Господин Чонгук

«Память воскрешает все, кроме запахов. Но зато ничто так полно не воскрешает прошлого, как запах, когда-то связанный с ним». (с) Джером Дэвид Сэлинджер «Они так красиво смотрятся вместе». «Слышала, они хотят обручиться к следующей зиме!» «А зачем столько ждать?» «Наверное, собираются устроить крупное торжество». «Такое чудо, если они обручатся! Будет возможность видеть такую истинную красоту чаще!» «Полно тебе, Чихен! Услышит тебя госпожа — вмиг вылетишь из поместья». «Но я же правду говорю! Он — само великолепие… » Чонгук хмыкает. Эти слухи бродят по поместью уже добрый месяц. Самому ему не выпадало видеть «прекрасного господина», о котором не стихают служанки, но по их словам это не человек, а какое-то произведение искусства. Словно и не человек вовсе. Все, что ему известно: «прекрасный господин» — писатель, у него поистине «музыкальные руки», «глаза цвета топленого шоколада» и «голос, словно подаренный чарующей сиреной». По его скромному мнению, служанки и сами вполне могут стать писательницами, реши они перевести на бумаги все свои воздыхания по «прекрасному господину». Чем не поэтессы? Драматурги? По имени называть того не смеют — не положено, но эпитетами восхваления — более чем. И пользуются этим с превеликим удовольствием. Только дай повод. Чонгук поправляет лацканы пиджака и стряхивает фантомную пыль с манжет. Сегодня его поставили на замену Соджуна — первого лакея, обычно занятого устройством и обслуживанием гостей поместья. Камердинера у них нет давно — отец госпожи почил более двух зим назад, и с его уходом и многие слуги покинули поместье: из четырех лакеев остался один, из горничных — три и одна горничная госпожи, кухни опустели до двух кухарок вместо прошлых пяти. Экономки у них нет — всем домом и прислугой руководит дворецкий, господин Сон Ынхек; его племянник долгие годы работает также в поместье — шофером. За садами следит порядка двух-трех человек и главный садовник — хотя работы у них в разы больше, чем у тех же горничных из-за большей протяженности парков над площадью здания поместья. Чонгук, бывший некогда помощником конюха, с продажей всех лошадей из-за дороговизны их содержания перешел в садовники — цветы он всегда любил, да и легко перестраивается на новую работу. То же касается и должности лакея. Когда-то опыт у него уже был, приходилось подменять, да и внешне они с Соджуном достаточно похожи, а гости на прислугу редко смотрят — значит и внимания особо не обратят: образ и образ. Тень за спиной и тень. Но костюм лакея Чонгуку более, чем приятен. Обычно он носит одежду намного проще, ведь и работает с землей и удобрениями — разве что уборкой дорог не занимается, хотя изначально должен был. Из-за своей аллергии с пылью он не дружит, увы, совершенно — госпожа об этом осведомлена и мучить прислугу не стала. Благо, других работников более чем хватает. А Чонгук парень крепкий и неглупый — один из немногих, кого можно поставить и на кухни, и на замену первому лакею. Трепаться об услышанном и увиденном не станет (не то что служанки), да и глазу приятно, если зацепиться ненароком. Госпожа им как работником дорожит примерно так же, как своей любимой вазой, куда регулярно опускаются цветы от ее многочисленных поклонников. Чонгук ни в коем случае не жалуется на свою работу — она более, чем достойная. Оплата и условия труда, отсутствие невежества со стороны других слуг и даже самих господ, да и все они сами по себе, по большему счету, — о таком месте многие мечтают, и Чонгук не дурак, чтобы о чем-то жалеть в своей жизни. Каждый на своем месте, и это правильно — так он считает. Кто-то рожден для ношения бриллиантов, а кто-то — для их полирования. Он быстрым, старательно бесшумным шагом спускается с верхнего этажа спален прислуги и, проходя через кухню, выходит в сад, через который далее небольшой прогулки может попасть прямо в главный холл. Их поместье представляет собой обширную территорию с раскинутыми садами сирени и сакуры и высоким, плутающим лабиринтом на задней части от главного здания, от которого по две стороны проходят мосты над каналами, растянувшимися по всей внутренней части поместья: в правое крыло — гостевое; и левое — господское. Воздвигнутое в начале века здание на месте некогда ханока династии Чосон, разрушенного почти до последней щепки, было в разы больше его предшественника и ныне выполнено скорее в европейском стиле, нежели восточном. От бывшего ханока осталась лишь традиция расположения — позади горы и перед водами, от этого и удобство создания сетей каналов по территории. К вечеру подъезжает машина «прекрасного господина» — белая, почти сияющая в теплом свете уличных ламп, и Чонгук вместе с дворецким уже ожидают его у главного входа. Манерам Чонгук обучен более чем достойно — господин Сон лично преподавал ему правила этикета поведения прислуги разных должностей. Нынешняя