидит тебя в таком виде, точно будет всю жизнь мочиться в постель. – Мне кажется, он и без этого будет, – серая линия. – Да ладно, выползет, – пульсируют красные круги. – Сердечко, правда, слабовато, но что есть, то есть. – Он не похож на тебя, – серая линия почти теряется. – Он совсем на тебя не похож. – Прости, я уникален, – красные круги концентрируются, – иначе ты бы меня так не любил. Любил? – Я хочу тебя назад, – взрывается плачем серая линия. – Я хочу, чтобы ты был рядом, ты и только ты! Никто другой мне не нужен. Хочется обнять и утешить. – Тебе нужно проспаться, – гневно темнеют красные круги. – И успокоиться. Надеюсь, ты вытягивал мальчишку не ради того, чтобы потом говорить, как он тебе не нужен, как он после всего недостоин коснуться твоей драгоценной задницы. – Гердар! «Гердар? Я здесь». – Ты ведёшь себя, как кисейная барышня в ожидании прекрасного принца, – пылают злостью круги. – И этот тебе не такой, и тот недостаточно хорош. Идеальных людей не бывает, ты тоже далеко не идеал, а я устал вытирать тебе сопли, Кайрэн. Ты Снежный король или размазня? «Снежный король». – Размазня, – покорно сдаётся пепельно-серая линия. – И ты прекрасно это знаешь. – О-о! – вспыхивают круги. – Ты должен был родиться девчонкой! Почему я должен тебя вечно спасать и утешать? – Ты мой друг. «Друзья…» Передёргивает. – А-а-х-х, – разлетаются круги и собираются в красный диск. – Ты прав, он слишком слаб для тебя. – Что будем делать? – выцветает серая линия. Внутри всё сжимается. – Долечим, вправим мозги и отошлём куда-нибудь подальше, – красный диск вздыхает. – И будем делать нового. «Нового? Делать? Кого?» – Да, ты прав. Ты как всегда прав, Гердар. «Я здесь, посмотри на меня». Первое – чудовищная слабость, потом – чувство, что горло набито песком. Веки долго не поднимаются. Свинцовая тяжесть – вот она какая. Светло, как в середине дня. На потолке – мозаичные облака. Они немного отличаются от тех, что были во сне. На стенах вместо роз панорама какого-то города на воде. Да, конечно, розы и всё, что было между ними, только снилось. «Слишком слаб». Надо возобновить прогулки по дворцу, надо поправиться и стать сильным. Тролльчихи заботливые, хоть и непоседливые сиделки. Они поят водой и какой-то сладкой жижей, меняют повязки с пахучей мазью, обмывают тело после отправления нужд, переворачивают, чтобы не было пролежней, подбадривают: «Вы скоро поправитесь, вам уже лучше, лучше, вы такой сильный, поправляетесь!». Добрые существа, нравятся Гердару, но почему от их прикосновений иногда становится тошно, и всё затягивается липким туманом? «Слишком слаб». Надо скорее набираться сил. Наконец толльчихи сняли повязки и разрешили посмотреть на руки: такие неестественно тонкие, костлявые, все в лаково блестящих разводах. Похоже на узоры мороза на окне, только на окнах узоры белые и сильнее закручиваются, а на руках перья изменившейся кожи розовые и прямее. Но так похоже, что захватывает дух. – Что это? – невольно срывается вопрос. – Шрамы, – убивает восхищение знакомый голос. Чар – увы – не сон: стоит у стены, дырявя хмурым взглядом. Сердце испуганно замирает: «Слишком слаб. Долечим, вправим мозги и вышлем куда-нибудь подальше». Руки опускаются, глаза закрываются. Чар уточняет: – Не спросишь, откуда? – Я помню, – шепчет Гердар. – Я забыл согревающий амулет, заблудился во дворце и обморозил руки. Постель прогибается под тяжестью Чара. Его близость тревожит, раздражает, пугает, мешает уснуть. А он не уходит, не уходит и не уходит. Внезапно мягко предлагает: – Хочешь, почитаю? «Слишком слаб». – Я слишком слаб, – едва произносит Гердар. – Да, есть такое дело, – вздыхает Чар, колыша постель. – Поправляйся. Тишина. Спустя какое-то время Гердар приподнимает веки: Чар задумчиво смотрит из кресла. Лучше бы Чар тоже был только сном. Опираясь на тролльчих, удаётся обойти спальню и заглянуть в ванную, туалет, лабораторию, библиотеку, обеденный зал: всё отличается от бредового кошмара, где-то сильно (никаких дополнительных комнат, балконов в сад никогда не было – только окна на дорогу к замку), где-то едва уловимо – как и полагается сну. Становится спокойнее. Просто камень с души сваливается. Только «Слишком слаб» тревожит – пробуждение почти всегда начинается с этой призрачной, похожей на эхо фразы. Торжественный день: тролльчихи позволяют самому искупаться в прямоугольной ванной. Ноги тоже в розовых лаковых перьях, те мерцают в жёлтом свете солнечного светильника на стене. «Морозные» перья расползлись по похожему на скелет телу: оно затканное льдом окно. Вода прозрачная и чистая, сколько бы ни смотрел. Так хорошо сидеть одному в тишине, чувствуя под пальцами надёжный чёрный мрамор плит, и смотреть на чистую воду. Ноги такие худые… – Вода чистая, – зачем-то произносит Гердар и блаженно запрокидывает голову на свёрнутое полотенце. – Чистая. Как хорошо. Тролльчихи могут сколько угодно дуться на непослушание, но, сидя на постели, Гердар с трудом дрожащими руками поднимает и опускает книги. Снова и снова. Пот и чёрные мошки застилают глаза, но надо быть сильным. Надо быть сильным. Если слаб – надо начинать с малого. Зубы скрипят от напряжения: ещё пару раз, надо поднять ещё пару раз. «Слишком слаб». Рухнув на постель, Гердар прячет лицо в подушках. Ещё только утро, а уже без сил. «Не реветь! Отдохнуть, поднять книги с пола и продолжать». – Господин, – хнычет тролльчиха, – вам нельзя так, вы ещё слишком слабы. Стискивая зубы, Гердар садится и тянется за распластанными на серебристом ковре книгами. Спальня немного кружится, но это терпимо. – Нам придётся вас связать, – заламывает руки тролльчиха, выступая из трепещущей стайки семи сородичей. – Только попробуйте, – рычит Гердар. Тролльчиха с тревогой оглядывает остальных. Среди них, беспокойных, испуганных, суетливых, восьмой – Чар – само спокойствие и величие. Гердар отводит взгляд. Старается быть как можно более сильным, старается поднимать и поднимать книги, руки ходят ходуном, а сердце готово остановиться от усталости. «Слишком слаб». Причитания и бормотания стихают, топот семи пар ног ураганом проносится к двери. Шаги Чара почти невесомы. Перед глазами мерцают цветные пятна, почти застилают мохнатые ноги. Выскользнув из одеревеневших пальцев, книги падают к белошёрстным стопам. Пол кидается в лицо, но лоб утыкается в пахнущую розами шерсть. Дыхания не хватает, сквозь гул сердцебиения доносится далёкое: – Не загоняй себя. «Слишком слаб». Руки не поднимаются, только мелко дрожат. – Делай передышки, иначе сердце не выдержит. Оно у тебя слабое. Потрепав по отросшим волосам, Чар укладывает на постель: – Ты хорошо поработал, отдохни немного, – голос мягкий, почти нежный. Уходит – исчезает в стенном проёме. Кажется, это единственный тролль, способный повелевать стенами. Друг… Любимый Кайрэна. В ушах звенит, цветные пятна поблекли, но не исчезли. Сил нет. «Слишком слаб». Надо отдышаться и продолжать. Сначала книги, потом что-нибудь потяжелее. Потом можно будет гулять по дворцу. С трудом удаётся сесть, но до книг так тяжело дотянуться, пальцы соскальзывают. Стена выпускает Чара. В мохнатой руке – пробирка с медово светящейся жидкостью. Он подходит почти беззвучно. – Теперь тебе можно его пить, и восстановление пойдёт быстрее. Крепко ухватив за плечи, он вливает знакомую – незнакомую – мятную сладость. И подаёт книги. Они лежат на коленях: неподъёмные маленькие книги, и пальцы истощённых рук так жалко дрожат на кожаных переплётах. – Ты поправишься, – с непонятными нотками удовольствия утверждает Чар и растягивает между мохнатых рук петлю плетёного ремешка с солнечным диском амулета, накидывает на шею. – Больше не теряй, он один на всю жизнь. «Подделка…» Но амулет чуть тёплый. Не оборачиваясь, Чар уходит в стену. Амулет тёплый. Руки ещё долго борются с замком. Крышка распахивается – дюймовый опал блеклый и мутный, но в его глубине, как уголёк, тлеет пламя. Утром сознание яснее и предметы будто чётче, рельефнее, ярче. Восход красив: впервые это чувствуется, а не только отмечается сознанием. Гердар рассматривает мозаичный город, кусочек за кусочком озаряемый ярким светом. Свет отвоёвывает своё место у темноты, теснит её, гонит. Сдаваясь свету, мозаики начинают блестеть, точно прикосновение луча их изменило, обновило. Странное умиротворение проникает в грудь с каждым вдохом, увереннее бьётся сердце. Книги непобитым вызовом лежат на столике в изголовье. «Слишком слаб». Руки слабы, из спальни самому не выйти, но если стараться… За книгами обнаруживается флакон со светящимся мятным мёдом Весны. Восстановление идёт быстрее. Мышцы наливаются силой не по дням, а по часам, зверский аппетит мучит круглосуточно. Через полторы недели ранним утром Гердар под присмотром, но не с помощью, тролльчих совершает первую прогулку по дворцу – до ближайшей, ягодной, оранжереи. Наверное, так чувствуют себя победители: радость, гордость, восторг. Поздним вечером того же дня, разогнав своих надзирательниц, Гердар набирается смелости попросить у стены открыть дорогу к Кайрэну. Просто посмотреть – невыносимо хочется просто увидеть. Пусть даже с Чаром… Дорога удивительно коротка. Знакомую и незнакомую серо-голубую маленькую комнату тускло озаряет с потолка ночник-полумесяц. Стены как вечерние окна с узорами морозов. Бархатной синей коробкой кажется постель с опущенным пологом – больше ничего и никого. Так страшно, что за тёмной завесой – Кайрэн в объятиях другого. Вздрагивая – так страшно стучит сердце – и обливаясь холодным потом, Гердар крадётся к бархатной массе. Ужас накладывает лапу на грудь, подгибает ноги, но Гердар приникает к щели в завесе. Внутри – голубоватое мерцание. Неподвижное тело с просвечивающими костями вытянуто на синей постели, укрыто простынёй. Блеск разметавшихся по подушкам волос неотличим от снежного. Сердце пропускает удар за ударом, в груди щемит от нежности и тоски. Гердар сильнее приподнимает полог, и ночник-полумесяц озаряет руку: удивительно чётко прорисовывается смешанным внутренним и внешним светом красивая форма худой, истончившейся кисти. Желание припасть к этой полуистаявшей ладони сводит с ума… – Дай ему немного поспать, – шепчет позади Чар. Ужас пронзает от макушки до пяток, стискивая горло и едва не останавливая сердце. Гердар отшатывается, Чар задёргивает выпущенный полог, мягко объясняет, точно не напугал только что почти до смерти: – Кайрэн устал. Ему тоже нужно восстановиться… – задумчиво глядя в глаза, Чар щурится: – Если