Господин Чонгук

«Часто бывает, что с какого-то пустякового эпизода начинается важная полоса в жизни человека». (с) Курт Воннегут

Так господин приезжает на протяжении всей весны, а когда календарь сменяется летом — даже среди прислуги рождаются шепотки, будто свадьба почти на пороге. Странно, почему до сих пор не сообщают. Верно. Странно. Чонгук, услышав такое пару раз, лишь хмыкнул себе под нос. Почему-то с каждым прибытием Тэхена, ему было все легче чувствовать себя рядом с ним свободно, а в компании прислуги госпожи — чуждо. Хотя казалось бы — бок о бок с ними проработал половину своей жизни, а даже ни с кем за это время не сблизился. Каждый сам за себя — так у них заведено, и пока ты работаешь — работай. А дружбу и личное оставлять должно вне стен поместья. Правда, негласное правило это он, кажется, нарушает последние месяцы с успехом. Справедливости ради — не только он один. Даже при вполне мирном существовании с госпожой и ее порядками, водить дружбу с кем-то из ее гостей или, уж более, возможным женихом — запрет. Господы рядом с господами, а слуги пусть себе общаются с себе равными и не лезут к высшим сословиям. Право слово, обычно так оно и происходит — даже самые благородные из благородных не вступают в разговоры с простой прислугой. Выше этого, чище, надменнее — кто знает? Но суть одна — никто не опускается ниже своего «достоинства». И гости госпожи никогда так не делали. Кроме, разумеется, Тэхена. Называть его по имени кажется уже привычным, и это странно. Даже более — запретно, а от того и приятно где-то внутри. Видимо, всему виной натура бунтаря в Чонгуке. Взрослый человек, а все бунтует. «Ну и пусть», — так сказал ему на это Тэхен в один из вечеров своих визитов. Неясным образом приезжать он стал чаще в отсутствие госпожи, нежели присутствие ее в поместье. И это было… приятно. Чужая компания, частые беседы или комфортное молчание на берегу реки в беседке. Бывало, они словно дети подхватывали с кухни недавно приготовленную кухарками выпечку или только привезенные с базара фрукты: Тэхен отвлекал историями (ну истинный писатель), а Чонгук вприсядку выглядывал из-за стула и прятал по карманам стянутые со стола вкусности. Зачем такие ухищрения, когда Тэхен мог просто попросить у кухарок ужин и его угостили бы чем тот только захочет, — неясно. Но Тэхен как-то предложил, а Чонгук не смог ему отказать. Так и повелось. Странно только, как их еще ни разу за последние месяцы не подловили за прямыми кражами. И ладно Тэхен — ничего бы ему не сделали, но Чонгука могли за такое и высечь, но… и ладно. Момент шалости того стоит. Каждый момент с Тэхеном того стоит на самом деле. Тот словно глоток воздуха — много путешествовал, много читал (даже «Улисс» осилил раньше, хотя Чонгук был уверен в своей победе — читает быстро; только вот желание решил озвучить после, интриган), часто улыбался и выражался прямо, без утайки или лжи, к которой, казалось, должны привыкнуть все высшие сословия. На любой вопрос — честность, которая льстила, ведь он был не обязан отвечать, но взгляды Тэхена были такие, что с человеком нужно говорить и вести себя так, как сам бы хотел, чтобы вели себя с ним. А честность Тэхен ценит больше прочего — даже грубую правду. Это поражало. И очень распускало руки. Но Чонгук, честно, сдерживался. С трудом, но многое не позволял себе узнавать. Всему свое время. Правда, некоторое не узнать он не мог. Спрашивая того о причинах, почему Тэхен так часто приезжает в отсутствие госпожи (между собой они называют ее «его подругой»), а ему за это ничего не говорят, Чонгук получил неясный для него самого ответ: — Приезжаю к тебе. А не удивляются моему присутствию, потому что я сказал, что пишу новый сценарий и эти сады меня вдохновляют. И если вторая часть поясняла многое: и частые визиты, и отсутствие чужого удивления от них, то первая… смущала. А ведь Чонгук не тот, кого просто вогнать в краску. Лишь Тэхену это удавалось с поразительной легкостью — верно, своей честностью. Или тем, как именно он это говорил. Прямо, с ленивой улыбкой уверенного в себе человека и взглядом, как у согретого