его — одна из главных в поместье: более высокая лишь должность камердинера, но за неимением господина — необходимости в нем нет. Впрочем, если «прекрасный господин» и правда обручится с госпожой, то камердинер, вероятно, пригодится. Если его уже нет у господина. И только из дверей автомобиля выходит знакомый лишь по слухам писатель, возможный будущий супруг госпожи, Чонгук понимает о чем вся прислуга перешептывалась. Он и правда прекрасный. Не как произведение искусства или неживая скульптура даже величайших творцов, напротив — более живого взгляда и яркой в своей искренности улыбки Чонгук еще не встречал. Мужчина ступает словно был рожден завораживать одним своим образом, учтиво склоняет голову перед каждой прислугой, задерживая взгляд, словно действительно замечает перед собой человека; а после, когда из дверей выходит госпожа в широкополой шляпе вместе со своей горничной — привычно холодной и с надменно-отстраненным взглядом — господин расплывается в еще более широкой улыбке. Чонгуку кажется, даже госпожа расцветает рядом — распахивает объятия, словно позабыв о манерах, и встречает господина так, будто не видела его годами и встречает добрым другом. Возможно, это лишь предположение, но Чонгук не видит в их поведении таинство влюбленности — не в глазах господина точно. Приходится себя одернуть — он так и не опустил головы, прослеживая взглядом за мужчиной. Тот одет более, чем скромно для господина, — легкая белая рубашка не по погоде, бежевые льняные брюки и в тон им свободный пиджак. Не на ужин будто, а на прогулку по саду — образ гармоничный, но Чонгука порядком удивляет своим западным стилем. Этот господин по-настоящему завораживает — понятно, почему вокруг него столько внимания. И если он писатель, то над чем работает? Почему-то теперь это кажется интересным. — Тэхен, здравствуй! Как прошел твой путь? — голос госпожи разрезает потоки мыслей, приводя в сознание. Чонгук заставляет себя держать голову ровно и не бросать взгляды на господ, хотя так и притягивает. Что те делают? Продолжают держаться вольно близко, смотрят друг на друга завороженно? Прежде встречать госпожу в компании потенциального жениха ему не представлялось, хотя работает в поместье он почти всю сознательную жизнь и поклонников у той достаточно, но наглости он не позволяет. Даже если очень тянет любопытство. В обеденном зале после принесения всех блюд для скромного, по настоянию господина Тэхена, ужина, Чонгук встает позади него, держа правую руку за спиной. Он ненароком поглядывает за течением трапезы, рассчитывая, когда поднести еще вина, а когда — унести лишние приборы. Разговор между господами проходит легко — с темы уходит к теме, а когда вдруг забредает в туманы возможной неловкости от языка госпожи — господин Тэхен умеючи перехватывает внимание на другой истории, далекой от попыток госпожи его заинтересовать на себе. Это кажется очевидным спустя всего пять минут ужина: госпожа переходит на флирт, едва не передавая ему через фразу свою перчатку, а господин реагирует только на темы беседы — чужие намеки ему кажутся до лампочки, да простит его Эдисон. Время от времени к нему обращаются: то госпожа, спрашивая его мнение с его стороны, то господин Тэхен, интересуясь его взглядом на вопросы. Обсуждают философию западных мыслителей, политику Японии и даже несколько литературных произведений. Благо, образование у него достойное, и поддержать любую тему ему не сложно. — Еще вина, пожалуйста, — говорит госпожа, когда первое Шато заканчивается, и Чонгук, склонив голову, отходит спиной в двери для прислуги, чтобы после спуститься в погреб. Судя по тому, что горячие блюда подходят к концу и чтобы не перебивать бывшее Шато, Чонгук выбирает местное полусладкое — для завершения ужина в самый раз. С его возвращением настроение беседы подозрительно кажется иным: уже не течет так плавно, а госпожа сидит повернутой к господину Тэхену в профиль, засматриваясь на сад, видный из окон. Лишь бросают короткий взгляд на вернувшегося Чонгука, и только. — Спасибо Вам, Чонгук, — говорит Тэхен, заглядывая ему прямо в глаза, и он не сдерживает удивления. Мало того, что его имя запомнил гость госпожи, так еще и обратился на «Вы». Словно Чонгук — ему равный. Из-за этого он не сразу приходит в себя, замерев с бутылкой вина у чужого бокала — хорошо, успевает очнуться до того, как жидкость выльется за грани. Отходит назад, наполняет также и бокал госпожи, пропуская ее задумчивый взгляд. Лишь остановившись на прежнем месте и вскинув голову ровно, он замечает, что один из взглядов направлен прямо на него. Внимательный, брошенный из-под стекол бокала с разлитым в нем красным вином. И взгляд этот остается на коже даже после того, как господин, отужинав и обняв госпожу на прощание за плечи, садится в автомобиль и отчаливает из поместья, провожая его долгим взором. И это не о поместье.

