Это не...

Сейчас… -Однажды ты убьешь меня. -Судишь по себе? - по привычке огрызается Чуя, переминается с ноги на ногу, подступая к креслу с нынешним боссом портовой мафии. -Нет. Ты верный. Но слишком справедливый. В словаре Дазая Осаму “справедливый” не является похвалой. Скорее оскорблением. Дазай презирает справедливость. Когда к ней пытаются взывать, - в зависимости от настроения, - либо стреляет, либо мурлычет одно и то же: “Справедливость - это оружие, которое может только вредить. Справедливость никого не спасает и не защищает. Хочешь моей справедливости?” Чаще всего у Дазая болтливое настроение. Чаще всего, после этого следуют пытки. Чуя ненавидит эту текучую интонацию, скребущие хрипловатые звуки и ледяной взгляд. Чуе страшно представить, что однажды такой взгляд будет направлен на него. В зал входят люди. Чуя следит за ними внимательно, цепко. С того момента, как боссом стал Дазай, Накахара переквалифицировался в его личного телохранителя - слишком уж многие хотят уничтожить это тело. Включая и самого владельца. - Я твое оружие. Дазай кивает. Ему все равно на вошедших, он полу развернулся и смотрит только на Чую, на его обкусанные губы, на свежий синячок в левом углу рта, который Осаму оставил собственноручно несколько часов назад. За год до… Выбирай, - нежно улыбается он, и Чуя знает - выбора нет. Дазай прижимает пистолет к виску. Его прекрасную беретту 92, смазанную, с полной обоймой и снятую с предохранителя. Он держит пистолет так, чтобы пуля красиво вылетела из противоположного виска, вынося с собой кусок кости, шмат мяса и любую возможность на оказание хоть какой-то помощи. - Нет. Осаму делает вид, что не слышит. Продолжает все с той же ненавистной нежностью. - Я или они. Цели - двое дилеров, отказавшиеся платить и выбранные Мори для “показательного наказания”. Мужчина и женщина, мертвые, распятые на пыльном ковре. Дазай как следует постарался, подошел к делу с творческим вдохновением. Чуя ждал снаружи. Он ненавидел, когда Дазай становился таким. Когда переставал притворяться человеком. Когда с болезненной внимательностью вслушивался в крики боли и мольбы, когда с искаженно искренним удовольствием перерезал чужие глотки и вспарывал вены, когда в направленных на себя после глазах Чуя видел тяжелое возбуждение и голод, видел чистое помешательство, физически чувствовал с каким алчным желанием Дазай ведет взглядом по его шее, запястьям, по траекториям жизненно важных артерий и органов. Чуя уверен: однажды ему придется убить ублюдка, чтобы тот не убил его. И Чуя не уверен, что у него это получится. Чуе в мозг въедается высокий детский крик. Цели были родителями двух девочек-погодок. Информаторы не посчитали это важной информацией. К бизнесу их родительство не имеет никакого отношения. Чуя чувствует как желудок леденеет и скручивает. Он уверен, что его вывернет прямо на месте, когда видит направленное на детей дуло. Он оказывается между напарником и колыбелью за секунду до того, как тот вдавливает палец в спуск. Пуля падает на пол перед грудиной Чуи. Дазай вопросительно поднимает брови, но не сдвигается. Дети за спиной Чуи продолжают рыдать, и этот звук оглушает. Дазай, кажется, не слышит его вовсе. А затем он задирается подбородок со своей всезнающей улыбочкой. - А. Понимаю. Но Чу, ты знал куда шел. Осаму опускает пистолет, но лучше уж смотреть в дуло пистолета, чем ему в глаза. Чуя хрипит: - Они не являются целями. У нас задание только на тех двоих. Дазай пожимает плечами. - Сопутствующий ущерб. Когда истребляешь паразитов, гнездо тоже нужно зачистить. Дазай поднимает пистолет и приставляет его к виску. - Я. Или они. Он выстрелит. Чуя видит это в его черных затопленных зрачком глазах. Он не сможет этого изменить. Даже если закроет их собой, Осаму максимально безопасно прострелит насквозь его тело, убьет детей, а затем потащит Чую к месту эвакуации, по пути с издевательски правдивой интонацией будет спрашивать про состояние его ран. Палец на спуске подрагивает, подергивается