солнцем кота. Еще и сказал он такие вещи почти на закате, когда вода перед ними окрасилась в золото, листья деревьев на противоположном берегу подсветились, откидывая тени на реку, — волшебный момент, словно списанный с картины импрессиониста, и будь у Чонгука в этот момент краски — не упустил бы шанса. Не сказать, что он художник, конечно, но все равно бы рискнул запечатлеть этот миг. Этот совершенный профиль, густой веер ресниц, откидывающий острые тени на скулы, пухлые губы, растянутые в ухмылке и игривый прищур кофейных глаз, когда его подглядывания замечаются. — Ты покраснел. Неужели так смущаю? — растягивая слова, он не выглядел удивленным. Скорее жутко довольным — ну точно ребенок, чья шалость удается. Спорить Чонгук не стал бы, поэтому отвернулся, чувствуя, как уши начали гореть сильнее. Тэхен вечно на такое шире улыбается — тот раз не стал исключением. Стало исключением лишь когда Тэхен впервые его коснулся. Каждая их встреча была на грани, но в тот вечер — впервые, когда эта грань размылась и забылась. Касание было еле ощутимо, и не будь каждая клеточка тела Чонгука настолько чувствительна к чужим действиям (особенно рядом с этим человеком), — наверное, и не обратил бы внимания. Но это все еще был Тэхен, который притягивал к себе, словно магнит, и окутывал собой, будто воды реки, у которой они сидели. Он дотронулся одними кончиками пальцев его сложенных на согнутом колене предплечий, легко провел до самого локтя и, словно очнувшись, сразу убрал, сжав кулак. Так, будто хотел еще, но силился себя сдерживать. И Чонгук с замиранием впервые понял, что сдерживать нужно и ему себя. А делать это все труднее. И все меньше хочется. Больше они в тот день не говорили, лишь молча смотрели за закатом дня, пребывая каждый в своих мыслях, но думая о том, о чем думы другого. На прощание Тэхен извинился, что в ближайшие две недели не сможет приехать из-за дальней поездки в другую провинцию, но Чонгук не позволил себе лишнего — сумел сдержаться, хотя и едва. Но впервые его так тянуло ближе, ответить на прошлое касание, подарить то же в ответ — всего на мгновение, совсем легко. И эти чувства были столь новы и сильны, что дыхание учащалось и кончики пальцев подрагивали. Даже после, когда Тэхен на прощание задержался взглядом и протянул руку, коснувшись его так, как вроде бы делают все, — Чонгука впервые от простого рукопожатия окутало теплом от желания сделать шаг ближе. Так не реагируют на простых приятелей, на друзей — так реагируют герои романов, коим он не является. Они не являются — не то ведь положение и реальность иная. Но Тэхен обхватывал его ладонь двумя руками, смотрел прямо в глаза, не говоря ни слова, и Чонгук отчего-то знал — он чувствует то же. И подарок на время разлуки пришелся очень кстати. Наверное, глупо, но после того, как Тэхен признался в их первую встречу, что всегда мечтал о собственном карманном садике, Чонгук не придумал ничего лучше, чем собрать по саду самые красивые цветы в поместье и засушить их. Сомневался, конечно, — ну для чего взрослому мужчине его сухие букетики? — но хоть что-то сделать хотелось, поэтому, не долго думая, он рискнул. И реакция стоила того — не говоря ни слова, Тэхен принял любимую книгу Чонгука, купленную им несколько лет назад, и замер, когда увидел между страниц гербарий закладками на любимых местах. А после, не сдержавшись, прямо в тени густой кроны дерева, где они стояли в сумраке вечера, шагнул ближе и на секунду прижался губами к его щеке. Мгновение ощутилось вечностью, и вечность эту хотелось затормозить. Тогда прощание далось особенно трудно, ведь единственное, что они знали — не увидятся минимум две недели, которые бы пролетели, не чувствуй Чонгук такую тоску по другому человеку. И это неправильно. Нельзя к нему. По многим причинам. Такое не чувствуют в их положении. Такое нельзя чувствовать. Скучать нельзя за день без встречи, тосковать, мечтать делать шаги ближе и стоять кожа к коже, нельзя мечтать коснуться. Но он — да. И это волновало и пугало. Потому что после станет больнее. Уже больно. «Уверена, господин Ким в отъезде по