Был жесток его удел.

О, какая это была радость! Сына приняли на службу Бонапарта! Только вот длилась эта служба недолго. Мальчишка рос, а силы в нем будто бы не прибавлялось. Сколько раз он падал с лошади, ронял посуду, болел… И разве нужен Наполеону такой болезненный слабак? — Смотри, Герберт, этот мальчик младше тебя на два года, а уже вон как на лошади скачет! И было так обидно, ведь он правда старался! Старался не болеть, старался крепко держаться за упряжку, учиться усерднее. Не разочаровывать ни Господина, ни отца. Не вышло. Всего три года службы, и десятилетнего мальчишку выкинули из дворца. Кажется, на всю жизнь он запомнит и тяжелую руку отца, и этот страшно-разочарованный взгляд матери. Он был позором. И семьи, и себя самого. Клеймо. Кто же теперь возьмет к себе такого? И все же нашелся один Герцог, даже показался приятным человеком, по крайней мере пока разговаривал с отцом. Денег просил немного, он был идеальным вариантом! Не мудрено, что отец так быстро доверил ему сына. «Не опозорься снова» — почти рычащий, пугающий шепот отца, пропитанный холодом и неприязнью. Он все еще был зол. Служба была совершенно обычной: учеба, охота, прогулки и, иногда, званые ужины. Не так требовательно, как у Бонапарта, и справлялся он получше. Все изменилось так резко и быстро, что он не успел даже ничего сделать. Сын Герцога вернулся домой. Он не был сильно старше Герберта, быть может года нá два. И как он был жесток. Странные приказы, подножки, оскорбления сыпались от него всякий раз, и самое страшное — его отец души в нем не чаял. Просьба отдать ему комнату юного пажа тоже не была проигнорирована, и Герберта переселили в крыло для слуг. Жесткий матрас, крохотная комнатушка, холод и одно окно — вот как теперь выглядела его обитель. Годы шли, мальчишка рос. Молодые дочери Господина хихикали всякий раз, когда видели его, напевали обидные четверостишия. И как же это мешало выполнять свои обязанности! Все просто валилось из рук. Первой страшной ошибкой стала любимая чашка младшей дочки Герцога. Но она ведь сама подставила ему подножку! Он правда старался сохранить вещь в целости! А девчонка еще и истерику устроила, обвиняя Герберта во лжи, будто бы он все выдумал, дабы избежать наказания. Пороли его тогда долго. Мокрые ветки шпарили кожу, мальчишке оставалось лишь тихонько хныкать и кусать щеки изнутри — нельзя было даже вскрикнуть, будет добавлен удар — а потом едва слышно плакать в своей комнатке, закрытой на замок, таково наказание, сегодня он останется без ужина. Это было каким-то началом конца. За каждую ошибку, будь то в службе или в обучении — наказание, в свет его больше не брали, а от семьи Господина то и дело слышались издевки. Тело болело практически постоянно. Но он, наверное, привык..? Каменное лицо, машинальные движения, ноль реакции на все. Оскорбления? Да плевать. Побои? Жгучий страх пробивал изнутри, но Герберт старался, правда старался не показывать его. Позволял себе плакать лишь за порогом своей комнаты, беззвучно и отчаянно. А ничего больше и не оставалось. Шестнадцать лет — и до сих пор паж, к которому относятся как к простому слуге, и так разочарование. Если уйдет, или чего хуже, снова выгонят — не убежать от позора, и не примут его уже никуда. Оставалось одно — терпеть, как бы ни было тяжело и больно. Спина снова ныла, отчего сон был поверхностный, чуткий, словно хрупкий фарфор — одно неверное движение, и он разобьется вдребезги. И было не разобрать, снится ли ему или нет. Этот высокий мужчина, кто он такой? Быть может, Герберт сошел с ума, теперь мерещится всякое? Лишь силуэт, образ, и он пугал. Тень появлялась, исчезала, будто бы это и вправду сон. Впрочем, может это он и был. И, конечно, сказывался недосып, и не выходило концентрироваться ни на учебе, ни в указаниях. Пожилая учительница нещадно кричала на него за допущенные ошибки, обещала все доложить Господину. И так неприятно кололо глаза, будто бы сейчас из них польются слезы, но нельзя, нет, за слабость его тоже могут наказать. Тащить ведро с розгами в тяжелом ожидании стало своего рода ежевечерним ритуалом, и каждый раз он наивно надеялся, что над ним сжалятся, не дадут больше пятнадцати. И так израненная спина большего просто не выдержит.   