Нити

      В море не бывает тихо. Необъятная синяя грудь Эйвы вздымается и опускается, двигаясь в такт её могучему дыханию, простираясь насколько хватало глаз. Матаи’аоуераи, ветер, на крыльях которого еще совсем недавно они прилетели сюда, не замолкал никогда, донося до чуткого уха того, кто умел слушать, литанию трепещущих вздохов и выдохов живой планеты. Оскалив пенные зубы, сейши неустанно атаковали прибрежный песок, пытаясь выхватить зыбкую почву прямо у него из-под ног, но Нетейам был слеп и глух к их тщетным потугам. Сейчас он видел перед собой не извечное творение Великой Матери, но коварную и безжалостную стихию, прибравшую к рукам его брата — сначала сердце, потом душу, а теперь ещё и жизнь. Даже тело, и того не оставила. Она… —…ничего мне не оставила, — едва шевельнулись сухие губы, чтобы затем поджаться в испуге. В море никогда не бывало тихо, но зато тишина распирала его изнутри, давила на виски и стенки черепной коробки, вынуждая дышать мелко, поверхностно — совсем не так, как его здесь учили. Но Нетейам боялся спугнуть её. Потому что знал, что за её плотной завесой его ждут панические вопли раненных и умирающих, грохот взрывающегося корабля и скрежет металла о металл, роковой стрекот винтовки и едва слышное, надломленное: «Я хочу домой». — Я не знаю, — непрошенные слова жгут язык и мысли привкусом металла и соли из невольно прокушенной щеки. Как облако родной крови в морской воде, казавшейся почти чёрной в свете мигающих аварийных огней. Его дом до рождения и после смерти, потухший очаг которого был холоден и неприветлив. Если закрыть глаза, он почти слышал его рев… — С кем ты разговариваешь? Застигнутый врасплох, Нетейам резко оборачивается, припадая к земле. Хвост яростно хлестнул его по бокам, но эта вспышка ярости проходит столь же быстро, как и появляется, стоило ему признать в долговязой фигуре перед собой Ао’нунга, невольно отступившего на шаг. Нетейам медленно выпрямился и тоже сделал шаг назад, обхватив себя руками за плечи, будто стараясь удержать от необдуманных действий. Бледные глаза по-звериному настороженно проследили за каждым его движением, остановив свой взгляд где-то на уровне ключиц. Будто он был необузданным икраном, которому нельзя было смотреть в глаза. — Если ты хочешь… — начинает Ао’нунг, и одновременно с ним: — Ни с кем, — выпалил лесной на’ви, отвечая на предыдущий вопрос, в надежде тем самым избежать появления новых. Он предостерегающе, и в то же время немного стыдливо жмет уши к голове, когда меткайинец все же поднимает глаза, глядя на него с недоверием. Нетейам отворачивается. Он знает, что тот скажет, но не хочет этого слышать. Как знает, что его брат теперь с Эйвой и что он не исчез бесследно, но пока просто не может, не хочет этого принимать, изо всех сил заглушая воющую внутри тишину ритмичным плеском волн, свистом ветра в ушах и мыслями, мыслями, этими бесконечными мыслями… Он падает коленями в песок, не размыкая защитного кольца рук вокруг своих плеч. Потому что ему кажется, будто это единственная вещь сейчас, что ещё держит его здесь, в этом теле и в этом месте. Что стоит ему ослабить хватку, как его смоет приливной волной, унесёт с первым же прорывом ветра, ведь, как известно… Море даёт, и море забирает Вот бы оно забрало с собой и всю его боль. Он почти не вздрагивает, когда странно молчаливый Ао’нунг опускается рядом, протягивая ноги навстречу прибою. Не поворачивая головы, Нетейам все же смотрит в его сторону украдкой, пробегаясь взглядом от головы до пят. Они странные, эти его ноги. Неуловимо уплощенные, будто Эйва изначально желала даровать ему хвост, но в какой-то момент передумала. По сравнению с его, лодыжки Нетейама казались тонкими, будто молодые веточки, и столь же хрупкими. Сожмешь покрепче — и переломятся. Так вот, как, должно быть, чувствовал себя Паук все это время, живя в месте, где ребёнок даже вполовину младше него был с ним одного роста… Сердце в груди тяжело ухнуло, и сжалось. За эти дни он ни разу не видел своего названного брата, а тот, в свою очередь, упрямо избегал встречи с ним, будто… боялся