обещаешь не трогать, приходи в любое время. Скоро можно будет надеть на него маску Осенней королевы, и человеческий облик вернётся. Страх отступает, дышать легче: – А сейча… Чар кивает: – Да, можешь посмотреть. Я принесу стул. Вопреки всем сомнениям и недоверию, возвращается с резным деревянным стулом, ставит рядом с постелью. Приоткрывает полог. – Но спать и тебе надо, не увлекайся. Столько спокойной уверенности, дружелюбия… – А ты не… – всё внутри вспыхивает от ужасной ревности, – ты не возражаешь? Усмехаясь, Чар щурится сильнее: – А похоже, что возражаю? Под его взглядом неуютно, его непоколебимая уверенность заставляет чувствовать себя ничтожеством. – И… ну… ты… с ним… Щёки вспыхивают, приходится опустить голову, скрывая красноту. Сердце тревожно замирает в ожидании ответа. Чар громко фыркает: – Я друг, а не любовник. Так было, есть и будет. Гердар быстро вскидывает взгляд: на морде, в глазах Чара ни тени насмешки или лживости. Гора сваливается с плеч. Но тревожная тень заслоняет вспышку неожиданного счастья. Опустив голову, Гердар шепчет: – Ты меня не выгонишь? Не отошлешь куда подальше? Громкий тяжкий вздох Чара рвёт натянутые нервы: – У меня нет такого намерения. Слова доходят не сразу, но когда Гердар поднимает голову, надеясь определить лживость или правдивость по глазам, Чара в комнате уже нет. Есть только Кайрэн. Величайшее счастье ранним утром набираться сил для тяжёлого дня, глядя на спящего Кайрэна, блаженство – в награду за усердие сидеть рядом и просто смотреть. Стул всегда ждёт рядом с постелью. Никаких помех. Иногда Гердар, опустившись на колени, кладёт голову рядом с рукой Кайрэна, и, когда пальцы вздрагивают, на миг кажется – они погладят по щеке или потреплют по волосам. Каждая косточка от линии волос до нижних рёбер грудной клетки, зубы, похожие на трещины разводы в зеркальных глазницах, каждая ресница и волосок бровей, ногти – намертво врезаны в память. Рисунок пульсирующих светом жил представить проще, чем собственные ладони. Свет не заполняет капилляры, движется только по самым крупным сосудам, с левой стороны между рёбер просвечивает трепещущий сгусток сияния – сердце. Отсветы красиво мерцают на снеге волос. Длинные и густые, блестящие, единственные в целом мире, как и Кайрэн, – настоящее сокровище. Чар появляется однажды вечером, и в сердце вонзается ядовитая игла ревности. В мохнатых руках – невзрачная глиняная маска с грубыми прорезями глаз и вытянутыми в прямую линию губами. Чар встаёт у изголовья. – Благодаря Осенней королеве все сезоны сохраняют остатки своей человеческой внешности. Это требует некоторых сил, но Кайрэн достаточно окреп для маски. Беспокойство перекрывает ревнивое недовольство: – Если это опасно… Чар смотрит с укоризной: – Я бы не стал рисковать ради глупостей. Он заносит маску над лицом черепа. Во вспышке охристого света она исчезает, свет наполняет кожу белизной, и непривычная худоба Кайрэна становится заметнее. Но Кайрэн по-прежнему невозможно красив. – Наслаждайся, – усмехается Чар. – И не забывай спать. Густые ресницы иногда вздрагивают, под веками двигаются глазные яблоки, брови порой сдвигаются, а губы приоткрываются, призывая поцеловать… какой сон? Позже Чар отправляет в кровать. С этого дня Кайрэн становится беспокойнее: дышит глубже и чаще, сминает простыни, поджимает губы. Кажется, скоро Кайрэн проснётся. Это пугает. Меч всё ещё неестественно тяжёл. В свете золотого солнца тускло блестит лезвие. Собираясь из осколков, ледяной воин загораживает мозаичный очаг на стене тренировочной залы; мозаики изображают столовую королевского замка, напоминая о доме. Ледяной воин ростом с Гердара, хрустящий при каждом движении. До болезни – невероятно проворный, сейчас – замедленный ради возобновления тренировок. Но и медленные удары парировать тяжело. Руки гудят, норовят бессильно повиснуть. Стиснув зубы, Гердар неторопливо повторяет простейшие удары для начинающих мечников. Ледяной воин – удивительно чуткий и терпеливый напарник, ведь его не сжигают тщеславие, агрессивность, похоть, он не ударит сильнее нужного якобы случайно, чтобы выставить свою силу и ловкость перед остальными. Наконец можно опустить меч, позволить ему перенести основную тяжесть на пол и едва придерживать за отделанную серебром рукоять. Пот струится по позвоночнику. – Зачем ты тренируешься? – раздаётся за спиной голос Чара. – Зачем ты истязаешь тело, заставляя его восстанавливаться раньше строка? Оборачиваться не хочется. Чар спокоен: – Ты мог бы ещё лежать, окружённый заботой, холимый и лелеемый, но ты выжимаешь всё из весеннего зелья, снова и снова заставляешь себя преодолевать предел, торопя выздоровление. Зачем? Зачем? Гердар склоняет голову, хмурится. – Зачем? – повторяет Чар. Он не отстанет – понимание этого пронзает, как вспышка. – Хочу стать сильнее. – Зачем? – интонации почти неуловимо меняются, но настрой неясен. – Хочу стать сильнее. Зубы сжимаются до боли. – Я это уже слышал, – небрежно замечает Чар и сурово переспрашивает: – Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Гнев вспыхивает в груди, Гердар разворачивается: – Чтобы не вышвырнули за слабость! Крик звенит среди голых стен. Чар улыбается без тени ожидаемой издёвки: – Отлично. Раздражение схлёстывается с недоумением, и не ясно, что говорить и что делать. Улыбка исчезает с морды. – Я устал, – вдруг утомлённо признаётся Чар. – Я очень устал. Между жизнью и смертью так тяжело существовать. Я больше не могу. В его бесцветных глазах какая-то неизбывная, всепоглощающая тоска: – Пойдём. От этой тоски ощущаешь себя древним стариком, заживо похороненным, потерянным во мраке. Животный страх сковывает руки и ноги, когтит сердце. Стена покорно раскрывается перед Чаром прямоугольником коридора. – Пойдём, – доносится гулкий зов из темноты. Словно в бреду, Гердар следует за ним. Идут в темноте, как когда-то давно, и как невыразимо далеко то «давно», словно прожито несколько жизней. Совсем другой Гердар следует за каким-то не таким Чаром. Только бы не вели к воротам. Только бы не к воротам, не из дворца… Впереди брезжит голубоватый свет. Только бы не выгнали. На фоне света белёсая фигура Чара на миг становится тёмной и растворяется. Со ступеней ноги встают на зеркальный пол. Голубовато светятся гладкие ледяные стены цилиндрической залы. Круг из пяти обращённых наружу зеркал притягивает взгляд. Зеркала напольные, в полтора роста: в золотой раме с солнцами, в серебряной раме с лунами, в деревянной раме с цветами, в керамической раме с кленовыми листьями. Чар останавливается у зеркала с чёрной узкой рамой из матового камня: – Подойди сюда. Это зеркало мировой памяти. «Памяти…» Внутри всё противится, волнами жара и холода окачивает нутро. – Иди сюда, – протягивает мохнатую руку Чар. «Зеркало мировой памяти…» «Памяти…» «Памяти». Тело медленно парализует. Зеркальная гладь за Чаром мутнеет, словно собирается поглотить, словно оттуда выскочит чудовище. Веки Чара немного опускаются, в бесцветных глазах… жалость? Он отступает в сторону. В зеркале – спальня Кайрэна. Полог поднят. Скелет, сидящий возле тумбочки в изголовье, светит на краю постели знакомыми до мелочей костями и волосами. Рядом распластано багрово-чёрное тело: распухшее, отёкшее, сочащееся гноем из бесчисленных трещин на коже. Сердце замирает. Ракурс меняется: в длинноногой хрустальной чаше в руках Кайрэна неестественно серебрится вода. Растрескавшиеся губы тела приоткрыты, грудная клетка, кажется, не поднимается. – Я придерживаюсь мнения, что ты слабоват… – говорит где-то сбоку, почти сзади, Чар. В зеркале Кайрэн глубоко вдыхает и быстро прижимается к гноящимся губам, снежные волосы падают на почерневшее плечо, в полупрозрачный рот сочится чернота. От одного взгляда на неё внутри всё трепещет. – И мне не нравится твоя зависимость от Кайрэна. Кайрэн отстраняется и быстро приникает к краю кубка, выпуская в воду чёрные, похожие на чернила, клубящиеся потоки. Бросает в дрожь. – Он слишком взбалмошен и слаб для роли путеводной звезды. Вода в чаше светлеет, а Кайрэн вновь приникает к гнойным губам и тянет в себя черноту. – Он легко причиняет боль. Выплёвывает чёрное страшное в воду, наклоняется к уродливому полутрупу. – И Кайрэну порой надо хорошенько врезать в воспитательных целях, что, мне кажется, ты никогда не сможешь сделать. Выплёвывает черноту и снова тянет из бесчувственного рта. Внутри всё переворачивается. – Но я не могу вечно находиться рядом. Кайрэну тяжело дышать, но он продолжает высасывать черноту. «Смерть», – совершенно чётко определяет разум это чёрное. – А у тебя такой шанс есть. Чернота цепляется за прозрачные губы и не хочет перетекать в серебрящуюся, по-прежнему чистую воду. Светящиеся кости пальцев дрожат на высокой ножке чаши. «Остановись, больше не надо». – И ждать другой возможности слишком тяжело. Кайрэн с трудом выдыхает черноту в воду, но тёмные щупальца проникли в горло, ползут в грудную клетку. Кашлянув, Кайрэн наклоняется к неподвижным губам. – К тому же… Чернота втекает между фосфоресцирующих зубов и пытается прорваться внутрь. Сердце захлёбывается, зубы стучат. Рука сжимает плечо: – Думаю, Кайрэн упрямится из страха меня потерять. С силой Кайрэн выплёвывает чёрный копошащийся клубок в хрустальную чашу. Гердар выдыхает. Зеркальный Чар стоит совсем близко, смотрит, как Кайрэн склоняется, рассыпая снежные волосы по едва приподнимающейся груди в красных гноящихся волдырях. – Знаешь, обычно он очень брезгливый, – кивает Чар, заставляя отвернуться от зеркала, но взгляд не оторвать от давящегося над серебристой водой Кайрэна. – Не трогает ничего грязнее своего носового платка. А уж целовать бравшего в… – Чар хмыкает. – Не думал, что Кайрэн может прикоснуться к гною, тем более губами. На теле, изуродованном гниением отмороженных частей, Кайрэн почти распластывается, с каждым тяжёлым вдохом по венам вместе с голубоватой пульсацией ползёт чернота. Ужас сковывает дыхание. Чар проводит рукой над вновь приникшим к губам Кайрэном, и спальня исчезает. Зеркало отражает мохнатый бок и бледное испуганное лицо с большими тусклыми глазами. – Тебя, что говорится, поцеловала смерть, – Чар, тряхнув за плечи, заставляет посмотреть на себя: глаза странные – глаза старика, умирающего. – Но Кайрэн вытянул её яд. Что бы он ни говорил, он не смог оставить тебя умирать. Радость теплом разливается по лёгким, позволяя дышать. – Для такого слабака это подвиг, – на миг возводит очи горе Чар. – Для такого брезгливого