Главное быть послушным, так? Положить ведро, раздеться, встать на колени. Услышанные шаги отличались от шагов Герцога. То были легкие, быстрые, какие-то другие. Хотелось обернуться, взглянуть, но не смеет, боится, не знает, что ему могут за это сделать. Впрочем, он почти сразу понял, кому они принадлежали, стоило услышать голос, единственный голос, что пугал сильнее, чем Господин. Его сын.   — Как же раздражают твои патлы — он так сильно сжал волосы на затылке, вынуждая повернуть голову, что Герберт еле смог сдержать болезненный стон — Хотя, за них всегда так удобно тянуть..   Его мерзкий смех закладывал уши, слова неприятно отдавались воспоминаниями, как молодой маркиз таскает его за волосы. Но он молчал, изо всех сил старался не реагировать, дабы случайно не разозлить мучителя.   — Посмотри на себя, совсем на девку похож — этот юноша продолжал сжимать ладонью копну длинных волос, свободной рукой замахиваясь мокрой веткой. Удар пришелся на еще не зажившие следы, и от того, чтобы упасть вперед удержало только то, что его волосы держали мертвой хваткой.   Покрасневшую спину нестерпимо жгло уже после пятого удара, и Герберт больше просто не мог. Сын Господина бил сильнее своего отца, будто бы получал удовольствие от тихого похныкивания пажа.   — Ваша Милость! — Герберт не сумел вынести очередной вспышки боли, вскрикивая, в ту же секунду пугаясь собственного голоса. Он правда больше не выдержит, не вытерпит, он готов умолять, готов на все что угодно, только бы его спину оставили в покое, — Умоляю Вас, сжальтесь, прошу, мне не вытерпеть большего!   Хлесткая пощечина.   — Сжалиться, говоришь? — Ничего хорошего тон не предвещал, и тем не менее, его еще не развернули снова лицом к стене, а значит у него будет хотя-бы немного отдыха от этих палок. Юный маркиз наклоняется к напуганному лицу, оскалисто улыбаясь — Что же, так и быть, но ты не думай, что не будешь мне должен.   — Что от меня требуется, Ваша Милость? — голос дрожит, он едва сдерживает слезы. Облегчение приходит всего на несколько секунд, пока не сменяется тянущей тревогой, указание жестокого юноши могло быть каким угодно, и эта неизвестность ужасала. 

 — Лишь помочь мне расслабиться — Молодой маркиз отпускает волосы пажа, присаживаясь на резное кресло. Герберт не понимает, совсем не понимает что от него хотят. Помочь расслабиться? Как? Что он должен сделать? А сыну Господина, кажется, совсем не нравится это промедление, он хватает безвольного, словно игрушка, юношу за предплечье, резким движением двигая его к себе, и когда Герберт оказывается на коленях прямо перед маркизом, когда тот берет его за подбородок, вынуждая приоткрыть рот, медленно доходит осознание. На что же он согласился. Лучше бы принял эти оставшиеся удары, чем… Это. Но и спина болела сильно-сильно, он не был уверен, что выдержал бы еще. А готов ли он на такое унижение? И есть ли вообще у него выбор? Действия маркиза дают ответ на беспомощный вопрос – нет, ему уже просто не позволят передумать. Звук шлевки ремня, следом пуговицы на брюках, и перед лицом Герберта оказывается член другого мужчины. Как же отвратительно. Осознать, что это сейчас окажется в его рту, выходит не сразу. Его снова хватают за волосы на затылке, притягивая ближе — Почувствую зубы – на тебе живого места не будет.   И его буквально насаживают, не давая сделать хотя-бы вдох. Герберт старается, изо всех сил старается не провести случайно зубами, неумело, но хоть как нибудь доставить мучителю удовольствие, в конце концов, от этого зависит его жизнь. На языке противный солоноватый привкус, в ушах звон, перемешанный с тихими стонами маркиза, от которых становилось только хуже. Он толкался прямо в глотку, вызывая нескончаемые потоки слез, лишь изредка отстраняя на несколько мгновений, не давая и нормально отдышаться, и окончательно задохнуться. 