его реакции. Нетейам и сам себя боялся, но по совершенно другим причинам, а чужой страх лишь добавлял свинцовой тяжести тому грузу вины, что уже покоился на его груди. Не уберег. Не уследил. Казалось, будто ещё немного, и тот утянет его на дно. — Где Паук? — прянув ушами от собственной резкости, он лишь упрямо сжимает зубы и ждёт, сверля взглядом чужой покатый профиль. Ао’нунг наморщил нос, подставляя лицо соленым брызгам, будто силясь вспомнить, о ком идёт речь. — Это ты о вашем домашнем tawtute? — в конце концов, пренебрежительно бросил он. Но, коротко глянув на лицо лесного на’ви и встретив там воистину убийственное выражение, закатил глаза и все же соизволил добавить: — Не знаю. Бродит где-то по деревне. На вид живой. «В отличие от твоего брата», — повисло между ними невысказанное, запретное, чего никто не решился озвучить вслух. Это позволяло тишине внутри него только расти и шириться, как вечно расширяющаяся Вселенная в рассказах Норма. Вселенная без Ло’ака. Нетейам сглотнул колючий ком в горле, и на какое-то время между ними все вновь стало тихо. Затем Ао’нунг вздохнул. — Тсирея пошла с ними, — будто нехотя признался он. Ухо лесного на’ви дернулось в его сторону, потревожив косички, что с глухим стуком костяных бусин ударились друг о друга. Нетейам промолчал, потому что ему нечего было на это сказать. Сама мысль о том, чтобы вновь увидеть брата, но уже внутри Эйвы, была для него невыносима, и он знатно поссорился с матерью, когда отказался сопровождать их с отцом в Бухту предков. — Прошло уже двадцать дней, но она по-прежнему плачет по ночам, когда думает, что все спят и её никто не слышит, — безжалостно продолжил меткайинец, зарывшись пальцами ног во все ещё тёплый внутри песок. — А когда она поёт, жизнь вокруг замирает, будто они действительно были… — Хватит, — оборвал его Нетейам, резко взмахнув хвостом. Чёрная кисточка чиркнула по чужому плечу, но Ао’нунг даже бровью не повёл, вперив взгляд своих бесцветных рыбьих глаз в лесного на’ви, отчего тому, несмотря на гнев, стало немного не по себе. — Ты тоже страдаешь, — без обиняков припечатал его меткайинец. — Просто не позволяешь себе в этом признаться. Делаешь вид, что все хорошо, когда на самом деле все… — Какое тебе вообще до этого дело?! — расцепив кольцо рук, Нетейам упер кулаки в песок между ними, всем своим корпусом поворачиваясь к собеседнику. Крошечные обломки морских раковин скользили между пальцев, больно впиваясь острыми гранями в нежную кожу, и он ударил по песку хвостом в бессильном раздражении. Ао’нунг продолжил спокойно и пронизывающе на него смотреть, и чужая непоколебимость его неимоверно взбесила. Как смеет он?! Приблизив свое лицо к чужому, худому и скуластому, Нетейам гневно выплюнув то, что давно уже вертелось на языке: — Если ты вдруг забыл, мы с тобою не друзья, — угрожающе сверкнул золотом глаз он. — И никогда ими не были. А моего брата ты ненавидел… — Нет! Нетейам аж отпрянул от того, сколь резко ему возразили. Ао’нунг и сам выглядел удивлённым, мазнув хвостом по песку в нерешительности. По его лицу прошла странная судорога, похожая на… вину? Сожаление? Не разобрать. — Нет, — уже спокойнее повторил он. — Поначалу он мне действительно не нравился, это правда, ведь он положил глаз на мою сестру. Его губы скривились, обнажая острые клыки, но как-то совсем беззлобно. — То, что он сохнет по ней, было так же очевидно, как и то, что вода в океане солёная. Все видели это, как видели неправильное количество пальцев на его руках и высокий лоб, унаследованный им от демонов. Я не мог этого просто так оставить. Но потом… У Ао’нунга был такой вид, будто он пытался проглотить моллюска вместе с раковиной, а не выдавить из себя пару добрых слов. Со столь близкого расстояния Нетейаму было хорошо видно, как под светло-лазоревой кожей на его челюсти ходили желваки, пока тот собирался с мыслями. — Потом он зачем-то пошёл, и взял всю вину на себя за тот случай за рифом, — меткайинец возмущённо взмахнул хвостом, но, бросив на собеседника косой взгляд, быстро стушевался, уставившись в песок. — Я