неженки постоянно находиться рядом с гниющим заживо человеком, чувствовать запах разложения, дотрагиваться до всех этих ран – просто немыслимо. Но Кайрэн не отходил от тебя, охлаждал жар, выслушивал. Я – я! – до сих пор не могу в это поверить. Это за гранью моего понимания, – Чар взмахивает лапами, усталые глаза на миг озаряются восторгом. – За гранью моих знаний о Кайрэне. Пошли. За руку Чар тянет к стене и продолжает разочарованно: – Я надеялся на прогресс, но Кайрэн, увы, по-прежнему готов на что угодно, лишь бы переложить ответственность за свою жизнь на чужие плечи. На этот раз ступеньки ведут вверх. – Если бы ты знал, как я ненавижу эту его манеру уходить от ответственности. И никак его не расшевелишь: ни злостью, ни насмешкой, ни, тем паче, уговорами. Одно слово: слабак. Перед глазами: Кайрэн вытягивает яд смерти, Кайрэн старается спасти. Ему – не! – всё равно. И как радостно стучит сердце. Надежда окрыляет. Словно воздушный шар из рассказов Кайрэна проглотил – такая вдруг лёгкость: усталость забыта, нестись вверх по ступеням удивительно просто. Свет, скорее к свету, там… Ванная комната в отделке чёрных плит. – Помойся, – кивает Чар на прямоугольник для купания. Холод ползёт по спине, по рёбрам, мешая вдохнуть. – Ты потный, давай быстрее, подмышки там, всё остальное, – небрежно махает на свой пах Чар и отходит к столику с косметикой. Страх сжимает низ живота, на миг комната немного плывёт и будто чуть светлеет. – Меня можешь не стесняться, – бросает Чар, нюхая одно мыло за другим. – Меня мужчины не привлекают. Шага не ступить – да что такое? – Скорее, – оборачивается Чар и застывает. Хмурится. Во взгляде опять что-то похожее на жалость, и голос смягчается: – Да не пугайся ты так, просто тебе пора показать этой девчонке-недотроге, что ты мужчина. Он отворачивается и шумно ковыряется в моющих средствах, бросает к ванной мыло: красно-розовый квадрат застывает у борта. Смысл слов очень медленно пробирается сквозь тошнотворное оцепенение, губы плохо слушаются: – Ты хочешь, чтобы я… Кайрэна… – Да, – кивает Чар. Удивление облегчает борьбу с онемением тела: – Но он же Снежный король, один из четырёх богов сезонов… – Девчонка он, – фыркает Чар. – Член ему по ошибке достался, сиськи больше подходят. Это тот случай, когда устройство половых органов и социальный статус не определяют положение в койке. В голове одно плохо складывается с другим. Разум требует передышку и новых разъяснений: – Ты же его друг. – Ага, – Чар громко чешет шею. – Но не муж, не жених и не любовник, так что дерзай. Только подмышки помой, а то он весь такой… чистолюбивый. И член помой. Да весь помойся, я там почитаю пока. И надень халат, чтобы легче потом снимать. Он уходит в спальню. Больше никого нет. Остатки оцепенения бродят по кончикам пальцев, от этого не по себе, противно, страшно. Гердар включает воду и садится на дно ванны. Вода чистая. Мыло пахнет розами. Тревога пульсирует в груди, не верится, что Чар просит о таком: просто не может быть, что Кайрэн – Снежный король! – позволит такое с собой делать. Этого просто не может быть. Развалившись в кресле, Чар наблюдает за поглощением мозаичного потолка красным светом заката. Волнение сжимает горло, но Гердар улыбается: – Я готов. Чар поднимает голову, и взгляд его тяжелеет, нервно вздрагивает верхняя губа: – Улыбаться надо в радости, в беде – плакать. Ты улыбаешься и в том, и в другом случае, поэтому иногда трудно отличить одно от другого. Точно укол в сердце заставляет вздрогнуть, а Чар понижает голос: – Скажи, пожалуйста, почему ты улыбаешься сейчас? Почему? Уголки губ невольно ползут вниз, Гердар пожимает плечами: – Не знаю… волнуюсь… Кажется. Переживания неопределённы, непонятны и больше напоминают страх. Тяжко вздохнув, Чар качает головой: – Волнение в этом деле плохой помощник, даже враг. Но успокойся, опыта конкретно в этом у Кайрэна нет, что бы ты ни делал – это будет для него незабываемо. Впрочем, стараться всё равно надо. Жгучий румянец заливает щёки, и от его тепла хорошо: – Буду стараться. Улыбнувшись, Чар соскакивает с кресла: – Тогда пошли. На полпути к стене он останавливается, качает опущенной головой: – Не могу поверить, что я это делаю, но… погоди. Он исчезает в кабинете, что-то там роняет, возвращается с анатомическим атласом, чернильницей и пером. – Послушай, есть у мужчин, – в голосе явное, сильное смущение, глаза бегают, – одна штука. Бросив раскрытый атлас на постель, Чар нависает над профильным изображением органов пищеварительного тракта, карябает пером изображение таза. – Вот здесь, – тыкает пальцем в поставленную на прямой кишке точку Чар. – Теоретически, если приласкать, будет очень приятно. Теоретически… Я не верю, что я это объясняю. – Он устало смотрит в глаза. – Запомнил? Посмотрев на рисунок, Гердар кивает. – Надеюсь, найдёшь. В прозрачном, наверное, искать проще, – Чар шагает к стене и резко останавливается. – Точно запомнил? Гердар снова смотрит в атлас и кивает. Сердце бешено колотится. – Так, с поцелуями. Не застывай, как статуя. Действуй нежно, но достаточно властно. Губы можно покусывать и посасывать, только в меру, это как специя к самому поцелую, важно не переперчить. И язык. Прежде чем совать его в рот, слегка проведи по зубам. По зубам Кайрэна. Разводишь языком губы, проводишь немного по зубам, ясно намекая, что хочешь, чтобы они разжались. Ну а там дальше находите общий ритм. Ясно? – Да. Но ничего не ясно, лихорадит. Свет впереди вспыхивает слишком быстро, раньше, чем Гердару удаётся взять себя в руки. Немного не доходя, Чар останавливается и суёт в руку тёплый гранёный флакон, шепчет нервно: – Ты уж постарайся. Смажь хорошо и понежнее, он боится боли. Щёки нестерпимо жжёт. На подгибающихся ногах Гердар дальше идёт один. Сзади доносится шёпот: – И Кайрэн… он и в радости, и в беде рыдает, так что трудно понять, по какому поводу рёв. Ты это учти. И если вдруг разревётся под тобой – не пугайся. Гердар застывает на границе слабо освещённой спальни: вместо его стула столик с хрустальной чашей, полог закрыт. Хрустальная чаша – та самая, из показанного зеркалом времени, когда Кайрэн боролся со Смертью… Чар сильно толкает в спину, и когда проскочивший в комнату Гердар оборачивается, стена уже девственно гладкая. Девственно… Гердар оборачивается к постели. Заставляет себя сделать первый шаг. В голове – обрывки наставлений Чара. Гердар представляет спящего Кайрэна и идёт смелее, остатки этой смелости бросает на резкое отдёргивание полога. На синих простынях текут реки снежных волос, длинные ресницы Кайрэна вздрагивают, глаза открываются, вспыхивают отблесками ночника и изумления. Кайрэн приподнимается на своём красивом локте, каждая косточка которого изучена до мелочей. Бледные губы, которые в любой момент можно представить так ясно, словно они находятся перед глазами, приоткрываются: – Гердар… – произносит с ласковым удивлением. «Мой Гердар», – повторяет в голове его голос. Прекрасный и немного рассеянный со сна, Кайрэн смотрит снизу вверх – и ничего не делает. А ведь сейчас можно прикоснуться. После стольких часов бесплодного желания это сделать – можно. Можно поцеловать. Гердар вспыхивает от дерзкой мысли и робеет, но… Но… Потратив столько сил на его спасение, Кайрэн просто не может быть равнодушным. Сердце оглушает. Ладонь сжатой руки колет гранями флакон. «Пора показать этой девчонке-недотроге, что ты мужчина», – так отчётливо, словно Чар рядом. Оглянувшись, Гердар сильнее отводит приоткрытую половину полога и зацепляет витым серебристым шнуром с пушистой кистью. Под внимательным взглядом Кайрэна повторяет то же самое с другой половиной. И не знает, что делать. Стискивает кулаки, и флакон напоминает о себе остротой граней. «Сейчас или никогда», – понимает Гердар и, развязав пояс, скидывает халат. Глаза Кайрэна чуть расширяются, но он опускает взгляд на свою красивую кисть. Густые ресницы взволнованно трепещут, словно борются с желанием вновь подняться. Руки в посветлевших шрамах, похожих на морозные разводы, неуверенно касаются края постели. Бледные губы Кайрэна приоткрываются, точно просят о поцелуе. Переставив руки дальше, Гердар опирается коленом на постель и оказывается лицом к лицу с Кайрэном. Зеркальные глаза распахиваются, пугая тёмным дробным отражением головы. «Это я», – мелькает рассеянная мысль. Что там советовал Чар? Гердар наклоняется, застывает на долю секунды. Кайрэн не дышит. Сколько раз он поцеловал ужасный, гнойный полутруп, вытягивая яд смерти? Хочет ли целоваться после того кошмара? Холодные губы легко поддаются, язык пролетает между зубов – что дальше? – Кайрэн жадно подхватывает поцелуй, ведёт. Ослабшие руки Гердара подгибаются, и Кайрэн откидывается за спину, увлекая за собой. Липкий страх обтягивает тело сетью оцепенения. Страшно от зарывающихся в волосы, тянущих к себе рук, страшно, что Кайрэн попросит… попросит снова… Сердце бешено стучит от страха, прохладный язык властно проникает в рот, пугая ещё сильнее, в глазах темнеет… Не думать. Не думать! Перенеся тяжесть на одно колено, другим Гердар осторожно надавливает на сомкнутые ноги Кайрэна, и они послушно раздвигаются под простынёй. Между бёдер чуть спокойнее. Перехватив запястье Кайрэна, Гердар заводит руку ему за голову, опирается, разрывая поцелуй, и, выпустив флакон, туда же отправляет второе запястье. В тени от нависшего над ним тела Кайрэн такой беззащитный, чарующий. Вот бы остановить время… Он внизу. Часто, прерывисто дышит. Глаза чуть помутнели, от щёк расползается прозрачность, но Кайрэн, кажется, с ней борется: иногда кожа почти восстанавливает белизну. Странный, особенный румянец Снежного короля. Снежный король… неужели он позволит кому-то засунуть себе в зад член? Неужели Кайрэн хочет этого? Гердар мягко надавливает коленом ему между ног – сердце выпрыгивает из груди, прерывистое дыхание глушит и душит, – и, блаженно прикрыв глаза, Кайрэн запрокидывает голову, прозрачность отвоёвывает почти всё лицо, течёт по шее, обнажая дикую пульсацию вен. Как можно хотеть такого? В глазах снова темнеет. Гердар сглатывает. Его слуга на этом зарабатывал деньги, его самого привезли, потому что он в сравнении с богом сезона не более чем тот слуга в сравнении с ним самим. Зачем Кайрэну позволять кому-то делать с собой такое? Зачем? Это же так… Не думать! И чтобы не думать, Гердар наклоняется, позволяет затянуть себя в поцелуй. А ведь когда-то хотелось быть с Кайрэном, ведь раньше хотелось, снились