my sweet prince

В гостиной полумрак, едва разбавленный свечением экрана телевизора и желтыми огоньками высоток за панорамным окном. Пахнет домашним ужином, шампунем Манджиро и почти осязаемым покоем. Счастье больше не кажется несбыточной мечтой. Это чувство прячется в мелочах. Оно составляет жизнь. И бывает так, что всё твоё счастье заключается в одном человеке. Голова Майки мирно покоится на коленях Такемичи. Он лежит на боку, а Ханагаки бережно перебирает его волосы, пропускает отросшие локоны сквозь пальцы и совсем не обращает внимание на плазму, что работает лишь в редких случаях, и то фоном. Никто из них не нуждается в маскировке тишины, потому что наедине им всегда хорошо. Молчать вместе и вспоминать о прошлом, плакать и смеяться, наслаждаться настоящим – это счастье, ценность которого не все понимают в двадцать с лишним лет. В их случае любая цифра – условность, но загадка в том, что они даже об этом не думают. Они просто знают, что их счастье не зависит от возраста. Оно в них самих. А мелочи имеют огромное значение, если рядом тот, кто кажется тебе миром. Глубина их связи поражает в самые рандомные моменты. Такие как, например, сегодняшней ночью. Майки просто взбрело в голову взять пульт, включить первый попавшийся канал и без всякого труда найти шоу, от которого Такемичи в своё время тащился. Он безудержно веселился: — Могу поспорить, это спонсор твоей эрудиции. Такемичи не смог удержаться от смеха. Майки был прав. Это немного глупая и переоцененная передача, но обо всём и сразу. Таз информации, который опрокидывают на тебя, не спрашивая: «А надо ли?». Достоверные факты об озабоченности дельфинов сменяют исследования о вреде сахара и его заменителя, а после чередуются короткие сводки об отцах-пингвинах, древних реликвиях и сёрфинге с акулами. Им непринуждённо вещают о расследовании убийства сорокалетней давности, о доме с привидениями и трендовой музыке, которая понравится только глухому. — Не могу поверить, люди и вправду тратят время на это, — зевает Майки и трётся щекой о ногу Такемичи, — Как думаешь, стоит ли быть рабом дивана, чтобы знать, как самцы высиживают яйца? Ханагаки невольно улыбается и рассматривает лицо Майки с такой нежностью, что последний моментально краснеет и пытается спрятаться от него. Это настолько невероятно – видеть его таким домашним, капризным и чувствительным, что почти вызывает боль. — Знаешь, Манджиро… — почему-то шепчет Такемичи, — До встречи с тобой, моя жалкая жизнь протекала именно так. Я даже не замечал, как проходят дни. Несмотря на то, что они казались бесконечными. Майки не отвечает, он немного хмурится, осмысливая что-то. А потом просто берет свободную руку Такемичи и оплетает ею свою талию. Ненавязчиво и нежно, он соединяет их ладони и удовлетворенно улыбается, когда Ханагаки прижимает его ближе к себе. Такемичи – ласковый, спокойный и надёжный, он не торопится, когда дело доходит до прикосновений, даже если ему тяжело говорить о чем-то, он всегда контролирует свои действия. Он не прекращает бережно гладить затылок Майки, виски и лоб, отбрасывая непослушные прядки лёгкими движениями. — Это жалко, но я был воплощением прокрастинации. А ещё… с помощью этого, казалось бы, безобидного ящика… я снова и снова осознавал, как облажался. — Моя кассета? Такемичи вздрогнул; едва заметно, но Майки почувствовал. Он поднял глаза и увидел, как слегка дёрнулся кадык Такемичи, а губы его сжались. — Кассета… это другое, — шепнул он, — Это личное. Потому что я впервые понял, что значит адская боль. Я не просто «облажался». Майки уткнулся носом в ямочку на его колене. — Тогда… что ты имеешь ввиду? — Сначала я узнал новость о гибели Хинаты из дневных новостей. Никто не мог мне позвонить и сказать напрямую, ведь все было упущено в прошлом. Я даже не мог вспомнить ее лица. Пока не переместился. Майки застыл; он чувствовал, как трудно