поводу скорой свадьбы!» «И госпожи нет уже два дня — наверное, вместе. Словно уже молодожены!» «А вдруг они прямо сейчас обручаются? А нам не говорят, чтобы день был только для них? Слышала, на западе такое практикуют». «А вдруг они уже?» Девушки-горничные хихикают между собой, обедая на улице в саду, и Чонгук еле держится, чтобы не прогнать их. Желательно, веником, которым он подметал недавно постриженную траву с дорожек. Невыносимые сплетницы. Жизнь их скучная, раз они все пускают слухи? Злится и на них, и на себя, что реагирует теперь без смеха, а чувствуя лишь тяжесть и толику страха. Не спрашивал у Тэхена, что между ним и госпожой — теперь мучается. Сам виноват. И что не спросил, и что привязался, и что… тоскует по нему. Что его не хватает. Тэхена не хватает. Очень сильно. Его нет уже три недели, в которые о нем Чонгук мог слышать только от госпожи или горничных, и только по этой причине он еще не спрятался ото всех — даже толика информации о том как он и где были лучше, чем ничего. Даже если для этого приходилось терпеть эти глупые сплетни. Не может же Тэхен поступать так, что привязывает к себе глупого прислугу, а сам в это время давно состоит в отношениях с госпожой? Или что и правда собирается с ней обручиться? А с другой стороны — зачем иначе он частит с визитами? Не ради Чонгука ведь, точно нет. Усталость от неопределенности берет свое — Чонгук падает на скамью по другую сторону от хихикающих горничных и, уперевшись локтями о колени, роняет голову на руки. Спросить правду страшно, а не знать ее — труднее вдвойне. Хорошо, что он уверен — если Тэхена спросить, то он ответит честно. Хотя бы сомневаться в правде не придется. Какой бы та ни была, любая правда лучше незнания. *** Когда Тэхен приезжает впервые после своего долгого отсутствия, госпожа находится в поместье: дел в наследной компании у нее на сегодня не накопилось, поэтому она весь день проводит в окружении подруг и только вечером — Тэхена. Чонгук видит его издали, спрятавшись в тени, но даже так тот находит его, бросая короткий, но крепко оседающий на коже взгляд. Выглядит несколько усталым, но неизменно прекрасным. На этот раз без костюма — на нем лишь рубашка, заправленная в свободные брюки. Необычный, притягивающий. Чонгука окутывает теплом от одного лишь осознания, что тот вернулся: невредимый, хоть и уставший. Наверное, поэтому для него оказывается удивлением, когда его зовут почти под самый ужин. И не прислуга, не главный садовник, а госпожа — посылает за ним Соджуна, толкающего его при встрече в плечо и громко оповещающего, что «ее милость» требует их лучшего художника. Про художника они, конечно, сильно преувеличили, но Чонгук не смеет спорить — просто не хочет себе отказывать в возможности встретиться с Тэхеном. Правда, подшучивания Соджуна о его раскаленных ушах при виде господина заставляют Чонгука возмущенно шипеть и пытаться того достать — быстрый, словно заяц. Но хоть доброжелательный. Именно он и устраивал их встречи вдали от чужих глаз — как-то так повелось, что он стал их связным: встречал одного, звал другого. Вроде даже знаком с Тэхеном давненько, судя по их общению и рассказам прошлого — и почему только Соджун не работает у него? Надо будет узнать. Перед приходом в поместье Чонгук уделяет несколько минут, чтобы привести себя в порядок — оправдывается госпожой, но кто ему верит? Точно не Соджун, шутливо делающий ему поклон, словно господину. Приходится пнуть того по бедру, прогоняя. Совсем уже… Заметит кто — слухов не избежать. Рабочая одежда сменяется более чистой, из волос достаются листья и стряхивается песок (и откуда только взялся?), лицо умывается — и вот, спустя всего четыре минуты, его вид был куда лучше. Хотя бы без запаха навоза, которым удобрялись грядки. По крайней мере, он надеется. Соджун, дурак, встречает его у спален прислуги со словами «Ну жених!». И громко хохочет с чужого возмущения. Жених, как же. Заходит на веранду он с пылающими ушами и нахмуренными бровями. Наверное, кажется очень недовольным тем, что его вызвали, хотя это совсем не так. Разве что госпожу видеть ему чувствуется