***

В следующий раз господин приезжает, когда госпожи нет в поместье. Это становится не сказать чтобы проблемой или удивлением — госпожа предупредила дворецкого, что тот может прибывать с визитом в любое время, и ему дóлжно оказать достойный прием. И только завидев белоснежный автомобиль господина, служанки бросаются поправлять одежды и выстраиваться в ряд для встречи — не обязательное действие, но чем бы дитя не тешилось. Соджун на днях полностью оправился от простуды и смог вернуться к своей должности, освободив от нее Чонгука. Не сказать, что он был полностью этому рад — как-никак, работать в доме было приятно, а одежды и вовсе были настоящим произведением искусства — но возражать не смел. Возможно, именно из-за того, что он знал о возвращении к своим обязанностям Соджуна, его и удивляет, когда в садах, где он пропалывал розы, его зовут, приказав пройти в поместье. И быстрее. Не зная, что и ждать, Чонгук как есть — в свободной запачканной землей одежде садовника — проходит в поместье ко входу в крыло прислуги. Но и там его гонят дальше — так и выходит, что он оказывается в главном холле напротив господина Тэхена в синего цвета одеждах. Тот стоит с убранными за спину руками и глядит на картину у центральной лестницы. Заслышав шаги, он оборачивается и, встретившись глазами, мягко улыбается. — Добрый день, Чонгук. Простите, что оторвал Вас от работы. А тот и ответить не знает что — стоит весь в грязи перед одним из господ, одетым с иголочки и гладящим на него так, будто все в порядке вещей, и они — не почетный гость поместья и прислуга, а старые знакомые. Равные. Чонгук его не понимает. Как и не понимает, отчего тот позвал его, если господам прислуживают работники поместья, тогда как его основная работа — сады. Он поспешно склоняется, вежливо приветствуя, и, не разгибая спины, говорит: — Прошу меня извинить за мой вид, господин. Я не ждал, что меня позовут в поместье. — В ответ на это господин Тэхен взмахивает ладонью, словно прогоняя навязчивую мошку. — Отнюдь, не извиняйтесь. Это ни в коем случае не проблема. Чонгук не верит, но склоняет голову вновь. Не его право спорить. Себя он, по правде, хоть в чем-то виновным не считает, но манеры не позволяют спрашивать напрямую, зачем его позвали. На счастье, господин подает голос вновь сам. — Вы, Чонгук, верно, думаете, почему я позвал Вас? — догадывается он, и Чонгук не считает нужным лукавить — кивает. Господин растягивает губы в улыбке. — Мне показались любопытными Ваши взгляды и стало интересно, что Вы еще можете ответить. К тому же, — он задумчиво обводит взглядом холл, замирая на окнах с видом на сады, — я хотел попросить Вас об экскурсии по лабиринту. Ни разу не встречал столь высоких и запутанных. Чонгук отказался бы, должен отказаться. Но не хочет. Поэтому лишь кивает, проходя на заднюю часть поместья и придерживая для господина двери. И дело не в том, что его тянет отлынивать и прикрываться чужими просьбами — работу все равно придется выполнять, — просто компания именно этого господина ему приятна. Тот образован, вежлив, не надменен. Красив. И он живой. А Чонгука притягивает это — сам он порой забывает каково это, чувствовать себя живым. Когда, будучи прислугой, ставишь свое существование на комфорт других, часто забываешь о собственном. Да и о себе, если так подумать. Они ступают по камням, переходя мелководье, и идут дальше меж деревьев, пока не оказываются у входа в лабиринт. Чонгук знает его настолько, что в ночи с завязанными глазами нашел бы выход, ведь сам его в большинстве своем и выращивал: каждую тую подстригает собственными руками, каждый куст удобряет в самом центре лабиринта — это практически его воспитанник, его кровинушка (местами буквально). Господин восхищенно осматривает живую изгородь, проводя по ней пальцами, и Чонгук мысленно