не ждал от него подобной доброты, и тем удивительнее было получить её, без каких бы то ни было условий, без явных причин. И я… я был ему благодарен. Видит Эйва, я был готов простить ему даже Тсирею, если бы не… Поморщившись, он как-то беспомощно взмахнул рукой, словно пытаясь разом охватить этим жестом всю ту невыразимую полноту стечения обстоятельств, которая привела их обоих сюда. На этот заброшенный пляж. Нетейам прекрасно понимал его состояние, а потому, когда безволосый кончик плоского хвоста в отчаянии дернулся, его собственный в порыве симпатии дернулся в ответ. — Я не был с ним близок, — выдавил из себя в итоге рифовый на’ви, опустив уши в непривычном жесте уязвимости. — И этого уже не исправить, но что я могу сделать, так это помочь его брату… если тот мне позволит, — в конце концов твёрдо закончил меткайинец, заглянув Нетейаму в глаза. Его собственные слабо опалесцировали в ночных сумерках, когда голубоватый отраженный свет Полифема падал на них под прямым углом. Лесной на’ви внезапно для себя решил, что пусть они все ещё были невыносимо светлыми, они все же не были рыбьими. В них не было ни пустоты, ни сопутствующего равнодушия. А ещё они были слишком близко. Нетейам медленно отстраняется и садится, подтянув колени к груди и для верности обернув их хвостом. Он все ещё сидит слишком близко, но жар чужого тела приятно греет плечо, а прохладные воды лагуны ласково лижут стопы и кончик хвоста, попавшие в полосу прибоя. Это… странно успокаивало. Как и компания кого-то, с кем его не связывало общее горе, но кто знал достаточно, чтобы понять его. И, более того, хотел помочь. — Я знаю, со стороны так может не показаться… — поддавшись секундному порыву, зачем-то признается Нетейам. — Но внутри я весь плачу. Тяжесть, поселившаяся в груди вот уже почти месяц назад, немного отступила, и даже страх перед чужой реакцией не смог заглушить чувство внезапной бурлящей лёгкости. Лесной на’ви с вызовом посмотрел на собеседника, слегка вздернув подбородок. Ао’нунг же в ответ на его признание не усмехается, а только серьёзно кивает, будто он действительно понимает, о чем идёт речь, и в этот момент его вытянутое лицо кажется по-взрослому суровым и усталым. Тени широкими мазками легли под высокие скулы, стекая по опущенным бровям во впадины глазниц, отчего tanhi на его коже, казалось, вспыхнули только ярче. Их было немного, меньше, чем даже у маленькой Тук, но в то же время они обладали необычайно чёткой симметрией, визуально сближая широко поставленные глаза и сужая переносицу. Делая его лицо… гармоничным. Почти красивым. Осознав, что он уже слишком долго на него пялится, Нетейам моргнул и отвёл глаза. — Зачем тебе мне помогать? — устало спросил он. — Я ведь тоже от крови демонов. На моих ногах пять пальцев, у меня нет острых клыков, а мой нос слишком узкий для настоящего на’ви. Обида на жестокие слова Тса’хик подняла свою уродливую голову внезапно и без какого бы то ни было предупреждения, застав его врасплох, но потерянный под водой воздух назад не воротишь, как говорили в клане Меткайина. Нетейам нерешительно взглянул на Ао’нунга, который выглядел так, будто ему незаслуженно дали пощёчину. Но потом его черты вдруг неуловимо разгладились, и он сказал: — Я слышал, как мой отец сказал твоему, что вы теперь тоже Меткайина, когда тот пришёл сказать ему о скором отъезде. Твой брат теперь с нашими предками, а потому отныне ваше место среди нас. Он впервые на его памяти звучал, как истинный сын вождя, и Нетейам смог лишь молча кивнуть, принимая его объяснение. В ответ Ао’нунг вдруг выпрямился и занял уже знакомую позу, в которой Тсирея и Ротксо пытались научить лесных на’ви правильно дышать. Но если они, выполняя упражнения, всегда смотрелись в ней напряжённо и даже неловко, то Ао’нунг с завязанными в узел ногами был полностью расслаблен и будто бы врос всем своим весом в землю. Его массивные руки расслабленно легли на колени ладонями вверх, и он коротко глянул на Нетейама из-под густых чёрных ресниц. — Не знаю, как это делают в клане Оматикайя, — произнёс он без тени насмешки