лишним (за что себя он, разумеется, корит), но Тэхен смотрит с нескрываемым любопытством, глазами стреляя то в него, то в Соджуна, словно спрашивая, в чем дело; первый лакей на это одними пальцами показывает сердечки у своих глаз и кивает на Чонгука, пока госпожа не видит. Тэхен понятливо кивает, одновременно поджимает губы, словно сдерживая улыбку, и прячет лицо за раскрытой книгой. Довольный кот. И умудрился же Чонгук так… Запрещает продолжать себе мысль. Наконец госпожа обращает на них свое внимание. — Спасибо, Соджун, ты можешь идти. — Тот вежливо кланяется и спиной выходит из просторной комнаты, а госпожа переводит взгляд. — Чонгук, слышала о твоих навыках давно, но все не было возможности увидеть на примере. Господин Ким, — она взмахивает рукой в сторону делающего вид старательного чтения Тэхена, — после своего визита на восточное побережье преисполнился желанием научиться живописи, а ты единственный, кого его высочество, — она фыркает, — потерпит в качестве учителя. Понимаете ли, кому-то нужно во время творчества видеть лишь знакомые лица, чужаки его сбивают. В мыслях все еще глупости, вроде лишнего присутствия госпожи, но их держать уже проще — пока они ведут себя без лишнего… без лишней близости — все кажется терпимым. А вдруг будут? Как тогда? Но Чонгук достаточно контролирует себя, чтобы не выдавать свои эмоции. Так он надеется. — Добрый вечер, Чонгук. Надеюсь, Вы меня помните? Тэхен подает голос, а у него все внутри сжимается — так он соскучился по его голосу и мягкому тону. Он склоняет голову: и чтобы скрыть глупую улыбку, и чтобы выразить почтение, ведь так принято. — Как могу не помнить, господин? Как прошла Ваша поездка? Тэхен довольно улыбается — едва заметно, но Чонгук чувствует. — Более, чем неплохо. Ездил с визитом к родителям — давно обещал. — Он не должен говорить такие детали, но все равно рассказывает, это льстит. Чонгук не спрашивал до его отъезда, куда тот, но знал, что Тэхен все равно расскажет по приезде. Приятно знать, что тебя ставят во внимание. Чонгук знает, что родители Тэхена живут у Восточного моря и что занимаются телефонией — недавно открытая техническая область. И что самое поразительное: и отец, и мать. А особняком занимается прислуга — такой уровень доверия удивителен. Живопись Чонгук никогда не изучал с педагогами — потому и не знает, как преподавать. Однако показать, как лучше держать руку и как делать мазки масляными красками, он способен; может и научить, как написать лучше свет и тени на своем примере. Тэхен хочет изобразить пионы в вазе, и кто Чонгук такой, чтобы отказывать в этом. И пока он старательно ставит чужую руку, что так не хочет верно ухватывать кисть (будто нарочно), госпожа у своего мольберта пишет, как умеет, ночной вид за окнами, подсвеченный уличными фонарями. За рисованием они не замечают, как заводится беседа: в мире бушует новая волна испанки, поэтому в обществе сильны волнения. В прошлый раз, когда грипп впервые вспыхнул по миру, он унес миллионы жизней, поэтому переживания более, чем обоснованы. Чонгук не говорит, больше думает, но Тэхен все равно спрашивает его мнение, предположения — поэтому, помимо комментариев чужой техники рисования и советов, Чонгук еще и делится недавно вычитанными исследованиями о психосоматике «новой волны». К госпоже он почти не подходит — та и не просит; а вот Тэхен отсаживается на банкетке, освобождая ему место, и Чонгук почти весь вечер сидит рядом. Держит руку, направляя кисть, прижимается бедром, старательно делает вид, что не печет кожу и не дрожат пальцы в желании переплести их с чужими. Дышит глубоко, наполняя легкие ароматом дорогого лосьона Тэхена, поджимает губы, чувствуя на них взгляд — когда Чонгук поворачивается, объясняя глаза в глаза, что делать, Тэхен никогда не смотрит вверх, лишь опускается взглядом на нижнюю часть лица, задерживая дыхание, что оседает на подбородке. В эти моменты застывает время — даже слова растягиваются, если озвучивались. Как же страшно он скучал. Как неправильно и запретно. И страшнее, что чужой взгляд выдает ответ на эти чувства. Когда один мучается — еще терпимо. Но видеть, как это происходит и с дорогим человеком — сложнее вдвойне. А ведь вести себя скромно все труднее, — тело ведет против голоса разума. Везет, что за мольбертом не видно их лиц — те давно бы вызвали вопросы у госпожи. Уж больно задумчивы и говорят о многом. Поэтому когда своеобразный урок заканчивается, а на полотнах остаются неумелые мазки первых проб кисти господина и ленивых, неохотных, госпожи (не любит живопись и ее не понимает), после ужина Тэхен остается на ночь в поместье. Госпожа наказывает Соджуну подготовить ему комнату в гостевом крыле, а сама меж тем уходит к себе — был долгий день, полный людей, что не всегда просто. И Чонгук даже не удивляется, когда в саду его задерживает за запястье Тэхен — видимо, сбежал под шумок, или же Соджун его отправил из поместья в сады. Он не знает точно, но ему и не важно: затягивает господина за изгороди и кусты роз и несдержанно обнимает. Словно не видел вечность, слишком привязался. Тэхен не отталкивает — отвечает и прижимает ближе, обвив талию руками. Опускает голову на чужое плечо, утыкается носом в шею и глубоко вдыхает; Чонгук ему следует. Не говорят ни слова, они и не нужны. — Скучал по тебе, — все же шепчет Тэхен ему на ухо, пуская по коже табун мурашек, и Чонгук потирается виском о его. — Я тоже. Даже признаться сложно, насколько. И Тэхен понимает. Отстраняется, не выпуская из объятий — ровно чтобы иметь возможность заглянуть в глаза, и кладет ладонь ему на щеку, поглаживая ту большим пальцем. Тепло, даже жарко, но как же приятно — сердце успокаивается, бьется ровнее, когда Тэхен рядом. И это все — большая проблема, что после станет больше. Чонгук старается напоминать себе об этом, старается. Но как же непросто. Особенно, когда Тэхен подается вперед и касается его губ своими. Прижимается грудью, зарывается одной рукой в волосы, удерживая другую на талии, томительно нежно втягивает верхнюю губу, после — нижнюю, отчего глаза сами закрываются, а ноги подталкивают вперед, ближе. Чонгук не может так. Слишком много. Его дыхание пылает, переплетаясь с другим, когда губы размыкаются. Отвечает как может. Поцелуй не жадный и даже не переходит границ мягкого касания и нежности ожидания — оба ведут себя, будто совсем еще юноши, и если Чонгук за себя понимает, то неуверенность и смущение Тэхена оказываются неожиданностью. Дыхание сбивается, когда поцелуй становится глубже. Языки встречаются кончиками на границе их сомкнутых губ, и порождают вспышки электрических импульсов по всему телу, ударяя в живот — сводит, бросая в жар. И когда становится особенно сложно от ощущения, что хочется заморозить миг и не отстраняться никогда, Чонгук понимает: время остановиться. Они все еще в поместье госпожи, скрываются в тени садов, а где-то за стенами, в паре метров от них, бродят слуги, убирая со столов и подготавливая спальни к ночи, госпожа переодевается ко сну, а между ними все еще социальное положение и общественное мнение, никогда их не принявшее. Где-то в отдалении слышится смех кухарок из кухни — это вырывает из опьянения моментом. Чонгук делает шаг назад, опуская ладонь на чужую грудную клетку и старается выровнять дыхание. Прижимается лбом ко лбу, дышит прямо в губы, мечтает, все еще с ума сходит от желания податься вперед вновь. Но нельзя. И нельзя было, — как только себя отрезвить рядом не представляет. Тэхен играется кончиком носа с его, облизывая свои губы, где еще секундами ранее были губы Чонгука, и сжимает ладони на чужой талии крепче. Словно хочет притянуть его вновь. И как же хочется — так сильно, что даже в горле горчит. — Прости, я не должен был. — Должен, — хрипло произносит Чонгук, не открывая глаз. Не может. — Знаешь, — продолжает Тэхен и усмехается, опаляя дыханием, — я ведь совсем не опытен в этом. Можно считать это моим первым поцелуем. — Он заглядывает в глаза, встречаясь взглядами, и оставляет короткое касание губ у Чонгука на щеке. — Я рад, что он произошел с тобой. А Чонгуку и сказать нечего — все слова забылись. Как это — первый? У Тэхена? Видимо, эти вопросы читаются у него на лице, потому что