отмечает, насколько правы были служанки: руки у него и правда музыкальные, а пальцам Чонгук посвятил бы оду, умей он сочинять. На одном из них выделяется перстень с крупным изумрудом, а на другом — необычное кольцо из бисера, похожее на детскую игрушку. Господин замечает его взгляд, отчего улыбается и делает шаг в лабиринт. Чонгук следом. А то заплутает еще. — Проведете нас к западному входу? Я обратил внимание, что там есть беседка, — предлагает он, и Чонгук не сдерживает короткой улыбки — не может не улыбнуться, когда к нему обращаются так вежливо. Еще и просят провести к его любимому месту в поместье. Потому лишь кивает. То находится с единственной к нему дорогой — через лабиринт. Беседка стоит почти у самой реки, а внутри нее располагается круглый обеденный столик на две персоны. Его почти никогда не накрывают, поскольку госпожа не любит мошкару и излишнюю влагу — портится прическа, а больше и некому. Чонгук здесь прячется в свободные часы, читая. Беседка оплетена лозами винограда, из которого впоследствии нередко готовят домашнее вино. В поместье, конечно, есть виноградник, но здесь, рядом с рекой и в тени деревьев — совершенно иной сорт. Да и смотрится приятно. На самом деле, в лабиринте легко ориентироваться даже при высоких оградах и множестве путей-обманок, — весь секрет в растениях и их запахах. Чтобы добраться до западного выхода и беседки нужно следовать по запаху лаванды; к центру и фонтану — по сирени; северный — по кустам роз; восточный — по тюльпанам. Все довольно просто, но почему-то никто, даже другие садовники, не рискуют заходить в стены лабиринта. Чонгук их не понимает, хоть и рад отчасти — спокойней без чужих глаз и ушей. Так и сейчас. По весне цветы распустились, отчего запахи укутывают собой с головой. По дороге они говорят. Вновь — о литературе, о взглядах на события в стране, о новых автомобилях. Господин с интересом спрашивает чужое мнение, а Чонгук, хоть поначалу и смущается, впоследствии говорит все более открыто и прямо. Даже обсудили недавно вышедший «Улисс», который оба так и не смогли дочитать: не то из-за трудностей перевода, не то из-за сложности самого романа. Даже критики его оценили неоднозначно, хоть и отметили его особенность — полистилистическое произведение не может не привлечь внимание. — Предлагаю Вам спор, — говорит господин, становясь к Чонгуку лицом и шагая спиной вперед — Чонгук в ответ не может сдержать усмешки: вроде взрослый господин, а ведет себя точно ребенок. — И какой же? — спрашивает он, чем ловит хитрый прищур и ухмылку, вызывающую ответную. — Кто первый осилит «Улисс», тот может загадать любое желание проигравшему. Чонгук на это едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Господин громко смеется, закидывая голову назад, и наконец встает рядом, почти касаясь своим плечом чужого. — Ну а что? Мотивация! Чонгук усмехается, бросая на господина короткий взгляд, и тут же встречается с другим. Почему-то сердце словно пропускает удар, а к щекам приливает кровь — слишком пристальный взгляд. Он не привык, чтобы госпóды смотрели так прямо. Поэтому он прочищает горло и все же объясняет: — Извините, господин, но я и так сделаю для Вас все, что попросите. — Все, что угодно? — задает тот вопрос непривычно низко. Ниже, чем до этого, или же Чонгук просто забыл, как тот может звучать, будучи серьезным. Привлекает внимание — вновь смотрит, словно заглядывая в самую суть. Приходится кивнуть. Почему-то из горла отчаянно отказывается пропадать сухость, отчего голос становится хриплым. — Все, что угодно. Господин останавливается, вынуждая замереть и Чонгука, и склоняет голову к плечу, словно что-то решая в своей голове. А что там — дебри запутанней крупнейшего лабиринта. Смотрит прямо в глаза, и свои отвести Чонгук уже не может. — Тогда называй меня по имени, Чонгук. И обращайся