в предвкушении, и Чуя отступает. Одно движение, один шаг дается ему с трудом, сравнимым только с использованием Порчи. Отвращение к себе разворачивается ледяным спрутом в желудке, дотягивается до самых кончиков пальцев. У Дазая в глазах, в душе, в сердце пустота, в которой Чуя боится захлебнуться. Его едва не выворачивает от нежности Осаму, когда тот прижимает его к себе, кладет ладонь на затылок, вдавливает лицом в свою грудь. В ухе звенит, полу оглушенный выстрелами, Чуя закрывает глаза, не в силах продолжать сдерживать слезы. Две мертвые девочки за спиной укоряюще сверлят его мертвыми глазами. Намного позже, ночью, когда Осаму будет вжиматься своим жилистым ледяным телом в его горячую спину, Чуя поймет. Поймет, что имел в виду Сакуноске, говоря что причины жить не существует. Все равно, что пытаться найти смысл жизни. Жизнь просто есть. Как дождь. Как смерть. Дазай всегда разный. Чуя никогда не знает, каким он будет в этот раз. Чую тошнит, веки и губы покраснели и опухли от слез, нос забит, а Дазай смотрит на него как на нечто красивое. Желанное. И Чую воротит от этого взгляда, и собственного отвратительного темного возбуждения, которое он испытывает рядом с этим человеком. Дазай несколько часов назад холоднокровно убил двоих детей, перед этим еще час пытал их родителей, а сейчас он вжимает Чую в дверь номера в отеле, мягко ведет губами над линией чокера, вцепившись ему в бедра, большими пальцами водя по косым мышцам. У Накахары даже не стоит - слишком много мыслей и эмоций, истощение от них едва ли не сильнее физического. Чую тошнит, но у него нет сил отпихнуть Дазая. Чуя понимает, давно уже для себя понял, что он никогда не сможет сказать нет, что он позволит Дазаю делать все, что тому придет в больную голову. Что от взгляда ублюдка, от его касаний, да даже от его паршивого голоса, Чуя чувствует себя живым. Накахара оборачивается в ярость и злость, облачается показушной ненавистью, но доспехи его горят под касаниями Дазая. Дазай зажимает зубами и тянет полоску чокера, прихватывая с собой нежную кожу рядом, и Чуя жмурится. Ему почти не больно и даже уже не страшно, но ему хочется проверить кто сейчас с ним - Дазай или Осаму, и хочется поверить что последний. Чуя отличает их - Дазая и Осаму, для него - это разные люди. Целовать Дазая - все равно, что пить отбеливатель. Целовать Осаму - ледяная вода в жаркий день. Об улыбку Дазая можно порезаться; улыбка Осаму полна обожания. Чуя так редко видит Осаму, все чаще с больной надеждой пытается разглядеть его на дне пустого злобного взгляда Дазая. Чуе страшно представить, что может сделать Дазай, если узнает о его мыслях. Вырежет ему глаза? Вырежет глаза себе? Оба варианта кажутся возможными. На щеку опускается ладонь, мягко скользит большим пальцам под нижним веком, и Чуя, ожидающих удара, вздрагивает словно его получил. Дазай ненавидит, когда Чуя отводит взгляд. Осаму никогда его не ударит. Чуя пытается открыть глаза, но на веки тут же ложатся чужие ладони и давят, заставляя откинуть голову назад. Кожу головы колят ногти, вдавленные слишком глубоко. Глазные яблоки быстро двигаются, чувствуя тепло от легкого давления, ресницы щекотят чужие ладони; Чуя протестующе мычит, но его рот накрывает влажным и горячим. Осаму проводит языком по кромке губ, где кожа переходит в слизистую, засасывает его нижнюю губу в рот, длинные пальцы больше не впиваются в скальп, только мягко поглаживают лоб и линию волос, и Чуя невнятно стонет от обострившихся с закрытыми глазами ощущений. Он напрягает мышцы шеи, слышит как напряженно щелкает грудина и ключица, но не может преодолеть давление. Чуя судорожно вскидывает руки, натыкается на бинты, сжимает чужие запястья, цепляясь за марлю обломанными ногтями. Крепко сжимает, напрягая жилы и мышцы, предупреждая чужие движения. Чувствует на щеке и губах чужое горячее дыхание, горький запах алкоголя и пороха проталкивается в ноздри, Осаму хрипло выдыхает ему в рот, так что на языке остается чужой