Стоны нарастали, толчки, казалось, становились резче. Ноги пажа уже совсем затекли, на коленях точно останутся синяки. Толчок, другой, и рот заполняется противной белой жидкостью. Герберт смотрит испуганно, будто бы не понимая, что делать. Боится выплюнуть, через силу заставляя себя глотнуть, только бы не вызвать гнев у истязателя. Отстраняется, сразу же начинает кашлять, чуть ли не падая на пол. Сын Господина молча одевается, уходит, оставляя униженного Герберта одного.   Едва закрыв дверь своей комнаты, он валится на пол, больше не может сдержать слёз. Внутри разливается болото отвращения к самому себе. Он ублажал другого мужчину. Он принял семя другого мужчины. Узнал бы отец — на месте бы заколол. Что уж там, он был готов заколоть себя самолично, да нечем. Он порочен, грешен, и ничто его не очистит. Такую грязь не смоет ни одна ванна. Каких же усилий стоило подняться на кровать, и он нарочно проходился спиной по жесткой ткани, боль — это то, что он заслуживает, такой нечистый и мерзкий. 

 И только потом он узнает, что у Господского сына появилось новое развлечение. Засыпалось тяжело. Воспоминания о случившемся мучали, он едва закрывал глаза — перед глазами рисовалась ужасная картинка, во рту будто бы снова ощущался мерзкий привкус. Герберт отвернулся к стене, болезненно морщась, когда спина дотрагивалась до ткани рубахи. Нет, так тоже не получалось уснуть. Ко всему прочему, его не покидало ощущение чужого взгляда на себе, становилось как-то необъяснимо неуютно. Герберт немного привстал и обернулся, мгновенно замирая в немом крике. Посреди комнаты стоял мужчина. Он был ему будто знаком — и да, в голове сразу всплыл образ из его снов. Или это были не сны? Или может он сам не заметил, как заснул. Страх сковывал. Герберт не мог выдавить из себя ни слова, в ступоре смотря на незнакомца в плаще. Стало холодно, и взгляд метнулся к окну — то было распахнуто. Он вздрогнул, то ли от холода, то ли от ужаса. Мужчина подошел ближе к кровати, на что юноша смог только вжаться в стену, жалея, что комната так мала. — Не пугайся меня, ангел — его бархатистый голос раздался как гром, заставляя Герберта ёжиться и чуть ли не дрожать — Я лишь хочу позвать тебя с собой из этого места, поверь, твое предназначение не в том, чтобы прислуживать. — Вы… — он еле выдавливал из себя кусочки слов, его окутывал неконтролируемый ужас — Я не могу, я должен остаться здесь. — Не пожалеешь ли потом? — с каждой секундой этот мужчина пугал все больше, хотелось спрятаться куда угодно, хотелось, чтобы он ушел, но он оставался, продолжал говорить своим непонятно-устрашающим голосом — Я дарую тебе спасение! Спасение… А нужно ли это самое спасение так глубоко падшему человеку? Спасет ли его хоть что-то? И разве он это заслужил? И что скажет отец, если узнает, что его сын мало того, что так согрешил, еще и сбежал в ночи из дома! Он будет вне себя, и ведь убьет сразу же, как обнаружит! Страшно даже представить. Он не готов на такое. — Извините, я.. — унять дрожь в голосе никак не получается, он запинается в словах — ..мне не нужно спасение, я его не заслужил. Прошу, уходите. — О… — На его памяти такое впервые. Он даже не знает как реагировать. Не было еще такого, чтобы жертва не шла беспрекословно за ним. Этот юноша особен, и к тому же ставит себя ниже остальных. Трогательно, конечно, но ледяному сердцу плевать — Я дам тебе время подумать, ангел. И стоило Герберту моргнуть, как мужчина исчез. Может и вправду это было сном? Или галлюцинацией, что создало сознание, дабы отвлечь его от страшных мыслей? Ответа не было. Был лишь воющий ветер, заставивший подняться и закрыть окно. Он не знал, сколько прошло времени до того, как он провалился в прерывистый сон, по итогу просыпаясь где-то к рассвету и не собираясь больше спать — нет смысла.