такие яркие, такие страстные сны, и казалось естественным – лечь под него. Страх холодом проскальзывает по позвоночнику. Словно невидимый барьер, притупляющий чувства и желания, отделяет от Кайрэна. Кайрэн дрожит, лихорадочно и неловко выгибается навстречу, становясь всё более прозрачным, озаряет пространство под пологом ярким, пульсирующим голубоватым светом. С закрытыми глазами словно погружаешься в свет – веки не защищают от сияния, Гердар кончиками пальцев касается лица Кайрэна в тех местах, где обычно касался старый слепой граф, «читая» лица родных. И память по подсказке пальцев услужливо и ярко рисует все мимические изменения любимого лица: Кайрэн хмурится, когда поцелуй прерван, но улыбается, когда губы скользят по шее, прихватывая кожу. – Я вижу тебя, – шепчет ключице Гердар. Кайрэн хмурится, и напряжение натягивает на шее мышцу. – Так ясно представляю твоё недовольное лицо и влажный блеск приоткрытых губ. Брови чуть расслабляются. – Ты очень красивый. Его увеличившийся член, тыкаясь в живот, пугает до дрожи. – Ложь, – выдыхает Кайрэн. – Самый красивый, – и слеза соскальзывает, падает ему на подбородок, Гердар тянет время поцелуем, мягко прикусывает прохладную губу. Руки сжимают плечи, но до тошноты страшно, что они соскользнут вниз. Не думать. Гердар поочерёдно укладывает запястья Кайрэна над его головой. Ощупывает его запрокинутое лицо – смесь тревоги и страсти – изгиб шеи, скользит по груди. Наклоняется к губам. Кайрэн вновь ведёт в поцелуе, позволяя себя ласкать и плотнее прижимаясь к выставленному колену. В его движениях столько желания. Член упирается в живот – неподдельного желания. Неужели Кайрэн этого хочет? Медленно проведя по его бедру, Гердар осторожно надавливает между ягодиц, и ощутимая дрожь Кайрэна отдаётся приятной теплотой. Но ведь и слуга иногда получал удовольствие, и Чар говорил об удовольствии, почему так тревожно? Не думать. Нащупав флакон, Гердар откупоривает его зубами. Масло течёт по пальцам, капает, флакон выскальзывает в снежные волосы. С тревожным замиранием сердца Гердар отодвигается и проводит скользкой рукой между ягодиц, надавливает сильнее. Сильнее. Против ожидания, Кайрэн не только не возражает, но сам чуть подвигается навстречу. Вспоминая чертёж в анатомическом атласе, Гердар осторожно просовывает палец внутрь, пытается отыскать «штуку» под мягкий стон Кайрэна. Щёки заливает румянцем. Второй и третий палец вместе с новыми порциями масла погружаются в тесноту, Гердар двигает ими взад вперёд, а Кайрэн… Постанывает… Насаживается на пальцы… Дрожит от желания… Пальцы двигаются в нём, точно член, и Кайрэну нравится. Нравится. Он охает и постанывает. И он… он… тёплый. Внутри тёплый, влажный и тесный. И давно хотелось засунуть в тёплое, влажное и двигаться, получать то же удовольствие, что три года до переезда во дворец. Ощущения вдруг обостряются до предела, словно преграда, пелена какая спала – всё яркое, слепит через опущенные веки излучаемый Кайрэном свет, и – возбуждение – Гердар только теперь осознаёт, чувствует, что у него стоит. Отказываясь думать, он высвобождает пальцы и, чуть повозившись, с новой порцией масла погружается в вожделенное влажное, тесное тепло. На миг задохнувшись и выгнувшись, на пару мгновений замерев, Кайрэн обхватывает за шею и, весь дрожа, чувственно лепечет: – Давай же. Блаженный стон вырывается при каждом толчке, такая неприкрытая чувственность распаляет, торопит. Кайрэн вскрикивает и весь содрогается, сжимается, прохлада лижет живот, и теперь скользко налегать, гул в ушах нарастает. Кайрэн медленно расслаблялся. Еле сдерживаясь от резких движений, Гердар кончает в него, не веря, что это происходит на самом деле. Такого просто не может быть. Но ощущения слишком отчётливые, чтобы не верить. Самые смелые сны не заходили так далеко. Руки подгибаются от дикой усталости. Гердар позволяет себе лечь. Почему-то Кайрэн вовсе не против под ним лежать, не торопится высвободиться и отмыться. Гердар осторожно проводит пальцами по его лицу: спокойная расслабленность, только ресницы влажные. – Ты плачешь? – тревожно шепчет Гердар. Кайрэн усмехается: – Как ни странно, нет. Гердар перекатывается на бок, и Кайрэн утыкается в грудь, прижимается. «Ему хорошо. Ему было хорошо. Почему же мне было так страшно?» Почему? Рука Кайрэна скользит по боку и замирает на бедре. Глаза резко открываются: рядом знакомый до мелочей скелет, кожа постепенно наполняется белизной. Всколыхнувшаяся тревога тает в прохладе и расслабленности руки: это только нежность. Добрая ласка. Пальцы касаются лица Кайрэна, считывая выражение: спокойная усталость. Добрая ласка. Просто прикосновение, рука останется на месте, Кайрэн же не собирается больше… Не собирается… Не… Тысячи грубых прикосновений, вторжений, движений пронзают и сотрясают. Тело коченеет. Столько раз… натягивали, вжимались в последней конвульсии, отвратительно пульсируя, сопя, заливая горячим… столько раз пальцы тянули за волосы, и во рту оставался резкий, мерзкий солёный вкус… один, вдвоём, сразу втроём… Тошнота комом поднимается по горлу, Гердар зажимает рот. Столько раз… в этот рот текло чужое семя. Отвратительно, невыносимо. Холодные пальцы сжимают плечи, откуда-то издалека: – Гердар… Гердар… Всё трясётся, трясётся – это снова, снова кто-то… Темнеет перед глазами, дыхание срывается, солоно во рту – но это другая соль, холодные ногти вонзаются в кожу, болью разгоняя туман: это рыдания, всё дрожит от рыданий. Рыдает, подвывает – Гердар. Кайрэн стискивает в объятиях: – Тихо, тихо… всё хорошо, успокойся, Гердар, успокойся, я здесь, я рядом, всё хорошо… Он обнимает. Гладит по голове. Целует в лоб. После всего, что было, после всех тех других – он рядом. Лечил. Целовал. Позволил взять себя такому грязному, осквернённому человеку… Душат рыдания, слёзы текут нескончаемыми потоками, прохладные руки держат так крепко и нежно, разгоняют ненавистный жар воспоминаний. – Успокойся… успокойся, – просит Кайрэн. Он рядом. Больше никого нет. – Всё хорошо. Да, он рядом – всё хорошо. Трясёт, страшно трясёт. Впиваясь в снежные волосы, в прохладные плечи, притягивая к себе, Гердар всхлипывает: – Я хотел быть только с тобой. Только с тобой. Кайрэна передёргивает, голос строгий: – Ты был только со мной. – Я хотел быть только с тобой, как только тебя увидел. Ты должен знать: я хотел быть только с тобой, только тебе я мог бы позволить меня… я хотел быть только с тобой, поверь, только с тобой, ни с кем другим я бы никогда… – Ты и был только со мной, Гердар, – холодная рука гладит по плечу. – Ты не сердишься? Ты не заморозишь меня? – Нет, конечно, нет, – целует в лоб Кайрэн. Гердар молит сквозь всхлипы: – Скажи: мой Гердар. Сжавшись, как от удара, Кайрэн шепчет: – Мой Гердар. Я не сержусь. Вой разрывает грудь, хочется, чтобы Кайрэн был ближе, как можно ближе, и Гердар к нему жмётся, кричит в плечо: – Повтори! – Мой Гердар, я не сержусь, – шепчет Кайрэн, гладя по голове. – Мой Гердар. Ну зачем ты плачешь? Успокойся. Всё хорошо. Ты был только со мной, мой Гердар. Всё хорошо. Он рядом. Больше никого нет. И никогда не было. «Мой Гердар», – ради этих слов, сказанных по-настоящему, стоило… заболеть. Ночник тускл, и под пологом почти кромешная тьма, прорезанная белизной кожи и волос. Кайрэн прижат к груди прохладной спиной, он дышит ровно и размеренно, каждый вдох отдаётся в теле покоем. Гердар крепче обнимает его за талию рукой, утыкается в холодные, пахнущие морозом и розами волосы. Боится шевелиться: волосы под ними, одно неловкое движение может больно потянуть и разбудить Кайрэна. До дрожи страшно, что Кайрэн передумает. Он ведь может передумать. Лучше не задумываться. Гердар целует его плечо, скользит губами по гладкой, солоноватой коже, пахнущей удовольствием. – М-м, – нежно тянет Кайрэн и улыбается. Он улыбается. И откидывая голову, сильнее прижимается, уютнее устраивается в объятиях. Ему хорошо, значит, всё хорошо. Но так не хочется засыпать и упускать хоть секунду блаженства. Первая мысль при пробуждении: сон. Открывать глаза страшно. Ладонь скользит по простыне, надежда нащупать Кайрэна разрывает сердце, но рядом пусто. Пальцы натыкаются на холодное и влажное – отдёргивая руку, Гердар в ужасе открывает глаза. Белёсые пятна не вызывают сомнений в своей природе. Спальня Кайрэна, освещение, раздвинутый полог, столик с чашей – всё как вчера. Только Кайрэна нет. Халат аккуратно сложен в изножье. Были вместе, всё же были вместе. От воспоминаний о пояснениях Чара лицо обдаёт жаром. Невозможно поверить, что вот так спокойно обсуждал, как провести ночь с Кайрэном, что позволял себе небрежно говорить о таких интимных вещах. «Пора показать этой девчонке-недотроге, что ты мужчина… что бы ты ни делал, это будет для него незабываемо… Смажь хорошо и понежнее… В прозрачном, наверное, искать проще…» Гердар хватается за голову: кошмар, как можно было обсуждать всё это? Как можно было ответить: «Буду стараться». Жар обжигает и лицо, и уши, захватывает шею и истерично колотящееся сердце. Всё должно было быть естественно и непринуждённо, когда Кайрэн захочет сам – тем более в первый раз. Должно было быть только между ними, а не по распоряжению Чара. А если Чар наблюдал? Стыд пожирает пламенем: у-жа-с. Воспоминания обрушиваются каскадом ярких картинок и ощущений: поцелуи, прикосновения, как властно заводил руки Кайрэна за голову, как ласкал его пальцами, как… как… как впервые в него вошёл. И его стоны и вздохи, дрожь, исступлённые толчки навстречу. Неужели Кайрэн так себя вёл? Наверняка это только сон, иллюзия, обман памяти. И всё же… пятна семени и масла на простынях. Гердар запускает руку под простыню, к паху: член маслянистый, на волосах вокруг него засохшее семя. Тело пронзает холодком: было. Пришёл к Кайрэну, раздвинул ему ноги и взял под страстные стоны. Кайрэн ещё поторопил: «Давай же». Разве это возможно? Взгляд утопает в синем бархате полога, по которому так и пляшут развратные образы. Это называется чувственность – то, как ярко и страстно откликался на ласки Кайрэн. Но Гердар не знал, что она может принимать такую форму. Да, Кайрэна сжигают желания. И может быть в этой самой постели он много раз себя ласкал, представляя что-то подобное… пока фантазия не стала реальностью. А ведь Чар ни толики сомнения не выразил в согласии Кайрэна… Гердар утыкается в простыню, и шёлк чуть охлаждает пылающее лицо. А если Кайрэн узнает о разговоре с Чаром? Или они это обсуждали? Мог ли Чар действовать