Был жесток его удел.

Очередное утро встретило перчащей горло болью, синяками на коленях и воспоминанием, которое так хотелось бы забыть. В зеркале больше не отражался простой уставший мальчишка, в нем виднелась только серая тень с мешками под глазами, в вещах, что висят на нем как на пугале. Взгляд не передавал безразличие, как бы Герберт не пытался, скрывать нескончаемый страх и тоску не получалось совершенно.  По улице гулял прохладный ветер, растрёпывая собранные в низкий хвост волосы, пробираясь под дешевую ткань камзола. Герберт толком не спал, отчего холод ощущался в разы сильнее. Сопровождать Господина с его сыном на охоту было, увы, обязанностью, а его собственное желание…да разве оно когда либо ценилось?  Животных было жаль. Они ведь не сделали им ничего, так какой смысл убивать их ради удовольствия? На секунду в голову пришла мысль, что лучше бы он сам получил пулю в живот, а не эти ни в чем не виновные олени, он-то хотя бы заслужил. Такая мысль сразу же пугает, пробивая на легкую дрожь. Герберт смотрит себе под ноги, стараясь быть незаметным, боясь поднять головы, чтобы случайно не встретиться взглядом с Господином или того хуже с его сыном. В голове раз за разом прокручиваются еще свежие воспоминания, от них не отвлекает ни птичье пение, ни шелест листвы. Разве что выстрелы, заставляющие вздрагивать каждый раз, пугая только больше. И как же холодно. — Герберт, — Собственное имя заставляет его поднять голову, рефлекторно сказав «Да, Ваша Светлость?», сразу опуская взгляд. Герцог подходит ближе, — Пора бы и тебе научиться охотиться. В его руку вкладывают тонкий клинок с резной рукояткой. Объяснение, что нужно делать занимает немногим больше пяти минут. Да, со стороны выглядит так, будто его обучают, но Герберт прекрасно понимает: это лишь проверка, хватит ли ему духу зарезать животное. Сами то действия просты, надо лишь заколоть пораненого пулей оленя, ковыляющего мимо. Но сможет ли он?  Раздается очередной выстрел. Герберт видит, как подстреленное животное спотыкается, и где-то внутри становится больно, оно пытается встать, идет, прихрамывая, и сердце юноши сжимается, оно почти рядом, и Герберт чувствует, как его подталкивают в спину.  Что с ним сделают, если он опустит оружие? Оскорбят? Ударят? Отхлестают прямо здесь? Он чувствует два насмешливых взгляда, от этого пробирает насквозь. А если за излишнее сострадание его выгонят? Как же, мужчина и не умеет охотиться, не может проткнуть ножом и так раненое животное, стыд и позор.  Герберт замахивается. Жмурится. Наобум взмахивает клинком.  В пустоту.  Нож выпадает из руки, падает на траву. Горе-охотник опускает голову, ошарашенно смотрит себе под ноги. Не смог. Не прошел проверку. Как в тумане раздается новый выстрел, до ушей долетает брошенное с отвращением “слабак”.  И оленя не спас. — Пошли, будем учить тебя охоте, неумёха — Герберт едва успел отойти от шока, как его потащили куда-то за локоть. С трудом подняв голову, он заметил впереди себя макушку маркиза. И вот теперь стало действительно страшно. Очень вряд ли его будут учить, куда вероятнее очередное изощренное наказание от жестокого юноши. Внутренние органы скручивало тревогой неизвестности, в голове была пустота, и все ровно до того момента, когда его больно припечатали к дереву, задевая еще не зажившие раны на спине, выбивая воздух из легких. Крупная ладонь подняла его голову, распрямила плечи, кладя на макушку что-то небольшое и легкое. — Охотник из тебя никакой, может быть жертва получше будет? И чтоб не дергался. От его смеха становится дурно. Маркиз отходит на несколько шагов, откидывает сумку наземь, знает, что паж не посмеет сбежать, он слишком слаб для этого, слишком напуган и не ослушается. Этот факт позволяет ему медлить, оставляя юношу в страхе. Герберт дрожит. Он бы мог попытаться убежать, но слишком велика вероятность получить пулю. А если маркиз промахнется мимо яблока? Он ведь убьет его! И не узнает даже никто, никто не вспомнит. Или, может, такого он и заслуживает? Смерти в холодном лесу, истекая кровью, быть забытым и растворенным в вечности? Страшно все равно. В голове грохотом отдается стук собственного сердца, дышать становится тяжело. Он пытается руками ухватиться за шершавую кору дерева, видя, как сын Герцога направляет ружье на него. Не наверх, не в яблоко. Прямо в грудь Герберту. На лице замирает ужас, раздается выстрел. Паника. Он дергается, видит, как с головы упало яблоко, сползает вниз, трогает свое тело в поисках раны.  Крови нет.  Только сейчас он осознаёт, что боли тоже не было. Маркиз выстрелил в холостую. Слышится его хохот.  Контроль над телом постепенно возвращается, и Герберт понимает, что сидит на траве на коленях.  И он уронил яблоко.  — Тебе что, тогда так понравилось твое наказание, — за волосы тянут, вынуждая поднять голову — что теперь сам нарываешься? И снова все то, что он пытался забыть, возвращается в голову. Вспоминается в красках, каждый толчок, каждый жест, каждая слеза и попытка вдохнуть. И гадкий вкус на языке, мерзкая белая жидкость, которую от страха пришлось глотнуть. Какой же он жалкий. Испугался сплюнуть, опорочил себя только больше. Вспоминается и немой крик, и рыдания в комнате, и жгучее отвращение к самому себе. — Нет, Ваша Милость — Нет, нет, нет, он не готов на такое снова, это было так.. противно, унизительно, он и так никогда от этого не отмоется, и горло до сих пор першит. Голос срывается на истеричные нотки, и Герберт уверен, он готов умолять, только бы наказание не было таким — Простите, я больше не ослушаюсь Вас.. Это должно хоть немного сработать, да?  Макушку снова сводит болью, странно, как у него еще не выдрали все волосы, так часто за них дергают. Его поднимают, снова припечатывая к дереву. Герберт прикрывает глаза, пытаясь хоть как-то абстрагироваться. Чужие руки его отпускают, и есть несколько мгновений на то, чтобы отдышаться.  Неприятные ощущения пронзают тонкие запястья, заставляя раскрыть глаза. Руки опутывают жесткие веревки, а сердце будто удар от страха пропускает. Он совершенно беззащитен. И, что хуже всего, в таком виде он предстал именно перед этим человеком. Ужас пронизывает, пробирается в каждый уголок сознания, окутывает от макушки до кончиков пальцев ног.  Его руки поднимают наверх, закрепляя об какую-то ветку. На макушке снова яблоко. Герберт дрожит, когда маркиз отходит, из глаз невольно капают слёзы, когда тот заряжает ружье. Вот и конец. Он обречен. Конец его никчемной, жалкой жизни. Никто не будет по нему горевать. Закопают где нибудь в лесу, даже могилы не останется. Такой смерти он и заслуживает. Заслуживает получить пулю в лоб. Быть может, это спасет его от страданий? Спасет от жалкой жизни, от издевок? Часть сознания жаждет приговора, освобождения, другая же — сковывает страхом за собственную, пускай и такую никчемную, жизнь. Страшно, страшно, страшно, и он не в силах с этим бороться. Две стороны воюют между собой в пустующей голове, каждый поток мыслей прерывается противоречием, от этого хочется убежать, прекратить такой пугающий конфликт.  Последний выстрел гремит сквозь пелену, и Герберт будто бы чувствует боль. И сладковатый запах яблочного сока. С губ срывается облегченный выдох, и он бессильно повисает на связанных руках. Шок не дает чувствовать врезающуюся в кожу веревку, и он этому даже рад, а на то, что потом будет очень больно, ему плевать. Сил совсем нет. И страшно представить, что с ним еще могли сделать, если бы не раздался громкий голос Герцога с оповещением, что пора домой.  Сегодня его ждут очередные кошмары. *** Герберт сидит на кровати, обнимая свои колени и кладя на них голову. От слез уже болит голова, он устал. Ежедневное унижение ломает его на маленькие крупицы, а внутри разливается ощущение безысходности, какого-то тягучего отчаянья. Сознание плывет, и полумрак в комнате тому способствует. Он скользит взглядом по комнате, и в голове почему-то рисуется тот образ, что недавно к нему являлся. Все еще было непонятно, было это сном или явью, кто этот мужчина и вообще, как он попал в комнату?  Прошедшие дни сдавливали все внутри. Хотелось кричать, рыдать, рвать на себе волосы. Одна маленькая частичка сознания кричала о том, что нужно бежать отсюда как можно скорее, но он давил ее, не разрешая себе даже думать об этом. Он больше не смеет всех разочаровывать. После охоты он почти не спал. Наставленное на него дуло ружья приходило во снах, перемешиваясь с отложившимся где-то в подсознании страшным унижением и с образом странного мужчины, непонятно как пробравшегося к нему.  Немой крик отдается скручивающей болью по всему телу, он невольно напрягается, будто бы пытается уменьшиться, испариться. Все болит, побои, ранки на запястьях дают о себе знать. Тяжело. Все накопленное рвется наружу. Груз из страхов, боли, обид и обреченности давит, прижимает к земле. И так тяжело его сдерживать. Выговориться некому, а это так нужно. Он смотрит на приоткрытое окно, вспоминая высокую тень. Никто ведь не узнает, если он поговорит с пустотой?  — Вас здесь скорее всего нет, но.. — Герберт шумно вздохнул, мысленно смеясь над самим собой: насколько же надо было слететь с катушек, чтобы рассказывать темноте и возможно выдуманному образу о безрадостной жизни — Мне так страшно, понимаете, я не знаю что еще он может мне сделать. Я собственного отца так не боюсь, как его. От этих унижений и наказаний я скоро сойду с ума, мне так больно… Я не знаю что меня ждет дальше, мне придется вытерпеть все, все страшные испытания, чего бы мне это не стоило, я к ним не готов, у меня нет выбора. Понимаете, я позор, позор для всех, я не имею права покинуть это место, я должен быть здесь, не могу снова разочаровать отца. Вы можете считать меня слабаком, но я ведь таковым и являюсь! Не знаю, сколько еще я вытерплю. Необъяснимые слёзы льются из глаз. Но, кажется, становится немного легче. Герберт падает на подушку, ощущая жуткую измотанность. Душевная боль немного утихает, стало быть от озвученного в пустоту стало спокойнее. Поиск положения, в котором ни одна рана не трется о простынь занимает некоторое время, но вскоре сонливость и смертельная усталость берут верх. И разве он узнает, что тот, чьему фантому он выговаривался, слышал каждое слово?