менее формально, — переходит на неформальную речь, еще и требует невозможное. Чонгук едва не вскидывается в возмущении, готовый уже спорить, но его опережают. — Приказ господина, Чонгук. Когда мы наедине — говори со мной неформально, — отчеканивает тот строго. И если бы не сама просьба, от тона бы вздрогнул: низко, властно — словно настоящий господин, которого чревато ослушаться. Хотя почему «словно». Просто Чонгук, кажется, запамятовал с кем говорит. — Ты меня понял? — снова этот тон: властный. Но посмотри Чонгук ему в глаза, то увидел бы в них смешинки от забавы. Делает, что хочет. Едва заметно кивает, не зная, как отказать или принять этот приказ. Как позволить себе его выполнить — учили ведь его совсем иному. А тут… господин и обращаться к нему, словно они ровня. — Вслух, будь добр. Чонгук поджимает губы и смотрит прямо в глаза. Те не выражают злобу, но смотрят твердо. И так, словно для господина это и правда имеет значение. — Хорошо, — выдавливает Чонгук, не смея отвести взгляда. — «Хорошо» кто? — подводит он, уже едва не растягивая губы в довольной улыбке. Вот же прохвост — ну точно ребенок. Он делает глубокий вдох словно перед прыжком на глубину и произносит на выдохе: — Хорошо, Тэхен. И Тэхен на это наконец улыбается: широко и ярко, так, как улыбался госпоже, как улыбался цветам, которые встречались им на пути, как улыбался Чонгуку там — в холле. Словно еще тогда они уже были странными приятелями. Вроде не друзья и точно не равные по положению, но Тэхен, чье имя даже в сознании звучит словно музыка, почему-то решил, что будет так: уважаемый писатель, молодой господин благородных кровей, и Чонгук — бывший конюх, ныне садовник с лабиринтом в саду и путаницей в сознании, — да говорят как близкие. Хотя и знакомы-то без году неделя. Неясно, непонятно, но почему-то спорить уже не хочется. Не когда Тэхен улыбается так светло, а имя его оседает в сознании медом. Впервые так кажется — что даже имя человека подходит тому, словно совершенное. Сами не замечают, как, выйдя из лабиринта по аромату лаванды, они заходят в беседку, оплетенную лозами. Время почти к ужину и скоро совсем стемнеет, но пока течение реки тихо журчит по камням, а гладь воды окрашивается в теплые оттенки заката все ярче с каждой минутой, они позволяют себе сесть рядом, почти касаясь друг друга носками туфель, и завести новую беседу. Смотрят прямо, глаза в глаза, спорят о личностях философов конца прошлого века и начала этого, гадают о будущих событиях, все же договариваются прочитать на скорость «Улисс», бросив себе вызов. — Осилишь быстрее, то так и быть — можешь вернуться к обращению «господин». Тэхен с усмешкой подкалывает его, толкая носком туфель о голень, укрытую высокими сапогами для работ в саду. Не смотрит предвзято, пренебрежительно — даже намеком; он просто… смотрит. Так, словно готов не отворачиваться. И Чонгук не готов отворачиваться тоже. Смеется открыто, как давно не смеялся, в один момент подталкивает того тоже — когда на колени тому запрыгивает лягушка, а Тэхен вместо того, чтобы дернуться, начинает с ней ворковать, как с котенком. Необычный господин покоряет своей простотой не привыкшего к такому Чонгука стремительно. И без шансов. И так, в компании природы и одного яркого неординарного писателя, воспитавшего в себе понятие равности вне порядков высшего общества, и провожая с ним этот день, Чонгук с огорчением понимает: если Тэхен с госпожой действительно обручатся, то велика вероятность, что таких дней и возможности просто поговорить без титулов больше не представится. Госпожа не позволит: та не была деспотичной, но имя и честь для нее значат все, а значит и общение Тэхена с кем-либо из слуг она не потерпит. Интересно, понимает ли тот это? И почему-то от осознания грядущего становится тяжело глубоко внутри — где-то меж ребер.