Тэхен хрипло усмехается и пожимает плечами. — Не удивляйся так. До тебя никогда и не хотел, да и не думал ни о чем подобном. — Ни разу в жизни? — все еще не верит. Такого просто не может быть. Тэхен себя вообще видел? И знаком ли с собой? Против него нет сил. Но тот качает головой. И вновь касается губами щеки. — Ни разу так сильно, — на выдохе. Чонгук жмурится, запоминая это чувство, эти объятия и эти губы. Неясно, когда еще представится возможность. И представится ли вообще. Сейчас этот вопрос встает особенно сильно. — Мы не должны, Тэхен. Госпожа не заслуживает такого. — При чем тут Соен? — искренне не понимает он, судя по тону, и Чонгук заставляет себя отстраниться, чтобы заглянуть тому в глаза. Как он может не понимать? — Вы ведь собираетесь обручиться. И неправильно это — мы с тобой. Все это, — его голос едва слышим, и не будь вокруг такая тишина, то Тэхен никогда бы не различил ни слова. Но их компания — лишь ночь, звон посуды из кухни и обеденного зала и пение цикад в лабиринте позади поместья. Тэхен неожиданно фыркает, сдувая дыханием челку с чужого лба. — Что за глупость: я и Соен? Она для меня словно сестра, — он усмехается, в неверии качая головой, и заводит руки ему на спину, проводя между лопаток. Чонгук жарко выдыхает — приятно. Особенно такое слышать. Не верить ему он не может, ведь Тэхен правду ценит больше всего, а значит и сам бы не стал скрывать ее. Однако пошли же откуда-то слухи? Словно понимая чужое сомнение, Тэхен продолжает: — Не стану лукавить, в начале нашего с ней знакомства она дала понять, что во мне заинтересована, но, поверь, между нами ничего нет и не было. Понимаю, как это может выглядеть со стороны, но все иначе. Мы только друзья. Хотя она, кажется, до сих пор не теряет надежды, а я, признаться, теперь немного этим пользуюсь. — Он поджимает губы и разворачивает Чонгука к себе спиной, оплетая ладонями талию и опуская подбородок на плечо. Смотрят в сторону темного сада, сияющего миганиями светлячков вдали и огнями из окон поместья. Волшебно. — Пользуешься? Тэхен целует его за ухом, жарко выдыхая. — Приезжаю к тебе. Со стороны входа для прислуги слышится скрип открытия двери. Кажется, кто-то вышел во двор. — Разве это правильно? — спрашивает тихо Чонгук, не имея никакого желания слишком много об этом думать, но иначе в их положении никак. Слишком много сомнений — они нарушают не один негласный закон своими встречами. Тэхен проводит носом по шее, замолчав на долгие секунды. И наконец произносит — шепотом, прямо в ухо. — Мы — правильные. Я чувствую. Но не успевает Чонгук ответить, даже дернуться или развернуться, как из-за угла выходит тень. — Надеюсь, помешал? — тон смеющийся, словно после удачно выполненного розыгрыша, когда его не поймали. Чонгук даже не удивляется, что это именно Соджун. Выйдя на свет, тот это лишь подтверждает. Тэхен за ним и не шевелится — продолжает стоять, прижимая Чонгука спиной к себе; лишь цокает на чужое появление и полностью игнорирует его очередную подколку. — Совершенно нет. Что-то хотел? Соджун наигранно в разочаровании вздыхает и встает рядом, не обращая внимания на их объятия, в которых Чонгук окаменел и лишь Тэхен еще приводит его в чувство поглаживаниями рук и живота, а после прикуривает, выпуская густой дым. Дурная привычка. Тэхен, по видимости, считает так же, толкая того локтем в бок, отчего Соджун закашливается. Смотрит недовольно, но делает шаг в сторону, чтобы дым их не касался. — Гостевая спальня готова, сир, — выделив последнее слово, говорит он. И смотрит на них с хитрым прищуром. — Или надо было на две персоны? Тэхен толкает его в бок снова, еле доставая, на что Соджун начинает несдержанно смеяться, едва не пуская дым носом, словно дракон. Чонгук на их потасовку лишь закатывает глаза, откидывая голову назад, на плечо Тэхена, и расслабляется. Будь кто другой — шума бы не избежать, но это Соджун, который друг Тэхена и не враг Чонгука, а значит и пусть, можно выдохнуть на конец дня. Что будет после — будет после. Но то, что происходит сейчас, в этот миг звездной ночи, стоит всего. И возможно, будет стоить всего.