вкус. - Тихо, тихо. Накахара замирает, чувствуя как от перенапряжения дрожит живот, скулит почти беззвучно. - Мне не нравится. Осаму жилистый и тяжелый, давит коленом на бедро, не дает вывернуться, не дает двинуться. - Чиби, мой хороший. Не могу видеть твоих слез. Чуя хочет закричать ему в лицо “так не доводи меня до них!”, хочет уколоть его тем фактом, что это вина Дазая, хочет впиться в чужую вину, вытащить ее наружу, задушить ею. Под ладонями горячо, мокро, колко, влага слепляет ресницы, мажет виски. Накахара бессильно понимает, что до сих пор или снова ревет. Всхлипывает и давится текущими в нос соплями, не в силах дышать от спазма то ли горла, то ли души. Осаму касается губами его подбородка, уголков рта, челюсти, бормочет что-то нежное, что-то утешительное. Слезает с него, продолжая прижимать ладони к его глазам, вжимает в свое тело и позволяет рыдать в собственные ладони. Чуе страшно. Он не видит, но загривком чувствует нежную улыбку. Через многие месяцы, с такой же спокойной, рассудительной нежностью Дазай будет смотреть в глаза испуганному Чуе, подпирая ногой мертвое тело Мори, и произносить такое обезличенное: - Сопутствующий ущерб. Чуе страшно. Он видит мстительное умиротворение в темном зрачке, растянувшемся на всю радужку. Чуя медленно опускается на одно колено, кладет на него ладони и склоняет голову, прячась за полями шляпы. Пришло время для новой клятвы. За полгода до… -Сопутствующий ущерб, - с деланным сожалением выдыхает Мори, и Чуя напрягается, готовый броситься на Дазая. Тот почти не меняется в выражении и позе, но Накахара видит как зрачок стягивается в узкую подрагивающую гневом точку. Чуя успел изучить язык тела напарника до мельчайшего движения. Выражение глаз любовника он изучил лучше собственного тела. Чуя думает, что Мори тоже должен видеть это в глазах Дазая. Но Мори не видит. Или продолжает делать вид, что не видит. Продолжает спокойно сидеть, покачивая ногой, Элис за его спиной продолжает скрипеть фломастером по бумаге. Дазай злится, Дазай в ярости, и Накахаре знакомо это чувство беспомощности и потери, - у него тоже умирали друзья. До встречи с Сакуноске Одой, Чуя не думал, что у Дазая может быть кто-то подходящий под описание “друг”. Такой нормальный, совестливый, честный Ода. Чуя мог бы позвать того выпить, обсудить недавно приобретенную пластинку, может даже сдружиться, будь у них чуть больше времени. Чуя опирается каблуками в пол, готовясь перехватить предназначенный Мори удар, не дать Дазаю натворить простых человеческих глупостей. Как будто в нем может быть хоть что-то человеческое. Дазай медленно кивает и со стороны может показаться, что он согласен со словами босса, согласен с его рациональностью, его тактикой. Чуя задерживается в кабинете босса всего на минуту, но выйдя в коридор напарника не видит. Не видит он его следующие пять месяцев. За месяц до… -Если с этим не может справиться Дазай, то я здесь зачем? У него больше опыта, он гений. Вы сами это постоянно повторяете. Чуя злится уже который раз за месяц на этого человека. Он должен был руководить и вести организацию вперед, к росту. Использовать все возможные ресурсы, но после смерти Оды, Мори отстраняет Дазая почти от всех дел. Если бы подобное случилось с кем-то из подчиненных Чуи, - если бы у одного из его исполнителей погиб близкий друг на задании, - он поступил бы так же. Отстранил, дал время на скорбь и восстановление. Но это же Дазай. Дазай превосходит любого человека интеллектом, и отстает на сотни лет в эмоциях. Эмоции Дазая извращенные, калечные, злые. Ядовитые миазмы скорби Дазая отравляют людей вокруг. Чуя не уверен, что Дазай умеет испытывать хотя какое-то чувство так же, как сам Чуя. Эмоции Дазая всегда ненастоящие, Чуя никогда не знает, что на самом деле происходит у того в голове - он знает только то, что в редкие минуты злости, Дазай смертельно опасен. А все, что делает Мори - это дергает тощий облезлый хвост терпения Дазая, словно проверяя прочность. Чуя знает, что