по просьбе Кайрэна? Столько мыслей, сомнений, переживаний, когда надо радоваться… Решительно поднявшись, Гердар надевает халат и, вспомнив о любви Кайрэна к чистоте, подавляет страстное и тревожное желание скорее встретиться, идёт в ванну. Вода чистая – в ней только мыльная пена. Прежняя одежда ещё немного велика, но носить можно, Гердар крепче затягивает пояс и, робея, просит стену о пропуске к Кайрэну. Ступени ныряют в глубину. Уголки губ судорожно дёргаются то вверх, то вниз, сердце так страшно стучит: следы страсти смыты, она может оказаться просто похотливым сном: когда-нибудь они должны были начаться. Уверенность с каждым шагом тает. Голубоватый свет впереди пугает неотвратимостью. Нет, можно развернуться и уйти. Спрятаться. Жить, бесконечно прокручивая в голове это маленькое, сладострастное чудо, защитить его от жестокой реальности, спасти поселившиеся в груди свет и тепло. Сбежать, и счастье всегда будет рядом – в мыслях, воспоминаниях, снах. Это ведь так просто – развернуться, уйти и вечно верить, что ночь вместе была, и Кайрэн любит. Любит так сильно, что прощает всё. Гердар останавливается в трёх ступенях от выхода. Уйти и всегда жить воспоминанием о счастье – это так прекрасно: никто не причинит боли, не отнимет радость, и ноги всегда будут твёрдо стаять на земле, пока есть уверенность, что в любой миг можно закрыть глаза и оказаться в объятиях любящего Кайрэна. Если Кайрэн прогонит, чудесное воспоминание погибнет безвозвратно, но если сбежать самому… А если не прогонит? Дрожь охватывает тело. Там, впереди, по полу разметался белый шёлк накидки в разводах серебра. Кайрэн… «Уходи!» – испуганно кричит сердце, но, стиснув зубы, Гердар спускается на три ступени. Кайрэн стоит на коленях перед заключённой в узкую чёрную раму улочкой. Там идёт смеющийся Гердар в совершенно незнакомой одежде: синие штаны странного покроя, простая, но какая-то не такая рубаха, сумка висит через плечо. Он так чисто, заразительно смеётся, что губы невольно складываются в улыбку. Рядом – юноша. Немного ниже, черноволосый, с красивым лицом и большими выразительными глазами глубокого синего цвета. Тоже смеётся, но сдержанно, и бросает на Гердара робкие влюблённые взгляды, краснея от малейшего прикосновения руки. Жёлтый дом. Гердар взбегает по лестнице. Мансарда разгорожена на комнатушки. Гердар приветствует низенькую старушку с синими глазами и вместе с черноволосым юношей с руками прекрасной точёной формы скрывается в закутке. Там кровать под скошенным потолком, рядом с окном деревянный ящик с ухоженным, но чахлым кустом красных роз. Гердар нюхает маленькую болезненную розу и что-то говорит напряжённо застывшему на краю кровати другу. Смеётся под благоговейным взглядом, сбрасывает сумку на пол и ныряет из окна в соседнее окно, через несколько мгновений заскакивает назад и бросает в прекрасные руки яркую книгу с дирижаблем на обложке. Улыбается. Что-то говорит, говорит. В синих глазах – восторг и обожание. Если бы юноша был старше, кожа белой, волосы длинными снежными, а глаза точно собраны из осколков зеркала – он был бы вылитый Кайрэн. Сердце застывает. Гердар плюхается на подоконник и продолжает говорить. Прекрасные руки Снежного короля Кайрэна поднимаются и гладят его улыбающееся лицо. Ласкают. Приподнявшись, Кайрэн приникает к смеющемуся рту, точно надеясь на поцелуй. Целует и что-то бормочет, гладит руками плоское, но такое живое движущееся изображение. Что-то говорит… говорит. Гладит это лицо. «Просто похож, – молнией ударяет мысль. – Я на него похож, как отражение». Ноги подгибаются. Гердар заставляет себя сделать шаг назад, стопа соскальзывает со ступени и громко шлёпает об пол. Кайрэн оборачивается: слёзные разводы блестят на бледных щеках, глаза… полны боли, эта боль льётся по лицу и опечатывается на накидке тёмными влажными пятнами. За его спиной смеётся Гердар. Весёлый, жизнерадостный юноша. Такой удивительно живой… С трудом удаётся развернуться и пойти вверх. Ноги наливаются тяжестью, но надо идти. Надо продолжать тренировки. Похож – ничего страшного. Всякое бывает. «Просто похож», – Гердар приваливается к стене и переводит дыхание, давит в груди слёзы: надо быть сильным. Надо бороться. Стискивая зубы, вонзаясь ногтями в ладони, Гердар идёт дальше. «Это только воспоминания». Он упрямо идёт вверх. «Только прошлое. Того человека давно нет. Есть я». Надо стать сильнее. Надо… стать таким… тем, с кем Кайрэну не придётся смотреть в то зеркало. С кем в то зеркало смотреть не захочется. Тот человек был весёлым – надо стать весёлым. И сильным. И ловким. И умным. Таким, чтобы Кайрэну возвращаться в прошлое не хотелось. Из ванной Гердар прямиком идёт в тренировочную залу. Сначала потренироваться, потом почитать. Надо заниматься усерднее: каким бы ни был тот человек, со временем его можно во всём превзойти. Ледяной воин послушен: он повышает и повышает нагрузку, вынуждая двигаться быстрее, а сердце гнать кровь на пределе сил. Да, только работая на пределе можно превзойти себя и того-из-зеркала. Ледяной клинок рассекает щёку – пустяки. Руки дрожат – пустяки. Меч выпадает из обессилевших пальцев. Ничего. Отдышаться, взять и продолжить тренировку. Ледяной воин не остановит – он послушный инструмент и ловкий фехтовальщик, с ним можно достичь мастерства. Меч выпадает от удара – пустяки. Пальцы едва сжимаются на рукояти – но их надо сжать. Просто необходимо. Пот застилает глаза, утерев его, Гердар заставляет себя поднять меч. В руках совсем нет сил – как такими слабыми руками удержать Снежного короля? Скрипя зубами, Гердар поднимает меч. Лезвие дрожит, трясётся и громко ударяется остриём в пол. Ледяной воин стоит неподвижно. Сердце болит. – Нападай, – умоляет Гердар. Но собранные в человеческую фигуру осколки не слушаются. Гердар утирает глаза рукавом: – Нападай, – дрожит голос. Ледяной воин стоит на месте. Внутри всё дрожит. Лицо Гердара перекашивает, и он скулит: – Ну нападай же. Напади на меня. Давай. Ударь мечом. Ну по-жа-луй-ста. Всхлипнув, Гердар отпускает меч. Звон падения смешивается с криком Кайрэна: – Ты! Чар страшно орёт: – Не смей ему это говорить! Не смей! Очень медленно Гердар поворачивается: Кайрэн стоит на фоне чёрного проёма, по щекам текут слёзы. – Не смей! – рычит Чар и повисает на плечах, зажимает рот мохнатой лапой. – Гердар, уйди! У Кайрэна страшные дикие глаза, потоки слёз не смягчают их убийственного выражения. Этого Кайрэна легко представить возвышающимся над множеством убитых им людей. – Уйди! – шипит Чар и опускает взгляд на макушку Кайрэна. – Кайрэн, не делай этого, ты потом пожалеешь. Уймись! Неумолимый Кайрэн проводит перед собой рукой, и Чара отрывает от него, зашвыривает в черноту за спиной, тут же обращающуюся в мозаичное изображение гобелена со сценой охоты из столовой королевского замка. – Ты – жалкое недоразумение, – резко произносит Кайрэн. В груди, в сердце точно что-то разламывается. Нет сил возразить, уйти, защититься, моргнуть: Гердар просто смотрит на бледные губы, целовавшие до боли знакомое лицо в зеркале мировой памяти. – Я всегда любил. Люблю. И буду любить только его. Каждое слово – удар, расширяющий разлом в груди. – Он был моим другом. Он пошёл за мной во дворец Зимы. И погиб. Частично. Его… тело много лет лежало во льдах. Я с помощью остальных сезонов смог создать его подобие. Ребёнка, который должен был вырасти похожим на него как две капли воды. Разлом раскалывает грудь от сердца в стороны, под рёбра. – Я дал этому ребёнку имя Гердар. Его имя. Его звали и зовут Гердар. На миг удаётся прикрыть глаза. Дышать тяжело и больно. Кажется, грудь правда раскалывается. – Я отдал ребёнка на воспитание в королевскую семью, в городе на месте моего родного города. Гердар не во дворце Кайрэна, а снова в королевском замке, и брат опять играет. Комната дрожит вместе с Гердаром от резких движений. Вдруг женский испуганный возглас: – Ах ты поганец! Брата сдирают, освобождают от его давления под крик: – Он же твой брат, что ты творишь?! – Не брат он мне! – визжит брат, и его нога больно ударяет в бедро, опрокидывая на пол. – Не брат! Я сам слышал, отец говорил, он приёмыш! Гердар смотрит через плечо: большая и сильная, побагровевшая от злости Жана, их кормилица, трясёт извивающегося брата за ухо: – Да как ты мог такое делать, мерзавец? – Отпусти, – рычит брат. – Отпусти, сучка! И получает сильный подзатыльник. – Сейчас отведу тебя к отцу, – она поворачивается к Гердару. – Вставай и накинь чего-нибудь. Через тёмные коридоры Жана тащит брыкающегося и сыплющего ругательствами брата. Закутанный в колючее покрывало Гердар идёт следом. По щекам текут и текут слёзы. Потом кабинет короля. Отец недоволен, что его оторвали от учётных книг. Снова багровея и запинаясь, Жана рассказывает об игре, сопровождая это обидными словами. Бледнея, король выгоняет её вон. Слёзы текут сильнее, брат бубнит «всё равно он мне не брат». Король ударяет большим кулаком по столешнице и орёт на брата: – Ты идиот! Он принадлежит Снежному королю, ты хочешь, чтобы нас всех заморозили насмерть из-за твоих глупостей? Брат испуганно вздрагивает и падает на колени: – Я больше не буду папа, клянусь, я больше его не трону. – Если он узнает, – короля трясёт. – Если Снежный король узнает, нам всем конец, ты понимаешь? Понимаешь это, идиот? – Я не знал, – хнычет брат. – Кто тебя надоумил? Кто тебе посоветовал заняться такими глупостями? – гневно машет руками король. – Захотелось, – всхлипывает брат. Обида колет в груди: что-то плохое, они делали что-то плохое. – Захотелось, – передразнивает король. – Думать надо, прежде чем совать! – Но я же не знал! – заламывает руки брат и смотрит жалобно исподлобья. – Я больше не буду, честно. – Ещё бы ты продолжал! – взвизгивает король, мигом оказывается рядом и тащит за ухо, швыряет на стол. – Спускай штаны. Брат хнычет, но исполняет. Схватив из стола розги, король долго порет, приговаривая: «не смей!», а брат вторит: «не буду!». Становится страшно. Ягодицы красные, но только исхлестав до крови, король успокаивается и отправляет тихо подвывающего брата вон. И тогда смотрит. Внутри всё сжимается от страшного взгляда. Накажет. Накажет как брата за эту запретную игру. Слёзы затуманивают всё, и Гердар начинает реветь: – Я ему говорил, я его просил так не играть. – Молчи! – рявкает король, дёргая за ухо. – Заткнись, щенок! Ничего не было, слышишь?! Ничего не было! Хныкая от боли и обиды, Гердар лепечет: – Но… – Не было! – Ухо отрывается