над его происхождением, — но в клане Меткайина в минуты скорби и печали у нас принято петь. Песня исцеляет душу, но если это невозможно, то, по крайней мере, помогает облегчить страдания. Если хочешь, я могу научить тебя. — Я умею петь! — возмущённо фыркнул лесной на’ви, стукнув хвостом по чужому острому колену, почти упиравшемуся ему в бок. Уголки губ Ао’нунга дрогнули. — Я уверен, так — не умеешь, — немного надменно заявил он, из кого-то почти зрелого вмиг превращаясь в уже знакомого самодовольного засранца, каким Нетейам его знал на протяжении всего их знакомства. Это был хороший повод отказаться, и все же... Его слова что-то потревожили в его душе, и Нетейам непроизвольно коснулся своей песенной нити на запястье, а если точнее — её последней бусины. Красный осколок раковины был почти таким же, как тот, что навеки замкнул песенную нить Ло’ака. Та была на несколько бусин короче, чем его собственная, и матери понадобилось всего два оборота, чтобы обернуть её вокруг его связанных рук прежде, чем предать его тело морю и Эйве. Каждого на’ви хоронили с его песенной нитью и заключёнными в ней воспоминаниями. Нетейам никогда ещё так не хотел нарушить какую-либо традицию, как эту в день похорон, оставив нить брата при себе. Чтобы просто… помнить. За них обоих. Когда на самом деле он должен был за них обоих жить. Горло перехватило, и Нетейам смог лишь коротко кивнуть в ответ на предложение Аонунга, который все это время терпеливо ждал его решения. Честно говоря, он не слишком доверял сейчас собственному голосу, но он решил, что даже одна надежда на избавление стоила того, чтобы попробовать. — Слушай, и когда будешь готов, повторяй за мной, — сказал ему Ао’нунг, когда Нетейам наконец поднял на него подозрительно блестящие глаза. В ответ на его лице не дрогнул ни один мускул, и за это лесной на’ви был ему благодарен. — Старайся вдыхать поглубже и дозировать воздух, как при нырке. В конце концов, говорят, будто эту песню сочинили во время великого шторма, который чуть было не смыл Ава’атлу в океан. Нетейам судорожно вздохнул. Первый и последний раз, когда ему довелось пережить шторм в море, он находился на спине икрана — достаточно далеко от бушующих волн, чтобы чувствовать себя в безопасности. И все же он навсегда запомнил пенистые буруны, неутомимо бьющиеся о скалы со слепым неистовством всей водной стихии, взметая в воздух облака ледяных слепящих брызг. Отец рассказывал ему, как во время Великой битвы в критический момент Эйва пришла на помощь на’ви, обратив саму природу против небесных захватчиков. Он, однако, ничего не говорил о том, как на самом деле страшен был её гнев, и тот давний шторм казался ему его воплощением. — Слушай, — повторил Ао’нунг и прикрыл глаза, вдруг прекратив всяческое движение. Будто и сам обратившись вслух. Когда спустя несколько мгновений так ничего и не произошло, а губы меткайинца даже не шевельнулись, Нетейам недоуменно моргнул. Он хотел было уже нарушить тишину, как вдруг услышал — звук. Вернее, гул. Поначалу тот почти сливался с шелестом моря и ветра, но по мере нарастания собственной мощи, он отделился от естественных шумов природы и, более того, вошёл с ними в резонанс. Завороженный, Нетейам наблюдал, как Ао’нунг начал плавно покачиваться в такт производимой им мелодии, и хотя губы его все ещё оставались плотно сомкнутыми, воздух вокруг него буквально сотрясался от чудовищной вибрации, зарождавшейся где-то в недрах его груди. Мощная диафрагма, которую лесной на’ви особо отметил ещё при их первой встрече, как будто стала ещё шире, а на светлой шее вздулись жилы, словно звук переполнял меткайинца изнутри. Но самое удивительное, что вынудило Нетейама буквально задохнуться от невольного восхищения, было то, как начали мигать и меняться tanhi на чужом теле, которых вдруг стало неизмеримо больше, чем прежде. Их мягкая пульсация вторила колебаниям бессловесной мелодии, то затухая, то разгораясь с новой силой, и в сочетании со звуком она производила воистину гипнотический эффект. Нетейам и сам не заметил, как занял позу, зеркальную положению