терпения у Дазая нет. - Это не тот случай. Мори улыбается, и Чуя с отвращением давит очередную волну раздражения. Одно это заставляет чувствовать себя предателем. Он поклялся в верности и силе этому человеку. Он не имеет права на такие чувства в его сторону. Но Чуя продолжает оставаться подростком. Ему не нужны ядовитые интриги Мори, ему нужна цель. Разрушающая тьма Дазая может предложить ему ясность. За неделю до… Ночь - хорошее время. Тонкие полосы и острые вспышки боли, а потом - ничего. Он видит, как из пореза выделяется кровь, видит как на глазах распухает поврежденная ткань, но ничего не чувствует. Возможно, если ударить глубже, запихнуть лезвие поглубже, то он что-то почувствует. Что-то поймет. Может, увидит то, что видел Ода. Плоть расходится, открывает слой белого и розового. И все, больше ничего. Он завороженно смотрит, но кровь не появляется. - Кровь не ошибается. У Чуи холодеют кончики пальцев, во рту резко оказывается слишком много густой слюны, которую он порывисто сглатывает, чувствуя горький спазм где-то у основания языка. Живот скручивает холодом, так что самому парню хочется развернуться и как можно быстрее покинуть чертову комнату. Уйти, уйти, уйти от этого плотного запаха крови, от этих прерывистых певучих высоких звуков, - звуков которые все больше напоминают стоны раненого животного, чем то, что может быть исторгнуто человеческими связками. Дазай поднимает голову и смотрит на Чую, растягивает губы в дрожащей кривой, мышцы рта дергаются, противясь противное его естеству движению. Взгляд у него совершенно пустой, на бледном посеревшем лице красные глаза с полопавшимися капиллярами, с широким зрачком во всю радужку, выглядят дико. Веки опухли, ресницы слиплись от влаги, и это выглядит так, словно парень неудачно накрасился. Чую пугает насколько четко он может увидеть темную синеву вен около переносицы и по кругу глазниц. Он замирает, теряется, перестает видеть человеческие черты в лице напротив. Зрение выдергивает куски - тонкие пальцы вытягиваются в когти, силуэт теряет четкость, ползет по стенам, по полу тень, синие влажные губы в точечных трещинках прокусов, раздвигаются, и Чуя готов увидеть острые клыки и длинный язык, но там обычные, чуть желтоватые от кофе и сигарет, человеческие тупые зубы. У Осаму они прямые, совсем как в рекламе, но клыки сколоты, а на нескольких можно увидеть линии пломб, где зубы были восстановлены. Чуя знает, что это следы не от кариеса. - Кровь никогда не ошибается, - певучее бормотание холодном слизняком скользит по позвоночнику, Чуя вздрагивает и с трудом отводит взгляд от его лица. Дазай пихает пальцы в разрез, скребет короткими ногтями по белому мясу, и лицо у него почти оргазменно конвульсивно дергается, вместе с пальцами поврежденной руки. Чуя почти с облегчением понимает, что мышцы и сухожилия не повреждены. Чуя ищет взглядом нож или резак, чем это придурок себя калечит, но натыкается на слишком знакомый скальпель. Таким орудует Мори, крутя в пальцах во время собраний, и Чуя успел изучить до последнего скола. Это не он, но очень похож. Чуя хочет закричать, ударить Дазая по лицу, вдавить его голову в кафель, заставить кричать, плакать, хоть как-то реагировать, хоть какую-то реакцию, человеческую. Он хочет выбить из этой гениальной башки саму мысль о суициде, выбить все его идиотские идеи, но, кажется, она впаяны, связаны с его гениальность так же прочно, как компоненты крови между собой. Чуя может развернуться. Захлопнуть за собой дверь. Уйти. И через несколько часов узнать о смерти ублюдка. О глупом бесполезном самоубийстве. Может, Чуя даже успеет добраться до города, до своей уютной светлой квартирки. Придется поторчать в пробках, но мотоцикл позволял минимизировать это время. Чуя может гнать с любой желанной ему скоростью, он не может разбиться. Его способность не позволит ему размазаться по асфальту или попасть под колеса фуры. Чуя чертов бог, он может ходить по проводам, по воздуху, управлять физическими материями. Чуя