от боли, а король трясёт и трясёт: – Запомни: ничего не было. Если скажешь, что было, Снежный король тебя заморозит насмерть! Он очень рассердится на тебя и убьёт, ты понял? – Д-да, – задыхается от боли Гердар. Король отпускает ухо, и дышать легче, хотя ухо страшно болит. – Так… ничего не было, – он смотрит брезгливо. – И прекрати реветь! Гердар вздрагивает, но слёзы не остановить. – Будешь реветь – Снежный король тебя накажет! Сердце уходит в пятки. – Ты должен улыбаться, ясно тебе? Ты, мелкий сучёнок, должен улыбаться! Всегда! Ты тут счастлив! «Счастлив?.. А что это?» – Но… – Никаких «но», – рычит король. – Ты счастлив в нашей семье. Ты должен улыбаться! Послезавтра приезжает Снежный король, и если ты не будешь улыбаться и не скажешь, что тебе здесь хорошо, Снежный король тебя превратит в ледяную статую! Покрывало колет, брат делал что-то неправильное, слёзы не унять, и король смотрит так страшно. – Ты должен улыбаться. Запомни это, – твердит король. – Что бы ни случилось, ты должен улыбаться. Гердар всхлипывает, внутри всё обрывается от страха, но хватает сил спросить: – И тогда брат больше не будет играть со мной в ту игру? Губы короля брезгливо кривятся: – Будешь улыбаться – всё будет хорошо, будешь реветь и жаловаться – я разрешу брату играть с тобой, сколько захочет. И остальным братьям тоже. Любому разрешу, кто захочет с тобой поиграть, – голос короля пугающе меняется, и взгляд тяжелеет, пальцы поднимают за подбородок: – а желающих будет много, ты же у нас хорошенький мальчик с такими красивыми губами. От ужаса перехватывает дыхание, сердце пропускает удар, и что-то горячее течёт по ногам и покрывалу. Заметив лужу, король кривится и зовёт Жану, перед выходом строго требует: – Ну, покажи, как ты улыбаешься. Ужас сковывает, и губы не хотят слушаться, но страшное обещание придаёт сил и удаётся улыбнуться. – Молодец, – кивает король. – Теперь всё будет хорошо. Жана отводит в свою коморку и, моя в чане, почему-то плачет, ругает брата и мрачно добавляет: «весь в отца». Потом укладывает спать и гладит по волосам. Так хорошо засыпать, зная, что игры закончились. Наутро всё вокруг плывёт от жара. В бреду приходит прекрасный Снежный король. Он не выглядит страшным, и его ледяная рука так приятно лежит на лбу, пока король-не-отец рассказывает о глупой прогулке с мокрыми волосами, закончившейся тяжёлой простудой. Не хочется, чтобы приятно холодившая рука исчезала. Гердар честно улыбается. Пообещав прислать настойку Весенней королевы, Снежный король уходит. Болезнь истирает из памяти игры и угрозы короля, но привычка улыбаться остаётся. Гердар вздрагивает от слов Кайрэна: – Чтобы ему дали приличное образование, научили манерам, сделали из него человека, сделали его… – Кайрэн тяжело дышит. – Чтобы он был похож на моего Гердара: такого же независимого, сильного, весёлого. Но ничего не вышло. Боль копится в груди. – Ты не получился. Гердар медленно поднимает взгляд на Кайрэна: лицо злое, в глазах – чистая ненависть, и слёзинки редко соскальзывают по щекам. «Не плачь». – Ты – неудача. Ошибка. Недоразумение. Ты… ты… – Кайрэн набирает в грудь воздуха. От этого удара не защититься. – Ты просто ничтожество! – кулаки Кайрэна стиснуты до дрожи, губы перекосило, и лицо такое страшное в гневе. – Ничтожество! В сравнении с настоящим Гердаром ты… Ты… жалкое подобие. Мой Гердар никогда бы так с собой поступить не позволил! На миг в глазах темнеет, но боль в груди не даёт потеряться, исчезнуть, убежать от разговора. Бледные губы презрительно кривятся, зубы напоминают о страшном оскале черепа: – Столько труда и всё напрасно! Ты его заменить не можешь! Никогда! «Я буду стараться», – ноги подгибаются, но удаётся стоять. – Потому что он был настоящим, а ты жалкая подделка! Ты не такой! – топает ногой Кайрэн. – Не такой! Не такой! Менять моего Гердара на тебя я не хочу! Боль сердца отдаётся в спине: разлом достиг позвоночника. – Ты Гердара заменить не можешь! – Кайрэн бессильно взмахивает кулаками, зажмуривается и сотрясает дворец криком: – Я этого не хочу! Слёзы текут по красивому, но ужасающему в гневе лицу. Разлом раскалывает тело на тысячи кусков, дышать трудно, во рту всё пересохло. С трудом удаётся заговорить, но язык заплетается, слова произносятся ужасно медленно: – Жить так… больно… – Гердар облизывает пересохшие губы. – Если я тебе не нужен, зачем ты меня создал? Молча Кайрэн отводит взгляд. Кулаки по-прежнему сжаты. – Зачем? – шепчет Гердар, хочется подойти, заглянуть в глаза, но сил хватает только на тихую мольбу: – Ну скажи, ну пожалуйста… скажи, зачем всё это было? – Слёзы серой пеленой застилают белое бесчувственное лицо. – За что? Страшный ответ падает глыбой льда: – Не знаю. Удаётся кивнуть. Развернуться. Дышать тяжело, боль какая-то странная, непривычная, слишком сильная. Надо прилечь. Ослеплённый дрожащей пеленой и этой то тупой, то резкой, разламывающей грудь и сердце болью, Гердар бредёт наугад. Натыкается на стену, послушно образующую проём, идёт, идёт куда-то во тьме. Тяжело. Очень тяжело. Надо посидеть немного, отдохнуть, дать боли утихнуть. «Зачем?» Просто потому, что ноги больше не двигаются. Плечо утыкается в стену, почти неощутимые ноги подламываются, и стена так приятно холодит спину, так хорошо сидеть в прохладе, а боль… кажется, она продлится недолго… По мозаичным облакам разливается красный, как кровь, свет, пожирает кубик за кубиком. В ладони безвольно лежит холодная рука. Дышать легко, пока не вспоминается разговор. Сердцу так трудно гнать стынущую в жилах кровь. Гердар медленно поворачивает голову: Кайрэн-скелет рядом, света в венах нет, кости поблекли, между рёбер слабое мерцание. Опять зачем-то велась война со Смертью. Зачем? Чтобы причинить ещё больше боли? Выпустив холодную руку, Гердар садится. Он одет в ту же одежду и в целом чувствует себя хорошо, если не считать желания разбить голову о стену. Столько лжи, кругом одна ложь, во всём. И любящей мамы никогда не было. Никто никогда не любил. Каким он всё это время был дураком, носился с розой, воображал чего-то… Гердар закрывает лицо. И как всё глупо; губы невольно кривятся в грустной усмешке. Ну, что припас Снежный король для следующей пытки? Не просто же так он вытягивал с того света. Внутри пусто и холодно. Нет, в груди – кусок льда, мешающий дышать. Посидев немного, Гердар встаёт и обходит спальню. Волосы неподвижного Кайрэна мерцают красными – точно как снег на закате. Гердар смотрит в окно на заходящее солнце, красящее долину у ворот в кроваво-золотые цвета. Чувств нет. Желаний нет. Ничего нет. Пустота. Наверное, умер: так равнодушен может быть только мертвец. С другой стороны, прежде оцепенение Кайрэна сводило бы с ума: метался бы вокруг, целовал руки, умолял открыть глаза, хотя при прозрачных веках Кайрэн должен видеть всё с закрытыми глазами. Хорошо ничего не чувствовать. Очень хорошо. По спальне Гердар бродит и бродит. Неведомый мозаичный город и облака на потолке, постель, блеклый скелет и шёлк его накидки залиты алым светом умирающего солнца, тень под ногами мечется, точно живая. Глыба льда в груди душит, въедается в нервы, хочется глубоко вздохнуть, но, сколько ни пытайся, как глубоко ни дыши – то же ощущение нехватки воздуха – хоть на стену лезь. Судорожно хватается Гердар за горло, но шея ничем не перехвачена, рёбра ничем не перехвачены, дыхание должно быть лёгким и свободным. Может, здесь просто душно? Бросившись к окну, Гердар хватается за ручку и замирает под ошалелым взглядом блеклого отражения. «Всего лишь блеклое подобие, жалкое подделка под его Гердара». Глыба в груди разрастается. «Его Гердар…» Пошатнувшись, Гердар прикрывает глаза: ну конечно, как же раньше не догадался – Чар. И идёт навстречу настоящему Гердару. Стена покорно расступается, ступени тянут вниз, вниз, через кромешный мрак под странное биение сердца и оцепенение чувств к голубоватому свету, источаемому ледяными стенами цилиндрической залы. На гладком полу веером мерцают тысячи осколков, и из круга зеркал в глаза бросается матовая чернота. Зеркало мировой памяти теперь чёрный матовый прямоугольник с вырванным и разбросанным серебрящимся нутром. Прошлое разбито. Из-за зеркал раздаётся знакомый голос: – Кайрэн решил оставить прошлое в прошлом, – подбоченившийся Чар выступает из-за мутного зеркала в потемневшей серебряной раме и устало смотрит на осколки. – Таким вот радикальным способом. Кайрэн та ещё истеричка: сначала натворит дел, потом всё разрушит, а после ложится умирать от горя. Тут нужно ангельское терпение. Тебе будет тяжело. Глыба душит и душит, взгляд не отвести от мохнатой морды. Облизнув губы, Гердар произносит: – Ты – Гердар. Усталые глаза древнего старика смотрят прямо в душу: – Да. Гердар отводит взгляд: – А я – твоё неудавшееся подобие. Настоящий Гердар говорит с печальной дружелюбностью: – Ты моё подобие только внешне, и в этом ты подобие идеальное… Его слова задевают что-то в глубине застывшей души. – Всё остальное, – настоящий Гердар вздыхает, – у тебя своё: и душа, и характер, и судьба. Хотя бы ты это пойми. Я устал объяснять, что каждый человек уникален, и в этом его прелесть. Кивнув, Гердар разворачивается, не представляя, куда и зачем теперь идти. – И ты не хочешь ничего спросить? – изумляется настоящий Гердар. – Ну там… как так получилось? Что-нибудь о прошлой жизни? Какие-нибудь советы? Плечи пожимаются как-то сами: – Нет. Лапы хрустят по осколкам, настоящий Гердар хватает за руку и разворачивает к себе, хмуро вглядывается в лицо снизу вверх: – И тебе не интересно, кто нашёл тебя? Как Кайрэн повёл себя? Почему ты до сих пор жив? «Интересно ли всё это?» Внутри – только глыба льда. – Нет. – Послушай, – настоящий Гердар крепко стискивает ладони. – Послушай, Кайрэн почти сразу одумался, пошёл за тобой. Он очень испугался. Правда, он очень испугался за тебя. За тебя, слышишь ты? Кайрэн испугался за-те-бя. За тебя. Настоящий Гердар трясёт за руки. – И? – И? – шерсть над бесцветными глазами приподнимается. – Этот идиот за тебя переживает, тебя это не радует? Никаких чувств. – Нет. Руки выпадают из мохнатых лап и безвольно повисают вдоль тела. – Я понимаю, – тихо произносит настоящий Гердар и после паузы продолжает: – Кайрэн сделал тебе очень больно. В этом есть и моя вина: я позволил ему создать тебя ради возможности освободиться. Но ты небезразличен Кайрэну и никогда не был: он отдал тебя в королевскую семью из благих побуждений, он хотел дать тебе настоящую