Ао’нунга, и начал покачиваться вслед за ним. Его голова вдруг стала чарующе пуста и свободна от мыслей, ибо все место в ней отныне занимал звук и мерцающий свет. Позабыв и о своей печали, и о своём страхе, он без колебаний присоединил свой более высокий голос к чужому, чувствуя, как неуловимо меняется мелодия, становясь глубже, полнее. Из состояния транса его вывела кривоватая улыбка, скользнувшая вдруг по губам меткайинца, что внезапно распахнул глаза и посмотрел прямо на него прежде, чем открыть рот и позволить накопленному напряжению вырваться наружу вместе с первыми словами песни: Te ararau o Eywa E rere ki te papaurunui Te ararau o Eywa E rere ki te papaurunui Te ararau o Eywa E rere ki te papaurunui Te ararau o Eywa E rere ki te papaurunui Голос Ао’нунга вздымался и опадал, подобно исполинским волнам на границе рифа, что свирепо бились об окаменевшую твердь вздыбившихся лавовых потоков, будто поднятых самой Эйвой на защиту мирной лагуны от бескрайних просторов открытого океана. Слова были просты, и вместе с тем непонятны, словно Ао’нунг говорил на на’ви задом наперёд, но на тот момент Нетейама это не смутило. Он легко и твёрдо вторил ему уже на втором подходе, и их голоса в какой-то момент слились воедино и ещё долго дрожали над водной гладью, перекрывая собой даже шум прибоя. Когда последняя нота отзвенела, Ао’нунг опустил голову, но вместо того, чтобы хотя бы ненадолго перевести дыхание, вновь начал гудеть и ритмично раскачиваться, наращивая былое напряжение, и на этот раз Нетейам почти не отставал от него. Однако по мере приближения крещендо, он вдруг понял, что ему с трудом хватает… вообще не хватит дыхания. Песни его родного клана не требовали от него владения дыхательной техникой на столь высоком уровне, и он будто снова вернулся в свой первый день в клане Меткайина, пытаясь угнаться за своими невольными «учителями». Только на этот раз все было иначе, и Ао’нунг не скрылся в коралловом лабиринте, лениво вильнув мощным хвостом, а остался плыть рядом с ним, замедлив ритм песни до комфортного для лесного на’ви уровня. Нетейам благодарно улыбается, и словно в ответ tanhi на чужом теле полыхнули ярче, не прекращая, однако, своего завораживающего танца. Ао’нунг не закрывал больше глаз, глядя светло и пронзительно, пока ожившие звезды на его теле вторили тем, что плавали в водной глади океана, легко колеблясь от малейшего дуновения ветра. В рифового на’ви будто вселился морской дух, и перед таким Ао’нунгом было не стыдно испытывать трепет, и им нельзя было не восхищаться. И Нетейам смотрел, жадно впитывая в себя это зрелище, ибо сомневался, что когда-нибудь сможет сам научиться чему-то подобному. Сердце в его груди билось гулко и медленно в унисон с чужим, вторя ритму самой Эйвы, будто он вновь оказался в утробе матери, где единственным звуком был стук её сердца и шум её крови, замененный сейчас на шуршание песка и плеск волн у самых его ног. В этот раз Ао’нунг не стал подводить мелодию к кульминации, и его переход от вокализа к собственно пению произошёл быстро и гладко, как нырок в воду без плеска. Tahora nui ātea Te manawa o te moana Te mauri o Eywa Eywa whakamautai Eywa whakamautai Tūtara Kauika He poutiriao Te wai o Eywa Te wai o Eywa Te tangi a te tulkun He tohu nō aituā Te mau a Eywa Te mau a Eywa Eywa whakamautai Последние слова песни были произнесены так тихо, что прозвучали скорее молитвой, украденной с губ невесомым поцелуем ветра. Ещё несколько раз мигнув, tanhi на теле Аонунга медленно угасли, возвращаясь к своему слабому, мерному сиянию, но умиротворение, разделённое на двоих, никуда не делось, наложив на лица двух юных на’ви печать несвойственной этому возрасту безмятежности. Нетейаму стоило большого труда развязать затекшие в непривычном положении ноги, после чего он с удовлетворенным вздохом протянул их в сторону ринувшегося ему навстречу моря. Откинувшись на руках, он случайно придавил ладонью кончик хвоста Ао’нунга, что с лёгкой усмешкой наблюдал за ним из-под полуприкрытых век с видом человека, только что пробудившегося от глубокого сна. Всю