может уничтожать города, потенциально - всю планету. Единственное, чего Чуя не может - это уничтожить собственную беспомощность. Он видит, как Дазай снова заносит скальпель, толкается вперед, пружиня от поверхности, посылает собственное тело вперед с куда большей скоростью, чем может позволить вес семнадцатилетнего подростка ростом полтора метра с кепкой. Кафель рядом с головой Осаму идет трещинами продавливается под весом опирающейся на нее руки, крошится на дно ванны. Чуя выдергивает из судорожно сжавшихся пальцев чертов скальпель, увеличивает его плотность и вгоняет его в стену, так что торчит только несколько сантиметров рукояти. Разжимает пальцы - теперь извлечь его невозможно, только с куском стены. Дазай сидит на дне ванны и только сейчас Чуя видит, во что он одет. На нем окровавленный бежевый плащ, больший на несколько размеров. Грязная рубашка, и затертые на коленях брюки. Теперь, когда он почти вжимается в тело Дазая, он может почувствовать запах немытого тела, ацетона и чего-то еще. Земляного, влажного и страшного. - Какого хрена ты делаешь?! - не может сдержать вопль Чуя, только бы чем-то заполнить дрожащую тишину. Осаму молчит, а Чуя и не требует ответа. Он продолжает посыпать напарника бранью, включает душ, выкручивает синий рычаг и направляет лейку на темную макушку. Парня в ванне обдает ледяной водой, он тонко взвизгивает, дергается, но не может совладать с собственным трясущимся обессиленным телом, несколько капель попадают на одежду и голые предплечья Чуи, и он морщится. Чертовски холодно. Влажное вязкое месиво с одежды и с поверхностей стекает в сток правильным чистым красным. Чуя отстраненно думает, что учитывая кровопотерю и общее физическое состояние, в сознании Дазая держит исключительно его упрямство. - …Спасти себя. Чуя настраивает воду теплее и пропускает, в какой момент Осаму начинает говорить. - Чего? - Люди живут, чтобы спасти себя. Ода это понял. Я тоже хочу понять. Это звучит нелепо, но парень умудряется выглядеть уверенно, даже сидя в грязном, мокром костюме, едва шевеля языком. Чуя думает, что это должно выглядеть жалко. Что такое зрелище должно вызывать у него отвращение. Сакуноске. Всегда дело в нем. Со дна желудка поднимается горячая горькая волна обиды. Ублюдок Дазай, который исчез из жизни Чуи на бесконечные полгода, который не должен был испытывать эту совершенно человеческую скорбь, сидит здесь в грязной одежде мертвеца и скорбит. Чуя не хочет знать где Дазай взял эту одежду. Чуя замечает на запястье Осаму плетеную ниточку и ему становится стыдно. Фенечку подарил Дазаю один из приемышей Сакуноске, и тот весь остаток был задумчив и тих, а затем, отчего-то, исключительно нежен с Чуей в постели. Сакуноске делал то, что не смог сделать Чуя. Он тащил из Дазая человечность, сочувствие, любовь, эмпатию, ничего не требуя взамен. Он выворачивал Дазая наизнанку, заставляя признавать эмоции и чувства. И уже полгода его труп покоится под каменной плитой. Дазай не был на похоронах. Тогда Чуя не понимал почему. Он сам приходит прощаться с каждым, кто значил для него хоть что-то. Дазай даже не удосужился прислать цветы. А теперь он сидит здесь. Без еды, без света, грязные, изрезанный, безумный. Чуя не может вытащить из Дазая ничего, только послушной псиной тыкаться носом в руку и вылизывать ледяные пальцы. Верная уставшая псина. Чуя делает воду теплее, и теперь направляет поток на спину и плечи Осаму. Тот сидит спокойно, не обращая внимания ни на мокрую одежду, ни на свежие порезы, и по выражению его лица невозможно ничего понять. С него станется вскочить в любой момент и броситься в окно. Или на Чую. Сам Чуя считает секунды до того, как придурок отключится, чтобы заняться его порезами. Он не пытается слушать, поддерживает разговор только чтобы не было тишины. - Когда же он это понял? Когда в прошлый раз Чуя застукал этого идиота в петле, тот умудрился не только сопротивляться, но и броситься потом на Чую с кулаками, разбить нос и порвать рубашку. Учитывая