семью, настоящую жизнь, а не воспитание в клетке. Это он попросил говорить, что роза осталась от твоей матери, чтобы у тебя было приятное о ней напоминание. Какое жестокое напоминание о глупых фантазиях: – У меня не было матери. – Но она жила в твоём воображении, и розу согревала нежность Кайрэна. Это было тепло, предназначенное только тебе: никто другой его не чувствовал, ведь правда? Да, все считали тепло розы выдумкой: – И? Настоящий Гердар вновь берёт за руки, сжимает до боли и смотрит так пронзительно бесцветными глазами: – Пожалуйста, прости Кайрэна, он глупый взбалмошный ребёнок и всегда таким был. Он сначала делает, потом думает, меньше всего думает о чувствах других, и… Он не стал бы спасать тебя только ради моей внешности. Собственно, повода спасать тебя у Кайрэна не было: твоя смерть вынудила бы меня остаться. Но Кайрэн спасал. Он о тебе беспокоился, дежурил у твоей постели. Как же тяжело слушать и дышать с глыбой льда в груди: – Зачем ты мне всё это говоришь? Давление мохнатых пальцев ослабевает: – Чтобы ты остался рядом с Кайрэном. «Вот как…» Уголок губы вздрагивает, но вверх так и не устремляется: – Мне некуда идти. Отпуская руки, настоящий Гердар качает головой: – Цени себя таким, какой ты есть, а не через отношение к тебе всяких… идиотов. Пойми, единственное, чего у нас не отнять – это мы сами, поэтому мы себе самая верная мерка, критерий и точка отсчёта координат. Легко говорить, когда ты настоящий. – Я просто неудачная попытка воссоздать тебя. Настоящий Гердар всплескивает руками: – Нет! И никогда не думай о себе так: у тебя только моя внешность, ну ещё имя, но в остальном ты – это ты. «Я это я… Разве?» – Пойми, – вновь хватает за руки настоящий Гердар, – независимо от способа твоего появления, ты живой человек со своими мыслями, чувствами, устремлениями. Почувствуй их, пойми, чего ты хочешь, что ты испытываешь. Перестань прятаться и посмотри на себя: ты живой, настоящий, ты вырос, как любой другой человек, ты взаимодействовал с другими людьми, учился. У тебя своя жизнь. Ну что ты цепляешься за сходство? Считай меня отцом: дети часто похожи на родителей, но это не делает детей только неудавшимися подобиями. То, что дети отличаются от родителей – естественно, и только идиот вроде Кайрэна мог надеяться на полное сходство. Он говорит, смотрит в глаза, сжимает руки, но слушать и верить не хочется… Страшно. – Да и не нужно Кайрэну полное сходство: в таком случае ему бы пришлось вновь сохнуть от безответной любви и реветь, пока я провожу время на свиданиях, – улыбается настоящий Гердар. – Ну, взбодрись. Ты же завалил в койку эту старую деву, а никому зайти дальше поцелуев не удалось. «Никому?» – «Этого я тоже не говорил», – похоже передразнивает Кайрэна настоящий Гердар и ехидно усмехается: – Строил тут из себя загадочного и опытного, а сам возле зеркала сидел у тебя учился, подойти к тебе боялся. «Боялся? Кайрэн?» – Ты меня обманываешь. Настоящий Гердар вмиг серьёзнеет: – Говорю чистую правду. Жаль, зеркало памяти разбито, показал бы, как наша девочка трепетала и заламывала руки перед встречами с тобой: ах, как я выгляжу? Что мне говорить? Я не знаю, как себя вести в таких случаях… Это «наша» отдаётся во всём теле едва ощутимой дрожью. Настоящий Гердар смотрит снизу вверх грустными тролльими глазами: – Этот дурак влюбился. В груди так холодно и тесно. Вот бы убежать. Но настоящий Гердар крепко держит за руки: – Пусть до сих пор Кайрэн отказывается называть вещи своими именами, пусть он скорее отрубит себе руку, чем захочет признать эту любовь, пусть он сходит с ума от одной мысли о разлуке со мной, но Кайрэн тебя любит. Последние слова, несмотря на отупляющий холод внутри, режут по нервам и сердцу. – Не говори этого. Нельзя любить и… и… – Гердар зажмуривается, и слеза срывается с ресниц. Настоящий Гердар сильно встряхивает: – Послушай, единственный сознательный грех Кайрэна перед тобой, сознательное желание причинить боль не в отместку за, пусть и невольно, причинённую боль – тот истерический рассказ о твоём происхождении. Я попросил меня освободить, вот Кайрэн и захотел показать, что ничуть тебя не любит, а, значит, мне рано его покидать. Как хорошо, что внутри лёд, иначе было бы невыносимо это слушать. – Глупо отрицать любовь Кайрэна ко мне. Эта любовь – первая в его жизни, укреплена чувством вины за мою преждевременную гибель и многолетней привычкой быть вместе. Наивно ожидать лёгкого расставания со всем этим. Нет, это всё вырывается с мясом и кровью. Больно Кайрэну, пойми, чудовищно больно выбирать между мной и тобой. Это же страшный выбор, ты понимаешь? Дышать всё тяжелее, невидимая рука сжимает сердце. – Быть с тобой для Кайрэна значит позволить мне умереть. Он боится. Он пытался доказать мне своё безразличие, но самый верный способ это показать – позволить тебе умереть, а Кайрэн не позволил. Это ведь было так легко – ничего не делать, а он все сезоны поднял ради твоего спасения. Надо удержать глыбу льда внутри: только она поможет выслушать спокойно, только она поможет устоять и не скатиться вновь в этот ломающий, страшный вихрь лжи. Настоящий Гердар чеканит каждое слово, вбивает в спасительную глыбу льда: – Кайрэн любит тебя. «Нет». Отрицательно мотая головой, Гердар пятится: – Не хочу этого слышать. Не верю. Мохнатая морда чуть вытягивается: – Даже не знаю, как тебя убедить: жизнь Кайрэн тебе спасал. Заметь, спасти тебя было очень тяжело. Невинности себя лишить дал. Хочешь личного признания? Боюсь, это невозможно, пока Кайрэн лелеет надежду меня оставить. Неужели он не понимает, как тяжело это слушать, как страшно верить и разочаровываться, как страшно разбиваются мечты? Тяжело сглотнув, Гердар молит: – Замолчи. Но настоящий Гердар смотрит за плечо: – А вот и наша красавица-истеричка пожаловала. Оглядываться невыносимо страшно, словно там – кошмарное чудовище. – Не называй меня так, пожалуйста, – раздаётся за спиной слабый голос Кайрэна. Слабый и безжизненный. Настоящий Гердар сердито предлагает: – Веди себя иначе – перестану. И, схватив за локоть, резко разворачивает: снежно мерцая растрёпанными волосами, Кайрэн стоит у стены – белый, истощённый, виноватый. Взор опущен, по щекам скатываются слёзы и темнят шёлк накидки. Кайрэн правда похож на девочку, не столько внешностью – фигура у него вполне мужская – сколько выражением лица: смесь невинности, мольбы о пощаде, признания своей вины и слабости. «Не плачь», – единственное, о чём хочется его просить. Глыба льда поддаётся. Можно сколько угодно за неё цепляться, но она тает от вида этих длинных ресниц, скрывающих выражение больших красивых глаз, этих бледных губ, приникавших спасительным поцелуем, от вида слёз. И ноги сами делают первый шаг к нему. Сильнее заливаясь слезами, Кайрэн пятится. – Это у него такой оригинальный способ просить прощения, – врывается ехидное замечание настоящего Гердара. – Распластаться, как камбала, и устраивать вселенский потоп. Гердар идёт к Кайрэну. Тот, ниже опуская голову, натыкается на стену, вжимается – и навзничь падает в открывшийся проход. Помня, как это больно, Гердар бежит на помощь. – Чем сильнее обидел, тем сильнее ревёт, чтобы его пожалели. Среди разметавшегося шёлка и волос Кайрэн утыкается лицом в ступени, плечи сильно трясутся. Всхлипы такие жалобные. – А когда его жалеют… Упав на колени, Гердар тянет Кайрэна к груди, обнимает, и настоящий Гердар мрачно завершает: – Он считает, что его простили… Мог бы, кстати, поломаться немного, чтобы он лучше прочувствовал вину. Кайрэн так сжался, что кажется маленьким, рубашка на груди всё больше намокает, плечи под руками ходят ходуном от едва слышных рыданий. Не выдержав, лёд внутри тает, и дышать снова легко, и так хорошо, радостно: можно утешать Кайрэна, когда ему это нужно, можно стискивать его в объятиях, покрывать поцелуями мокрое, солёное от слёз лицо и запутываться пальцами в снежных волосах. И Кайрэн рядом, вцепляется так, словно боится отпустить, прижимается, дрожит. Нет, он не может быть один, настоящий или поддельный, но ему нужен Гердар. Ему нужен… «Я ему нужен». Гердар целует закрытые глаза и трепещущие мокрые ресницы, красивые брови, безвольные губы, крепко прижимает Кайрэна, чувствует на шее бешеный стук его сердца. Холодные пальцы мнут на спине рубашку. Настоящий Гердар громко вздыхает: – Слушай, Гердар, давай ты у нас будешь Снежным королём, а Кайрэн – твоей Снежной королевой. Купи ему платье в рюшечках, и тогда всё будет выглядеть естественно. Ну как можно шутить, когда Кайрэну так плохо? Уткнувшись в шею, он дрожит. Руки путаются в его роскошных волосах, успокаивающе скользят по напряжённой спине. – Кстати говоря, привыкай, – продолжает увещевать настоящий Гердар, – такое нытьё у него основной способ решения, а, точнее, избегания, проблем. Ну, то, что Кайрэн нытик, ты уже понял. И он страшный лентяй. Тебе придется пинками поднимать его на исполнение обязанностей сезона. Он будет лежать и канючить, что сил нет, желания нет, и всё не так. Весенняя и Осенняя королевы вечно им недовольны: он опаздывает и сматывается раньше срока, а извиняться придётся тебе. Содрогнувшись, Кайрэн отталкивается от груди и с ужасом смотрит на прислонившегося к притолоке настоящего Гердара. – Отпусти меня, – мягко говорит настоящий Гердар. – Теперь ты можешь, я это чувствую. И ты чувствуешь: связь, державшая меня все эти годы, слабеет. Блестящие слёзы текут по красивому лицу. – Мне… страшно. Холодные пальцы Кайрэна впиваются в руки Гердара. Настоящий Гердар нежно улыбается: – Не бойся, ты не останешься один. Робкий взгляд зеркальных глаз обжигает сердце грустью и нежностью, и Кайрэн припадает к груди, вжимается, точно надеется спрятаться внутри. Гердар крепко обнимает его за плечи и целует в мерцающую макушку: – Я буду рядом. Кайрэн ревёт в голос, и настоящий Гердар, недовольно закатив глаза, качает головой, но для Гердара, пусть он тысячу раз неудачное, жалкое подобие, эти слёзы верный знак обнять покрепче и оставаться рядом, пока они не закончатся – и оставаться рядом, чтобы не появились вновь. Да разве можно быть равнодушным, когда за тебя цепляются, как за плот во время потопа? Настоящий Гердар сообщает насмешливо: – Всех пролитых им слёз хватило бы затопить дворец. Всхлипнув, Кайрэн стискивает за талию. Гердар вскидывает голову: – Зачем ты над ним издеваешься? Но в бесцветных глазах такая тоска, что Гердар виновато опускает взгляд: настоящему Гердару хуже всех. Ему страшно. И расставаться