его лёгким и сердцу от странного, рассыпчатого льда, внезапно пущенного по венам. — Вот только… это превратилось в ничто, ведь часть меня умерла, когда я увидел тебя в ночном репортаже. В моем самом страшном будущем… будущем без тебя. Там мне врали, что ты в порядке, — пальцы Такемичи задрожали и медленно скользнули в короткие волосы на затылке, — Я искал тебя, как сумасшедший. И оправдывал себя тем, что должен пригласить на свадьбу. Я был таким трусом, Манджиро. — Нет. Это было смело… — перебивает Майки, не стыдясь своего дрожащего голоса, — ты всегда был смелым. Для меня. — Я трусил, когда доходило до чувств. Когда я понял, что мне проще умереть, чем признаться и услышать от тебя «нет»… я знал, что не могу рассчитывать на взаимность. Я от тебя ничего не ждал. Я не мог желать большего. Никогда не позволял себе, — голос Ханагаки срывается. Майки крепче сжимает его ладонь, бормочет сухими губами: — А я… я ждал. И боролся с этим. Мне казалось, это невозможно: быть с тем, кого люблю. — Мы считали себя проблемами друг для друга. — И ошибались. — Ещё как! Знаешь, что я понял? Я мог взвалить спасение Хинаты на ее маленького брата и отпустить ситуацию. А тебя я отпустить не мог. Тогда я сам толком не понимал, почему. Не понимал, пока тебя не увидел. Я цеплялся за свои старые обещания, боясь признаться самому себе, что ты значишь для меня на самом деле. Я видел в твоих глазах сотни причин остаться, но ты говорил мне быть счастливым без тебя… так жестоко… будто это возможно, — Такемичи стискивает зубы и сжимает руку Майки так крепко, что Сано чувствует лёгкое покалывание. Не только на своей ладони, но и в межрёберной – там, где предполагалось, живет душа. Майки улыбается и снова прячет лицо в коленях Такемичи. Тот продолжает гладить основание его шеи, и, касаясь кончиками пальцев затылка, заставляет его посмотреть прямо в глаза. — Время останавливалось только тогда, когда я видел твою улыбку, — шепчет Ханагаки, — Это всё, в чем я уверен, Манджиро. Я не мог это потерять. Он почувствовал, что сердце вот-вот может перестать биться. Раньше Такемичи и представить не мог, что всё, о чем он молчал, узнает один-единственный человек. Его любимый человек. — Такемитчи… — позвал Майки, — а если бы у нас появилась возможность… ну, снова перемещаться во времени… знаешь, просто так. Без цели. Что бы ты делал, зная, что время безгранично? Такемичи вдруг горько усмехнулся, продолжая гладить Майки за ушком. Чёрные глаза смотрят честно, ласково и, в то же время, испытующе, требуя не менее откровенного ответа. Такемичи коснулся пальцем кончика носа Майки, и тот фыркнул, одаривая улыбкой, от которой замирает сердце, повисает стеклянными иглами дождь, а снежинки замирают в пространстве, как звёзды. — Я бы во всём признался… — шепчет Такемичи, любуясь заалевшими щеками, — Решился бы намного раньше, чтобы увидеть это лицо. Он скользнул большим пальцем по щеке Майки, провёл линию к уголку губ. — Я бы целовал тебя и тут же возвращался назад, чтобы делать это снова, как впервые… — Такемичи наклонился ближе, судорожно переводя дыхание. — Теперь у нас одна жизнь. Я счастлив, что она началась с тобой, Такемичи. И я хочу прожить ее так, до конца… чтобы больше не сожалеть. Такемичи прижался губами ко лбу Майки, а потом прошептал на ухо: — Я тоже. И я хочу вырубить всю технику, чтобы слышать только твоё дыхание, пока я тебя целую. Машинка пикнула, сигнализируя о завершении стирки. Майки расхохотался, когда Такемичи закатил глаза, а потом лизнул его в нос, заставляя замёрзнуть, при этом ощущая палящий зной в груди. — Отнеси меня в спальню, — хрипло потребовал Манджиро. А Такемичи не хотел противиться. Он не мог остановиться до утра. Было глупо тратить время на сон, когда в его руках согревалась мечта, ставшая реальностью. Наяву лучше, чем в мире грёз. Они чувствуют это всегда, но только рядом друг с другом.