прошлый опыт, парень вынес для себя, что помогать эгоистичному ублюдку стоит только тогда, когда он не сможет “отблагодарить” за помощь. - В момент собственной смерти. Его последние слова. Конец предложение звучит совсем невнятно, и Чуя с облегчением понимает, что Дазай, наконец, потерял сознание. Чуя чувствует себя исключительным. Только он видит Дазая, исполнителя Портовой Мафии, демонического гения Портовой Мафии, в таком состоянии, только он имеет право на подобные моменты. Он тащит длинное тело из ванны, раздевает, зашивает, бинтует и относит в кровать. Покрывала нет, простынь грязная, в темных пятнах и Чуя брезгливо дергает губой. Он спал в местах и худших. Но не значит, что ему это нравится. Он укладывает беззащитное бесчувственное обнаженное тело на софу, накрывает собственным пальто и расстилает кровать. Чуя чувствует свербящий внимательный взгляд затылком, но всякий раз оборачиваясь, он убеждает, что Дазай все еще без сознания. Пока он в таком состоянии, Чуя может воспользоваться способностями, хотя бы немного упрощает себе задачу. Долго и счастливо это не про них. Чуя хотел бы. Иногда, такими вот тихими ночами, когда от усталости можно услышать с какой тяжестью сердце гоняет кровь, а от переполняющих мыслей опухают глаза, язык, горло не возможно заснуть, он думает, что хотел бы иметь “долго и счастливо”. Чуя медленно перебирает влажные тяжелые пряди, невесомо ведя короткими ногтями по бледной коже лежащего у него на груди парня, рассматривает шрамы на его ладонях, скулах, бровях. Свет падает неудачно - подсвечивает каждый шрам и неровность, от чего лицо Дазая кажется изрезанной восковой маской. Чуя оставляет ладонь на его щеке, касаясь самыми кончиками сухих губ, чувствуя подушечками пальцев медленное горячее дыхание. Чуя бы мог купить домик в пригороде, может у моря, завел собаку, или двух, вложился в винодельню и каждый вечер садился рядом с Осаму, прижимаясь к его тощим бедрам и наблюдал как в его наконец-то теплых, шоколадных глазах отражаются облака, солнце, волны. И может, Осаму наконец-то улыбался бы ему настоящей теплой улыбкой, с настоящей ласковой нежностью. Чуя никогда никому не говорил про эти нелепые мысли. Никто и никогда не поверит в такого Дазая. Даже сам Чуя не верит. Он закрывает глаза. Что-то касается его шеи, парень молниеносно перекатывается, хватает пистолет и направляет на того, кто рядом с ним. После бессонной ночи и отсутствия нормальной еды, его организм откликается на такую активность тошнотой и головной болью, но Чуя умеет это игнорировать. Лучше уж с головной болью, чем мертвым. Дазай смотри в дуло пистолета и улыбается. Чуя ненавидит эту улыбку-не улыбку. Дазай широко растягивает губы, не показывая зубов, и морщит вверх брови. Вместе с пустыми заплаканными глазами, это выглядит до карикатурного фальшиво. Ребра трещат под напором колотящегося сердце, страх сжигает кончики пальцев, цепко и колко обхватывает затылок, ползет вниз по позвоночнику, и несколько полок за спиной Чуи падают на ковер. Пространство вокруг него подрагивает, еще немного и вода, стекающая по стеклам окна, развернется в обратном направлении. - Давай. Нажимай. Одно движение, и ты победишь. Убьешь своего врага. Партнера. Исполнишь мою мечту. На-жи-май, Чу-уя. Чуе страшно. Его трясет от самого приказа и от того резкого желания его выполнить и последующего облегчения. Он швыряет пистолет настолько далеко, как только может. Да, это не безопасно и расточительно. Глок после этого можно будет только на разборку отдать. Дазай хрипит, цепляется ногтями за впалую грудь, и Чуя не сразу понимает, что тот смеется. Накахара садится на кровать рядом с юношей. Дазай выше его уже на целую голову, а весит столько же, может, даже меньше. Чуя хочет ударить его, но кулак никак не получается убедить сделать это. - Ублюдок. Ненавижу тебя. Дазай обнажен, бледен, с запавшими провалами темных глаз он выглядит мертвым. Мертвая изломанная сломанная кукла на шарнирах с оборванными нитями. Чуя не