ему тоже не хочется. – Веди нашу рёвушку за мной, – бодро приказывает настоящий Гердар. Отрицательно мотая головой, Кайрэн впивается в плечи: – Я не хочу, не могу. – Можешь! – сурово прикрикивает настоящий Гердар. – Поднимайся. Но ноги не слушаются Кайрэна. Отступив к зеркалам, настоящий Гердар приказывает: – Выведи его ко мне. Кайрэн упирается, мотает головой, смотрит жалобно, цепляется за одежду. Сердце разрывается, слёзы застилают глаза. – Не уподобляйся ему, – бурчит настоящий Гердар, – этак вы весь мир затопите слезами. Ну, живее, шевели ногами. Сглотнув, Кайрэн опускает голову и, дрожа, опираясь на Гердара, подходит. Два хлопка мохнатых рук – и прямоугольник льда поднимает над полом, несёт в открывшийся тёмный коридор. Вместе с ослабевшим Кайрэном Гердар опускается на колени. Ветер холодит лицо, и дрожащие пальцы цепляются за руку. – Раз ты берёшь управление на себя, – строгий голос настоящего Гердара разбавляет зловещую тишину, – я введу тебя в курс дел. Боги сезонов. Тебе придётся часто с ними общаться. Во-первых, из-за того, что этот лентяй отлынивает от работы бога, как раньше вечно отлынивал от занятий… Может, поэтому он такой тугодум. Во-вторых, из-за зеркал: в них заключены остатки сил первых сезонов. – Зачем? – Гердар гладит холодные снежные волосы, млея от дыхания Кайрэна на своей шее. – У первых сезонов душ не было, при соединении с людскими душами божественные силы дали непредсказуемую реакцию увеличения энергии, остатки пришлось заключить в зеркала. К тому же, души искажают природу сил, и все сезоны перед началом своего времени корректируют их в соответствии с образцом. – Раз в год они приезжают сюда? – Да. Они по разу в год ко всем заглядывают. К Осенней королеве – подновить маски, к Весенней королеве укрепить здоровье тел, к Летнему королю добавить огня в затухающие души. Тесная тьма коридора резко обращается в необъятную синеву улицы: почти ночь. Волосы Кайрэна становятся синими, как снег. Льдина несётся вдоль галереи на склоне, тихо свистят пролетающие мимо подпорки. Кайрэн больше не плачет, и от этого ещё тоскливее. – Боги сезонов своеобразны, нужно знать их суть, чтобы понять, – продолжает настоящий Гердар. – Весенняя королева победила из-за самого истового желания обратить мёртвое в живое: взрастить из смерти жизнь, вернуть к жизни своих детей. Склон горы закругляется, Гердар целует застывшие пальцы Кайрэна: «Неужели скоро он будет только моим?» – Летний король получил силу за пылающее жаждой борьбы сердце. Он был самым яростным, самым упрямым и агрессивным из всех летних. Его желание испепелить врагов взяло верх. Осенняя королева смогла лучше всех олицетворить свой сезон желанием и готовностью убить старое во имя продолжения жизни – так растения и животные гибнут, чтобы стать плотью новых растений и животных. Ледышка огибает склон и выныривает в синюю от ночного освещения котловину. Долина смерти. Они летят к центру. – Этот слабак, – кивает на снова захныкавшего Кайрэна настоящий Гердар, – стал Снежным королём случайно. Я переоценил свои силы. Точнее, прекрасная Зима – эх, хороша была – уверила, что в моих силах спасти этого идиота. И когда меня ранили, Кайрэн так сильно захотел остановить мою кровь, заставить замереть, остаться с ним навечно – не отпуская Жизнь, не подпуская Смерть, – что сила признала его. Зима – это же состояние между жизнью и смертью. И своей новой силой он привязал мою душу к ближайшему живому существу. Так я получил тело этого милого тролля. Льдина проносится над сердцем долины смерти и опускается в мягкий снег на полпути к краю котлована. Настоящий Гердар выдыхает: – Пришло время двигаться дальше. Кайрэн, твой черёд. Поскуливая, Кайрэн стучит зубами: – Я н-не х-хочу т-тебя отпус-кать. Гердар крепче его обнимает, а настоящий Гердар гладит по голове: – Пора. Я слишком задержался. Полужизнь страшно утомляет, я же говорил тебе много раз. Кайрэн… отпусти меня. Глаза настоящего Гердара наполняются светом, и в этом свете виден ужас на белом, осунувшемся лице Кайрэна. Сверкают волосы. – Останься, – шепчут бледные губы. – Пожалуйста. Настоящий Гердар, вздыхая, отрицательно качает головой: – Нет. И мои силы имеют предел. Он давно перейдён. Моя душа умирает, каждый день мучается в предсмертных, бесконечных судорогах. Как друг, останови это. Пожалуйста. Помоги мне. Выпучив глаза, Кайрэн отрицательно мотает головой. – Ты меня любишь? – мягко спрашивает настоящий Гердар и в ответ на торопливый кивок просит: – Тогда помоги. Кайрэн снова отрицательно мотает головой. Возведя сияющие очи горе, настоящий Гердар крепко ударяет Кайрэна по макушке: – Отпусти! Живо! Иначе я тебе такое устрою! – настоящий Гердар дёргает белоснежное ухо Кайрэна. – Теперь у тебя другая жилетка, а мне пора на покой. Заканчивай это всё! Трясущийся Кайрэн падает в объятия Гердара, под нежные поцелуи, ласкающие ухо и макушку. Шмыгнув носом, Кайрэн снова вжимается в грудь, словно надеясь спрятаться. И ослепительно вспыхивает. Ледяная боль оплавляет кости и сознание. Небо светло-синее в лиловых подтёках. Гердар открывает глаза. Всё болит как после… после… кажется, так никогда не болело. – Это скоро пройдёт, – замечает знакомо-незнакомый голос, и перед глазами появляется… Появляется… Он сам – Гердар, только полупрозрачный, словно блеклое отражение на оконном стекле. – Я рад, что вложенной Кайрэном силы хватило, и всё получилось, – улыбается полупрозрачный – настоящий – Гердар. «Что?» – но язык не слушается. – Прости, не могу помочь подняться, – разводит призрак прозрачной рукой. – У меня осталось немного времени, и хочу сказать… Думаю, я ошибся, посчитав тебя слишком слабым. «Но я слишком слабый». И сил не хватает даже это произнести. Видеть своё лицо, изменяющееся независимо от твоей воли непривычно и жутко. – Ты, конечно, тоже слабак, ради себя и пальцем не шевельнёшь, – беззлобно скривится настоящий Гердар, – но ради Кайрэна можешь быть сильным, спасибо и на этом. И всё же попрошу: цени себя, борись за себя, не позволяй этому лентяю и лоботрясу всю жизнь ездить на твоей шее. Этот Гердар всё понимает и чувствует совершенно не так. Он действительно другой. Во взгляде настоящего Гердара появляется какая-то вселенская нежность: – Ну посмотри на себя, ты такой замечательный, особенный: в тебе – много зимнего, мёртвого, Кайрэн, всё здесь довело тебя до предела этого зимнего состояния, но ты смог пробудить в себе силу Весны и заставить мёртвое обратиться в жизнь, в тебе неугасимый жар, пламя, испепеляющее всё плохое, и такое сильное желание убить старое в своей душе и душе Кайрэна. Ты одарен четырьмя богами и смог дары использовать, сплавить в единое целое, ты достоин уважения и обожания. Полюби себя. В груди становится тесно, и в глазах мутнеет. Слёзы подступают к горлу от странного, щемящего чувства. – Заставь этого слепого идиота себя ценить, – губы настоящего Гердара дрожат, словно он вот-вот заплачет, голос дрожит: – И купи этой девчонке платье, чтобы вместе вы смотрелись нормально. Прозрачная рука ложится на лоб и проскальзывает внутрь теплом, выныривает у сердца. Становится удивительно легко и хорошо, словно вынули занозу, и небо такое красивое, и впереди ещё столько прекрасного… В пальцах призрака пульсирует чёрный комок. Настоящий Гердар показывает другую руку – там такая же мерзкая чернота. – Я забрал вашу боль. Пожалуйста, будьте счастливы. Он печально улыбается и куда-то уходит. Но на сердце спокойно, и грусть от его ухода лёгкая, почти невесомая: он этого хотел. От пытки настоящий Гердар наконец избавлен, и всё будет хорошо. Всё уже хорошо. Глаза закрываются. Небо лиловое, а на кромке – голубое. Очень красивое небо. Хорошо. Гердар медленно садится и застывает: руки – фосфоресцирующие кости, оплетённые голубой пульсацией жил. От ужаса на миг темнеет в глазах и замирает сердце. Гердар щупает руки: плоть на месте, просто её не видно. «Так вот что получилось», – озаряет понимание. И улыбка трогает наверняка невидимые губы. Кайрэн! Гердар озирается: в снегу Кайрэн свернулся калачиком спиной к нему возле… возле обледенелого тела. Ноги плоховато слушаются, Гердар поднимается. Желание заглянуть в лицо тела невыносимо: знакомое до мелочей лицо, искажённое предсмертной мукой. Скелет Кайрэн тоже на него смотрит. Блеклые кости пальцев держат зажимающие вспоротый живот окоченевшие руки. – Он хотел покоя, – тихо говорит Гердар. – Я знаю, – шепчет в ответ Кайрэн. – Я страшный эгоист, но я… Я не хотел его отпускать. И сейчас хочу его назад. Он шмыгает носом. Гердар опускается на колени, слегка касаясь спины Кайрэна. – Думаю, – Гердар сглатывает, но в горле по-прежнему сухо, – надо похоронить его и жить дальше. – Он тоже этого хотел, – срывающимся шёпотом признаётся Кайрэн. Гердар тянет его за плечо, обернувшись, Кайрэн взвизгивает и отскакивает к телу. Эхо тихо повторяет визг. Несколько секунд напряжённого молчания взрываются смехом Гердара: – Теперь ты понимаешь, почему я так от тебя шарахался? Кайрэн трясёт головой: – Как это… – умолкнув, оборачивается к телу, – теперь понимаю, почему он постоянно уговаривал с тобой спать. Вздохнув, Кайрэн проводит дрожащей рукой по лбу: – Надеялся, в порыве страсти я не удержу силу и заражу твою душу, жидкости организма подействуют на тело, а в момент освобождения тех нескольких минут возвращения к состоянию сплавления души и силы хватит для инициации твоего полного изменения, но не хватит, чтобы инстинкты заставили нас убивать друг друга. – Нам повезло, что он такой умный, – поднявшись, Гердар протягивает непривычную костлявую руку. – Только теперь придётся пользоваться повязками: эти глаза что закрыты, что нет. Зеркальные глаза обращаются к нему: – Ты о чём? – растерянно уточняет Кайрэн. Невидимая кровь бросается к щекам и обжигает их незримым румянцем: – О… о делах постельных, мой любимый скелет. Сжав протянутую руку, Кайрэн поднимается и утыкается в грудь, всхлипывает. «Мой, только мой, – и счастье распирает. – Мой, мой, мой!» – Всё хорошо, – шепчет Гердар. – Я знаю, – кивает Кайрэн. Блаженство – сжимать его, теперь своего, в объятиях, чувствуя биение сердца, путаясь в снежных волосах, и целовать, позволяя вести. Счастье – быть ему жизненно необходимым. Единственным. А в чём-то – неповторимым. Ветер дует, но не холодно, хочется есть, а во дворце много всего вкусного. Крепко прижимаясь, цепляясь, обнимая, Кайрэн больше не плачет. И в темноте теперь всегда можно посветить собой. Всё просто прекрасно.