полноту очарования момента можно было понять хотя бы по тому, как никто из них не испугался случайного контакта и не поспешил отшатнуться в сторону. Разлившаяся по венам нега была слишком сильна. — Ты ведь ничего не запомнил, skxawng, — даже ругательство в устах Ао’нунга прозвучало беззлобно и как-то лениво, можно сказать — дружелюбно. Нетейам склонил голову, пряча улыбку за упавшими на лицо густыми косами. — Это значит, что нам придётся спеть вместе ещё раз, — сказал он, игриво стукнув рифового на’ви по плечу хвостом. — К тому же, я практически ничего не понял из того, что ты пел. Что это был за язык? Вместо ответа Ао’нунг сперва осторожно вытянул хвост из-под чужой руки и растянулся на песке, словно сытый палулукан. Его голова впервые оказалась ниже уровня глаз лесного на’ви, и тот с интересом для себя отметил, что волосы на затылке меткайинца удерживал не шнур или гребень, а прихотливо извитой кусок коралла. — Это был на’ви, — подперев щеку рукой, лениво пояснил Ао’нунг. — Просто его песенный диалект. У нас его немногие знают, но моя мать Тса’хик, а потому она научила меня понимать его слова, как научила их правильно петь. — О, я слышал о таком, — Нетейам заинтересованно навострил уши. — В моём клане многие песни утратили свой первоначальный смысл в погоне за благозвучностью, и теперь разве что бабушка знает, о чем они… Его вдруг будто молнией пронзило озарение — Мо’ат ведь ничего не знала о том, что случилось! А впрочем… бабушка была Тса’хик, и её связь с Эйвой была достаточно сильна, чтобы та могла ей все рассказать. Возможно, даже сам Ло’ак… — Эй! — из задумчивости его вывел резкий окрик и последовавший за ним болезненный тычок под ребра. В какой-то момент Ао’нунг успел вновь оказаться напротив него, и теперь раздражённо обмахивался хвостом. — Только попробуй вновь начать хандрить, лесной! — предупредил меткайинец, опасно сузив глаза. Нетейам виновато прижал уши. От былой атмосферы безмятежности не осталось и следа. — Прости, — просто сказал он, и этого на удивление оказалось достаточно, чтобы Ао’нунг недовольно фыркнул, но вроде бы успокоился. Решив его отвлечь, а заодно и себя, Нетейам спешно спросил: — Что означала та песня? Она ведь посвящена Эйве? Меткайинец пожал плечами, но нервно подёргивать кончиком хвоста перестал. — В ней поётся о том, что воды всех земных рек так или иначе возвращаются в океан, лоно Эйвы, — наконец, медленно произнёс он. — В ней мы восхваляем её, как владычицу моря, давшего нам дом, а также говорим о её избраннике и легендарном тулкуне, Тутара Кауика, что остановил кровопролитные междуусобицы между нашими духовными братьями и сёстрами. Нетейам слушал, затаив дыхание, потому что одно дело было слушать и петь, не понимая слов, но совсем другое — делать это осознанно. Это напомнило ему об ещё одном вопросе, который мучил его с самого начала. — Ты знал, что светишься, когда поешь? — выпалил он, тут же смутившись кривоватости собственной формулировки, когда меткайинец в ответ закатил глаза. — Это трудно не заметить, когда ты делаешь это осознанно. Нетейам недоуменно опустил уши. Он никогда не слышал ни о чем подобном. — Так ты умеешь… что же, управлять своими tanhi? — И да, и нет, — уклончиво ответил Ао’нунг, и лесной на’ви не решился дальше его расспрашивать. К тому же, после пережитого эмоционального подъёма его неимоверно клонило в сон, и он часто-часто заморгал, пытаясь подавить рефлекторно возникший от одной мысли о сне зевок. Стоит ли говорить, что он с треском проиграл эту битву, широко зевнув и обнажив все имеющиеся зубы. В том числе свои практически редуцированные клыки. Хмыкнув, Ао’нунг поднялся с места, лёгким движением хвоста смахнув с себя налипший песок и окатив им лесного на’ви, чьё раздражённое шипение вызывало у него лишь самодовольный оскал. Вот же ж… Skxawng. Вытряхнув последние песчинки из волос, Нетейам тоже поднялся, после чего они оба замерли в нерешительности друг напротив друга, точно два хищника, случайно встретившихся на нейтральной территории. На лице рифового на’ви застыла знакомая нейтральная маска, которую