понимает, что испугало его так сильно всего несколько часов назад. Жалости в нем все еще нет. Он кладет ладонь на одеяло, чувствует тонкую вязь мышц и холод. Дазай молчит. Может, ему нечего сказать, может просто бережет горло, но Чуя сейчас благодарен ему за это. Ладонь Осаму едва ли не в два раза больше его, паучьи пальцы подрагивают даже расслабленные, суставы выпирают изломами, заусенцы и порезы вокруг искусанных ногтей резко контрастируют с аккуратной, жилистой, чуть загорелой ладонью Чуи. Дазай переплетает с ним пальцы и Чуя вздрагивает. Не может живой человек быть таким холодным. Ублюдок, - повторяет Чуя. Чуя просыпается в постели один. Постель неуютная, пахнет пылью, кровью, потом, алкоголем и едва уловимо - Осаму. Дверь заперта изнутри. На столе - в пластиковой упаковке холодные блинчики с творогом. За три дня до… Чуя слышит заглушаемые толщей стен крик. Он узнает эти звериные ноты отчаяния. Дазай снова взялся за работу. Пыточная больше не пустеет. Чуя медленно спускается вниз, почти не касаясь подошвами ступеней, но Дазай все равно узнает, что тот пришел. Дазай всегда его чувствует - затылком, шестым чувством, третьим глазом на затылке, - стоит Чуи появится в одной с ним комнате, на одной улице, как он тут же оказывается в прицеле темных глаз. Дазай откладывает паяльник в сторону, поворачивается и смотрит в глаза Чуи, и на пустом лице появляется искаженная имитация нежности. Нежность. Даже мысленно примерять это слово к Дазаю кажется Чуе чем-то извращенным, но иначе назвать это Накахара не может. Дазай смотрит на него так с первой минуты их знакомства. Сначала Чуя с самолюбивой гордостью принял это за интерес. Конечно, как исполнителю Портовой Мафии, да как хоть кому-то может быть не интересен эспер с такой способностью. Управление гравитацией. Подросток тщеславно наслаждалось этим вниманием. За долгие два года работы с Дазаем и за три месяца секса с ним Чуя успел избавиться и от юношеского тщеславия, и от излишней гордости, приобретя едва ли не старческое смирение и усталое разочарование в людях. За эти два года Чуя научился отличать интерес, с которым Дазай рассматривает искореженные лица пленников, пытаясь решить, как их убить, от оживления, которое возникало во взгляде Дазая где-то на границе со смертью, от увлечения, с которым Дазай продолжал раз за разом физически избивать и морально пожирать Акутагаву, от нежности. Эта лихорадочная нежность, с которой Дазай рассматривал засосы, синяки и укусы, оставленные на теле Чуи, эта мучительная нежность, которая отрывала пальцы Дазая от глотки Чуи и зацеловывала следы его страсти, эта хищная нежность, которая направляла всю больную злость и ревность Дазая на окружение Чуи, но не давала коснуться его самого, эта ненасытная нежность, с которой Дазай взахлеб рычал о том, насколько он жаждет присвоить себе каждую клеточку тела Чуи, пока втрахивал его в любую поверхность. Эта ужасная искаженная нежность давала Накахаре неуязвимость перед кошмаром, который нес в себе Дазай, но и превращала в покорного пленника. - Ты вернулся? Чуя задает вопрос с неуверенной надеждой на отрицательный ответ, на то, что даже после смерти Ода может тянуть из Дазая человечность, проявления которой Чуя застал несколько дней назад. Осаму улыбается без зубов, растягивает губы в тонкую нить, и неожиданно невпопад спрашивает: - Ты же со мной, Чу? Чуя знает, что что-то не так, неправильно, но никак не может распознать, что именно. Раньше они никогда не говорили о чувствах, даже вскользь не касались их недо-отношений, да и место выбрано не лучшим образом. Но это же Дазай. Чуя опрометчиво легко шутит их старую совершенно не смешную шутку: - .Я же твой пес. Мори Огай умирает ночью этого же дня. Чуе страшно. Сейчас… В зал входят люди. Чуя сдвигается еще ближе, касаясь плечом спинки кресла, в котором восседал новоиспеченный босс. Дазай поворачивает голову в их сторону и улыбается. Чуя знает, что значит эта улыбка. Из комнаты никто больше не выйдет. Чуе страшно.