Нетейам хорошо знал, но почему-то именно сейчас по-особенному возненавидел. Он, однако, понятия не имел, как заставить того вновь её снять, и даже его всегда такой подвижный хвост замер за спиной, изогнувшись напряжённой дугой. Как ни странно, это был Аон’унг, кто первым прервал звенящую паузу. — Приходи завтра к моему маруи, — сказал, нет, приказал он ему нетерпящим возражений тоном. — Я собирался плести сети и, думаю, с этого мы и можем начать твоё обучение. — Обучение? — тупо переспросил Нетейам. — Чему? — Нет, ты все-таки skxawng, — закатил глаза меткайинец, положив руку ему на плечо и слегка встряхнув. — Петь, разумеется. Сеть нельзя сплести, если ты не умеешь петь, а без умения плести сети ты никогда не станешь полноценным членом клана. — Я… не знал? — Нетейам ощущал себя совершенно потерянным. Ему никто не говорил про сети, и даже не упоминал, что умение плести их это нечто важное для его жизни здесь. — Представляю, — Ао’нунг посмотрел на него почти с жалостью, хотя не имел на это никакого права, ведь это был его провал, как учителя. — Ты был слишком занят… другими вещами. Он красноречиво окинул взглядом заброшенный пляж, и растерянность лесного на’ви быстро сменил приступ уже знакомого гнева. — У меня были на то причины! — огрызнулся он, стряхнув чужую руку, но Ао’нунг лишь продолжил бесстрастно глядеть на него. — Я знаю, — только и сказал он. — Не забудь, завтра утром, у меня. Я поговорю с матерью, думаю, она не будет против. На этой загадочной и пугающей ноте он развернулся и направился обратно к деревне, путь к которой лежал вдоль берега. Видимо, мысль о том, что ему могли отказать, даже не посетила его голову, и это… уже почти не удивляло. Нетейам проводил его взглядом, и опомнился только, когда тот почти уже дошёл до подножия первых исполинских корней. — Ао’нунг! — крикнул он ему вслед, и тот, будто нехотя, обернулся. Нетейам в ответ прикоснулся кулаком правой руки сначала ко лбу, а затем костяшками к подбородку. За время своего пребывания здесь он успел выучить не так много слов из подводного языка жестов, но это слово было одним из первых, которое им показала Тсирея. Жест, означающий «спасибо». Ао’нунг ответил пассом, означавшим, по всей видимости, нечто среднее между «не за что» и «да пошёл ты». Нетейам тихо рассмеялся, и лишь когда тот скрылся из виду, повернулся обратно к морю, что за время его пребывания здесь успело подуспокоиться, и теперь едва-едва колебалось, будто тоже преисполнившись сонной истомы. Глядя на него и прижимая ладонь к уголкам все ещё подергивающихся губ, Нетейам поклялся себе, что обязательно придёт завтра на этот урок пения. И что перестанет избегать родителей и сестёр, и как только представится подходящий случай, навестит Святилище, пока Ло’ак не устал его ждать и не решил слиться с Эйвой или стать одним из Атокирина… Мысль о том, что его своенравный младший братец может превратиться в посланника Великой Матери и в перспективе стать одним из Древ Души, вынудила его совершенно непочтительно фыркнуть. Глухо звякнули бусины, когда он убрал мешающиеся косички за ухо, медленно направившись в обратный путь, идя по следам, оставленным Ао’нунгом. Младший отпрыск Ронал и Тоновари оказался не так уж и плох, а то, как он пел… Нетейам никогда не слышал ничего подобного. С самых похорон он был как будто… потерян. Заблудился между небом и морем, будучи не в силах простить одно и вернуться в другое. Опустив руку, он нащупал в небольшом кармашке на своей набедренной повязке камень, которым он собирался дополнить свою песенную нить, когда вина за смерть Ло’ака наконец перестанет терзать его. Но теперь… теперь он придумал для него другое предназначение. Бледно-зеленая поверхность, отполированная морем, красиво поблескивала в рассеянном ночном свете, и, глядя на неё, он вспоминал теперь не свое горе, но как гулко разносился над волнами чужой голос, и как такая же светло-зеленая, как этот камень, кожа будто светилась изнутри, развеяв тоску на его сердце. Te ararau o Eywa E rere ki te papaurunui Te ararau o Eywa E rere ki te papaurunui…